Текст книги "Смута в России в начале XVII в. Иван Болотников"

Автор книги: Руслан Скрынников

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 18 страниц)

Можно заметить, что прямая агитация против царя не имела большого успеха в народе, тогда как насилия со стороны солдат Мнишека вызывали мгновенный отпор. Описывая поимку царскими охранниками на рыночной площади одного из тех, кто ругал царя, К. Буссов ни словом не обмолвился о попытках народа отбить его. Когда Лжедмитрию донесли о случившемся, он приказал пытать арестованного, чтобы добиться выдачи его единомышленников. Но бояре, руководившие допросом, донесли ему, что смутьян болтал, будучи пьян и скудоумен, теперь же, протрезвев, он ничего сказать не может.

Бояре вели хитрую игру. Они сознательно отвлекали внимание самозванца от подлинной опасности, грозившей ему со стороны заговорщиков. В конце концов П. Басманов и сыскное ведомство сосредоточили все усилия на охране поляков и предотвращении столкновений между москвичами и наемниками.

В течение четырех дней Лжедмитрий получил несколько предостережений от капитанов, командовавших придворной стражей.^{22} 16 мая один служилый немец, оказавшись подле царя, когда тот осматривал лошадей на Конюшенном дворе, передал ему записку с предупреждением о том, что изменники выступят на следующий день, 17 мая. Вскоре во дворец явились братья Стадницкие с аналогичным предупреждением. Поскольку Стадницкие заявили, будто москвичи «собираются напасть на царя и поляков», секретари Лжедмитрия отклонили их представление и объявили, что народ предан государю.

Среди московских жителей у Лжедмитрия было много доброхотов. Не имея доступа ко двору, они пытались действовать через царского тестя. Явившись во дворец вслед за Стадницким, Мнишек передал зятю донос, поступивший от солдат, а затем вручил около сотни челобитных от москвичей.

Самозванец по-прежнему был убежден, что главная опасность грозит не ему, а полякам. Он укорял Мнишека в малодушии, отвергал любые сомнения в преданности народа, а под конец заявил, что если кто и посмеет выступить против него, то в его власти «всех в один день лишить жизни».^{23} Отрепьев привык к риску, и на этот раз он надеялся перехитрить судьбу. Однако бравада не могла скрыть от окружавших его подлинные чувства. В дни свадебных пиршеств самозванец был угрюм и подавлен, по временам его страх прорывался наружу припадками беспричинного раздражения и гнева.

Постаравшись убедить Мнишека в отсутствии поводов к беспокойству, Лжедмитрий в то же время отдал приказ о дополнительных военных мерах. Басманов поднял на ноги стрельцов и расставил усиленные караулы в тех местах города, где можно было ожидать нападения народа на солдат Мнишека. В Кремле было введено чрезвычайное положение. Стража получила приказ убивать на месте всех подозрительных, которые попытались бы проникнуть внутрь Кремля.

Опасаясь выдать себя неосторожными действиями, заговорщики не решались развернуть в народе открытую агитацию против Лжедмитрия. Они несколько раз откладывали сроки переворота, поскольку не были уверены в том, как поведет себя население. В конце концов они решили выступить под маской сторонников царя, чтобы подтолкнуть народ к восстанию против иноземного наемного войска. Планы Шуйских отличались вероломством. Бросив в толпу клич: «Поляки бьют государя!», заговорщики намеревались спровоцировать уличные беспорядки, парализовать силы, поддерживавшие Лжедмитрия, а тем временем проникнуть во дворец и убить самозванца.

И польские, и русские источники одинаково свидетельствуют о том, что Шуйским удалось втянуть в заговор новгородцев. Столичный гарнизон и дворянское ополчение в целом оставались в стороне от заговора. Под покровом ночи бояре впустили в город через крепостные ворота своих сообщников из числа новгородских помещиков. Таким образом, при штурме царского дворца в распоряжении заговорщиков оказалось около 200–300 дворян, которые и сыграли решающую роль в дворцовом перевороте.

На рассвете Шуйские, собрав у себя на подворье участников заговора, двинулись через Красную площадь к Кремлю. Бояре приурочили свои действия к моменту, когда во дворце происходила смена ночного караула. Ходили слухи, что Яков Маржарет был посвящен в планы заговорщиков и сам отвел от царских покоев внешнюю стражу. Поводом для таких слухов послужило то, что командир первой дворцовой роты по болезни не явился во дворец. Во внутренних покоях оставалось не более 30 стражников. К тому времени стрельцы, стоявшие на карауле у польских казарм, закончили ночное дежурство и были распущены по домам.

По обыкновению Отрепьев встал на заре. Басманов, ночевавший во внутренних покоях, доложил, что ночь прошла спокойно. На Красном крыльце царя поджидал дьяк Власьев. Поговорив с ним, Лжедмитрий ушел в покои, не заметив ничего подозрительного. Стрелецкие караулы несли стражу по всему Кремлю. Они не выказали никакой тревоги, когда во Фроловских воротах появились бояре – братья Шуйские и Голицын, хорошо известные им в лицо. За боярами в ворота ворвались вооруженные заговорщики. Их нападение застало стрельцов врасплох – стража бежала, не оказав сопротивления. Завладев воротами, бояре-заговорщики велели бить в колокола, чтобы поднять на ноги посад. Не полагаясь на сообщников, Василий Шуйский во весь опор поскакал через Красную площадь к торговым рядам. Горожане спозаранку спешили за покупками, и на рынке собралась уже немалая толпа. Сперва ударили колокола Ильинской церкви, потом зазвонили в торговых рядах. Заслышав набат, Лжедмитрий послал Басманова спросить, отчего поднялся шум. Дмитрий Шуйский и другие бояре, с утра не спускавшие глаз с самозванца, отвечали ему, что в городе, верно, начался пожар.

…Между тем звон нарастал. По всему городу забили в «набаты градские», затем ударили в колокола в Успенском соборе. Повсюду слышались крики: «Горит Кремль! В Кремль, в Кремль!». Горожане со всех сторон спешили на Красную площадь. Шум поднял на ноги не одних только противников самозванца. Схватив оружие, к дворцу бросилась «литва». Роты, стоявшие поблизости от Кремля, выступили в боевом порядке с развернутыми знаменами. Лихая атака еще могла выручить самозванца из беды. Но бояре успели упредить грозящую им опасность. Они обратились к народу, призывая его побивать поганых «латынян» и постоять за православную веру. С площади во все стороны поскакали глашатаи, кричавшие во всю глотку: «Братья, поляки хотят убить царя и бояр, не пускайте их в Кремль!». Призывы пали на подготовленную почву. Толпа бросилась на шляхтичей и их челядь. Улицы, ведущие к Кремлю, были завалены бревнами и рогатками. Разбушевавшаяся стихия парализовала попытки «литвы» оказать помощь гибнущему Лжедмитрию. Наемные роты свернули знамена и отступили в свои казармы.

Шум на площади усилился, и Лжедмитрий вновь послал Басманова узнать, что происходит. Вернувшись, тот сообщил, что народ требует к себе царя. Самозванец не отважился выйти на крыльцо, но с бердышом в руках высунулся в окно и, потрясая оружием, крикнул: «Я вам не Борис!». В ответ раздалось несколько выстрелов, и Лжедмитрий поспешно отошел от окна.

Басманов пытался спасти положение. Выйдя на Красное крыльцо, где собрались бояре, он именем царя просил народ успокоиться и разойтись. Наступил критический момент. Многие люди прибежали к дворцу, ничего не ведая о заговоре. Тут же находилось немало стрельцов, готовых повиноваться своему командиру.

Заговорщики заметили в толпе неуверенность и поспешили положить конец затянувшейся игре. Подойдя сзади к Басманову, Татищев ударил его кинжалом. Другие заговорщики сбросили дергающееся тело с крыльца на площадь.

Расправа послужила сигналом к штурму дворца. Толпа ворвалась в сени и обезоружила копейщиков. Отрепьев заперся во внутренних покоях с пятнадцатью немцами. Шум нарастал. Двери трещали под ударами нападавших. Самозванец рвал на себе волосы. Наконец, он бросил оружие и пустился наутек. Подле покоев Марины Отрепьев успел крикнуть: «Сердце мое, измена!». Струсивший царь даже не пытался спасти жену. Из парадных покоев он бежал в баньку (ванную комнату, как называли ее иностранцы). Воспользовавшись затем потайными ходами, самозванец покинул дворец и перебрался, по словам К. Буссова, в «каменный зал». Русские источники уточняют, что царь попал в каменные палаты на «взрубе». Палаты располагались высоко над землей. Но Отрепьеву не приходилось выбирать. Он прыгнул из окна с высоты около двадцати локтей (Буссов считал, что окно располагалось на высоте пятнадцати сажен). Обычно ловкий, Отрепьев на этот раз мешком рухнул на землю, вывихнул ногу и потерял сознание.

Неподалеку от каменных палат стражу в воротах несли верные Лжедмитрию караулы. Как следует из польских источников, царь на его удачу попал в руки «украинских стрельцов», т. е. приведенных с Северской Украины повстанцев, принятых на службу в дворцовую охрану. Фортуна в последний раз повернулась лицом к самозванцу. Придя в себя, Лжедмитрий стал умолять стрельцов «оборонить» его от Шуйских. Слова самозванца обнаруживают, что он знал точно, с какой стороны придет удар. Подняв царя с земли, стрельцы внесли его в ближайшие хоромы. Между тем мятежники, не обнаружив Лжедмитрия во дворце, принялись искать его по всему Кремлю и вскоре обнаружили его убежище. Украинские стрельцы были единственными из всей кремлевской стражи, кто пытался выручить самозванца. Они открыли пальбу и застрелили одного-двух дворян-заговорщиков. Но силы были неравные. Толпа заполонила весь двор, а затем ворвалась в покои. Стрельцы сложили оружие.

Попав в руки врагов, Отрепьев понял, что проиграл игру, но продолжал отчаянно цепляться за жизнь. Поверженный наземь самозванец униженно молил дать ему свидание с матерью или отвести на Лобное место, чтобы он мог покаяться перед народом. Враги были неумолимы. Один из братьев Голицыных отнял у Отрепьева последнюю надежду на спасение. Он объявил толпе, что Марфа Нагая давно отреклась от Лжедмитрия и не считает его своим сыном. Слова Голицына положили конец колебаниям. Дворяне содрали с поверженного самодержца царское платье. Оттеснив стрельцов, заговорщики окружили плотным кольцом скорчившуюся на полу фигурку. Те, что стояли ближе к Гришке, награждали его тумаками. Те, кому не удавалось протиснуться поближе, осыпали его бранью. «Таких царей у меня хватает дома на конюшне!», «Кто ты такой, сукин сын?» – кричали они наперебой.

Василий Голицын не мог отказать себе в удовольствии наблюдать за расправой над самозванцем. Василий Шуйский вел себя осторожнее. Он понимал, сколь изменчиво настроение народа, и оставался за пределами дворца. Разъезжая по площади перед Красным крыльцом, боярин призывал чернь «потешиться» над вором. Предосторожность Шуйского не была лишней. Даже такие противники Лжедмитрия, как И. Масса, признавали, что самозванец, если бы ему удалось укрыться в толпе, был бы спасен, ибо «народ истребил бы всех вельмож и заговорщиков». Не ведая о заговоре, многие москвичи полагали, что поляки вознамерились умертвить царя, и бросились в Кремль спасать его.

Толпа москвичей продолжала расти, и заговорщики, опасаясь вмешательства народа, решили покончить с самозванцем. После переворота много говорили о том, что первый удар Лжедмитрию нанес то ли дворянин Иван Воейков, то ли сын боярский Григорий Валуев. Однако точнее всех смерть Отрепьева описал Кондрад Буссов, служивший в дворцовой охране. По его словам, решительнее всех в толпе, окружившей самозванца, действовал московский купец Мыльников. На повторную просьбу Отрепьева дозволить ему говорить с народом с Лобного места купец закричал: «Нечего давать еретикам оправдываться, вот я дам тебе благословение!». С этими словами он разрядил в него свое ружье. После переворота Василий Шуйский щедро наградил своих сообщников – торговых людей Мыльниковых, пожаловав им столичный двор одного из ближайших фаворитов Лжедмитрия.

Заговорщики спешили довершить дело. Они продолжали рубить распростертое на полу тело и стрелять в него даже после того, как самозванец перестал подавать признаки жизни. Страшась народного осуждения, бояре немедленно объявили с Красного крыльца, будто перед смертью «вор» сам повинился в том, что он не истинный Дмитрий, а расстрига Григорий Отрепьев. Обнаженный труп царя выбросили из палат на площадь, а потом поволокли от дворца к терему вдовы Грозного Марфы Нагой.

За рубежом толковали, что в дни восстания в Москве погибло 2 тыс. человек. Несколько поляков, очевидцев мятежа, составили именные списки убитых. Сопоставление этих списков позволяет установить, что жертвами стали 20 шляхтичей, близких ко двору самозванца, и около 400 их слуг и челядинцев. Те же цифры назвали в письмах из Москвы иезуиты из окружения самозванца.

Как только самозванный царь был убит, бояре поспешили прекратить кровопролитие и навести порядок на улицах столицы.

Гражданская война покончила с выборной династией Годуновых. В результате народного восстания власть перешла в руки Отрепьева. То был единственный в русской истории случай, когда восставшим массам удалось посадить на трон своего предводителя, выступившего в роли «доброго царя». Выходец из мелкопоместной дворянской семьи, бывший боярский холоп, монах-расстрига Отрепьев, приняв титул императора всея Руси, сохранил в неприкосновенности все социально-политические порядки и институты. Его политика носила такой же продворянский характер, как и политика Бориса Годунова. Его меры в отношении крестьян отвечали интересам крепостников-помещиков. Однако кратковременное правление Лжедмитрия не только не разрушило веру в «доброго царя», но способствовало еще более широкому распространению в народе утопических взглядов и надежд.

Глава 3

ВОЦАРЕНИЕ ШУЙСКОГО

После убийства самозванца бояре, затворившись в Кремле от народа, совещались всю ночь. Одним из первых приговоров думы было решение низложить патриарха Игнатия Грека, ближайшего соратника и помощника Лжедмитрия. Как значится в разрядах, «за свое бесчинство» Игнатий был лишен сана 18 мая 1606 г.^{24}Вина патриарха раскрылась незадолго до переворота, когда двое православных владык из Польши прислали с львовским мещанином Корундой (или Коронкой) письмо к главе русской церкви с уведомлением, что царь является тайным католиком.^{25} Грамоты попали в руки бояр и были использованы для осуждения Игнатия. Грека с позором свели с патриаршего двора и заточили в Чудов монастырь.

Вопрос, кому наследовать опустевший российский трон, вызвал яростные распри. При жизни Лжедмитрия бояре-заговорщики тайно обещали царскую корону Владиславу, сыну Сигизмунда III. Бесчинства наемного войска Ю. Мнишека и последовавшие затем народные волнения, сопровождавшиеся избиением поляков, привели к тому, что идея передачи трона иноверному королевичу отпала сама собой. Ситуация в Польше изменилась, и боярам нетрудно было отказаться от своих обещаний королю. Борьба с оппозицией в Польше поглощала все силы Сигизмунда, и Москве не приходилось опасаться вооруженного вмешательства извне.

Решение избрать государя из московской знати породило споры, которым не видно было конца. «Почал на Москве мятеж быти во многих боярех, – записал современник, – а захотели многие на царство».^{26} Корону оспаривали глава думы Ф. И. Мстиславский, князья Шуйские, Голицыны, Романовы и другие бояре. Все они наперебой вербовали себе сторонников в думе и среди столичного населения. Дворяне же поддерживали тех, к кому были вхожи в дома и кто их жаловал.

Избирательная кампания продолжалась всего три дня и завершилась избранием на трон князя Василия Шуйского. В исторической литературе эти события получили различную оценку. «Шуйский, – писал С. М. Соловьев, – был не, скажем, избран, но выкрикнут царем…».^{27} Автор специальной монографии о земских соборах В. Н. Латкин писал, что в «1606 году состоялся избирательный собор, оказавшийся, впрочем, не чем иным, как пародией на собор».^{28} К совершенно иному выводу пришел Л. В. Черепнин. Избрание Шуйского, по его мнению, явилось результатом взаимодействия «двух сил: Земского собора как сословно-представительного органа и народного движения».^{29}

Подробный отчет об избрании Василия Шуйского находим в «Пискаревском летописце». «И преговорили все бояре, и дворяне, и дети боярские, и гости, и торговые люди, – повествует летописец, – что выбрать дву бояринов и на Лобном месте их поставити и спросити всего православного християнства и всего народу: ково выберут народом, тому быти на государстве».^{30}Приведенный текст позволил Л. В. Черепнину заключить, что в избрании Шуйского участвовал своего рода земский собор (Боярская дума в расширенном составе, представители дворянства и купечества столицы).^{31}Какова степень достоверности приведенного летописного известия? М. Н. Тихомиров указал на большую осведомленность автора «Пискаревского летописца» в семейных делах Шуйских и выделил основную тенденцию памятника – стремление возвеличить этот род. В основу летописи были положены воспоминания москвича, завершившего работу после 1615 г. в Нижнем Новгороде.^{32} Рассказ о соборном избрании Шуйского служит ярким примером тенденциозности «Пискаревского летописца»: он противоречит показаниям всех других источников, включая летописи и записки современников. Весьма сомнительным представляется утверждение летописца, будто «все бояре» выбрали князя Федора Мстиславского да князя Василия Шуйского и привели их на Лобное место для общенародного избрания. Во-первых, дума раскололась на множество соперничавших групп, что сделало невозможным принятие согласованного решения. Во-вторых, избрание главы государства было исключительной прерогативой думы, и бояре никогда бы не отказались от нее в пользу «черни», народа.

По свидетельству «Нового летописца», дума обсуждала возможность созыва в Москве земского собора, на котором присутствовали бы представители от всех городов.^{33} Но этот проект не был осуществлен. Даже в официальных грамотах о воцарении Шуйского власти ни словом не упомянули о вызове в Москву представителей с мест.^{34}

Автор «Карамзинского хронографа», симпатизировавший Шуйскому, писал, что в его избрании участвовали все столичные чины от бояр, дворян, стольников, стряпчих и жильцов до гостей, торговых людей, стрельцов, черных и сотенных людей (соцких или членов столичных сотен).^{35} Но его свидетельство страдает тенденциозностью. В «Новом летописце» можно прочесть, что Василий Шуйский воцарился без совета «со всей землей, да и на Москве не ведяху многие люди». Иностранцы отметили те же характерные черты избрания Шуйского. По словам автора английской записки 1607 г., царя Василия избрали бояре, дворяне и общины одной Москвы.^{36} Польские очевидцы уточнили, что даже в столице избирателями царя «были весьма немногие бояре и низшего класса люди».

Осведомленный современник Авраамий Палицын писал, что вельможи – главные бояре вообще не участвовали в выборах, ибо «малыми некими от царских по-лат излюблен бысть царем князь Василий Иванович Шуйский».^{37} Записки дьяка Ивана Тимофеева, непосредственного участника выборов, уточняют, кого имел в виду Палицын, говоря о «неких малых от царских полат».

Одним из подлинных организаторов переворота 17 мая был окольничий Михаил Татищев. Тимофеев упрекал Шуйского за то, что тот воцарился так «спешне, елико возможе того (Михаила Татищева. – Р. С.) скорость».^{38} По инициативе нетерпеливого Татищева сторонники князя Василия собрались на подворье Шуйских и объявили об избрании на царство старшего из трех братьев-бояр. В свое время Татищевы активно помогли взойти на трон Годунову, и теперь им пригодился приобретенный опыт. Избирательной кампании Шуйского недоставало размаха и блеска, характерных для кампании Бориса. В поддержку Годунова выступал патриарх Иов. К моменту избрания князя Василия русская церковь лишилась главы. В пользу Шуйского деятельно агитировал крутицкий митрополит Пафнутий. Но в официальной иерархии он занимал далеко не первое место. Из бояр на подворье Шуйских пришли лишь братья претендента Дмитрий и Иван, его племянник князь М. В. Скопин, окольничий И. Ф. Крюк-Колычев, несколько Головиных (они первыми получили от Василия думные чины), купцы Мыльниковы и др. В совещании участвовали те же лица, которые составили заговор против самозванца. Но круг сообщников резко сузился. У Голицыных, Куракиных и других знатных родов были свои планы в отношении трона.

Шуйские не составили ни соборного приговора, ни утвержденной грамоты об избрании на трон. Все это дало современникам повод для злословия. Василий Шуйский, утверждал польский гетман С. Жолкевский, воцарился по волчьему праву.^{39} Пристрастность такой оценки очевидна. Именно Жолкевский осенью 1610 г. арестовал царя Василия и увез его в Польшу. Ему надо было оправдать этот незаконный акт ссылкой на «незаконность» избрания московского царя.

Борис Годунов не имел никаких прав на трон, что и побудило его составить утвержденную грамоту. Права же Шуйских были бесспорными и не требовали особых доказательств. Боярин Курбский писал в своей «Истории», что княжата Суздальские происходили «от роду великого Владимира и была на них власть старшая Руская, между всеми княжаты, боле дву сот лет».^{40}

На подворье Шуйского были составлены два кратких документа: крестоцеловальная запись князя Василия и другая, «по которой записи целовали бояре и вся земля».^{41} Первый документ обосновывал права Шуйского на трон, второй содержал текст присяги. Составители записей считали излишним доказывать родство претендента с угасшей династией Грозного. В записи, написанной от имени Шуйского, подчеркивалось, что все его прародители – от Рюрика до Александра Невского испокон веку сидели на «Российском государстве», потом же его род «на Суздальской удел разделишась, не отнятием и не от неволи».^{42} Сторонники князя Василия допустили небольшую неточность. Суздальские князья происходили от младшего брата Александра Невского Андрея. Но Шуйским нужно было имя самого популярного из древнерусских князей.

Составив запись, участники совещания отправились на Красную площадь, чтобы объявить народу об избрании царя. Вскоре подле Кремля собралась изрядная толпа. С давних пор Шуйские имели много сторонников среди торговых людей Москвы. Это обстоятельство помогло им и в дни мятежа, и в момент царского избрания. Многие друзья и советники Шуйских, как передают очевидцы, рассеялись в толпе, чтобы «наустить» народ избрать князя Василия.^{43}

Вслед за тем соратники «взяша князя Василья на Лобное место, нарекоша ево царем и пойдоша с ним во град (Кремль. – Р. С.) в соборную церковь».^{44}

Когда Шуйский был представлен народу как новый царь, москвичи выразили свое одобрение криками. По словам Конрада Буссова, князь Василий воцарился «без ведома и согласия Земского собора, одною только волею жителей Москвы…всех этих купцов, пирожников и сапожников и немногих находившихся там (на площади. – Р. С.) князей и бояр».^{45} Заручившись народным одобрением, Василий немедленно отправился в Успенский собор в Кремле, где Пафнутий нарек его на царство и отслужил молебен.

Многие современники считали процедуру избрания Шуйского незаконной. Дьяк Тимофеев выражал крайнее негодование по поводу того, что Шуйские бесцеремонно отстранили от участия в выборах патриарха. Василий, по его словам, даже и первопрестольнейшему (патриарху) не возвестил о своем наречении, опасаясь возбудить «противословие в людех», и тем самым отнесся к патриарху как к «простолюдину»: известил его об избрании «токмо последи», когда все было кончено.^{46}Какого патриарха имел в виду Тимофеев? После переворота на Руси было два патриарха, оба были низложены. «Первопрестольным» патриархом считался Иов, незаконно свергнутый самозванцем. Шуйский мог обратиться к заточенному в монастырь Иову за благословением. Но он не доверял давнему приверженцу и ставленнику Бориса Годунова, а кроме того, очень спешил. Иван Тимофеев называл глас народа безумным шумом «безглавной чади», считая, что дела государства призваны решать бояре, столпы великие, которыми земля утверждается. Тем самым дьяк косвенно осуждал самый принцип «народного избрания». Ни руководители Боярской думы, ни патриарх Иов не участвовали в избрании Василия, из чего Тимофеев сделал вывод, что тот сам себя избрал на трон.

В период избрания Годунова народные манифестации были средством давления на Боярскую думу и послужили ступенькой к правильно созванному земскому собору. При избрании Шуйского выкрики толпы заменили народные манифестации, а земский собор так и не был созван.

Бояре и князья церкви многократно судили Василия Шуйского как изменника. При царе Федоре князь Василий был сослан в ссылку по их приговору, при Лжедмитрии I осужден на смерть. В царствование Бориса члены думы не раз оскорбляли Шуйского в угоду государю, а Михаил Татищев (будущий «угодник» князя Василия) дошел до «рукобития» – публично дал боярину пощечину.

Князь Василий не мог созывать земский собор по той причине, что в высших палатах собора преобладали его противники. Будучи аристократом до мозга костей, Шуйский вынужден был апеллировать к народу, чтобы преодолеть сопротивление бояр и церкви. Помимо того, Василий Шуйский считал себя государем по праву рождения, а не по праву земского избрания.

В момент наречения на царство в Успенском соборе Шуйский произнес речь, обещая подданным править милостиво, «а которая, де, была грубость при царе Борисе, никак никому не мститель». Близкие к Шуйскому бояре пытались удержать его от дальнейших нарушений ритуала, говоря, что «в Московском государстве того не повелося». Но Василий не послушал их и принес присягу «всей земле».^{47}

Бояре опасались покушений казны на их вотчины и желали обезопасить себя от царских опал. Все это нашло отражение в знаменитой крестоцеловальной записи Шуйского от 19 мая 1606 г.^{48} В. О. Ключевский считал запись актом, ограничивавшим власть самодержца в пользу бояр.^{49} Однако на неосновательность такой оценки указывал уже С. Ф. Платонов.^{50}

По традиции дума являлась высшей судебной инстанцией в государстве. Грозный ввел опричнину, чтобы узаконить свои опалы и конфискации, осуществленные без санкций Боярской думы. Запись Шуйского символизировала возврат к традиции, нарушенной опричниной. Царь Василий клятвенно обязался, что никого не казнит смертью, «не осудя истинным судом с бояры своими». Опалы вели к переходу родовых земель в казну, что беспокоило бояр более всего. Дума добилась четкого указания на то, что без боярского суда царь не может отобрать вотчины, дворы и пожитки у братьев опальных, их жен и детей. «Черных» торговых людей царь мог казнить без бояр «по суду и сыску». Но и в этом случае казна лишалась права отбирать «дворы, лавки и животы» у жен и детей опального человека. Шуйский обещал не слушать наветов, строго наказывать лжесвидетелей и доносчиков, дать стране справедливый суд.^{51}

После царского избрания власти должны были позаботиться о назначении главы церкви. Приверженцем Шуйского был крутицкий митрополит Пафнутий, давний покровитель Отрепьева в Чудовом монастыре.^{52}Он сыграл не последнюю роль в избрании князя Василия на трон. Теперь он рассчитывал разделить с ним плоды успеха. Но когда дума и священный собор начали совещаться насчет избрания патриарха, сторонники Шуйского оказались в трудном положении. Им не удалось провести на патриарший престол Пафнутия. Не прошла также и кандидатура Гермогена, самого рьяного из противников Лжедмитрия. В конце концов дума и высшее духовенство пошли на компромисс и решили возвести на патриарший престол представителя знатной боярской семьи Филарета Романова.

После свержения Годуновых Романов был освобожден из заточения. Но Лжедмитрий I не спешил приблизить ко двору семью, которой некогда служил как кабальный холоп. Вплоть до апреля 1606 г. старец Филарет жил не у дел в Троице-Сергиевом монастыре. Лишь в последние недели своего недолгого правления Отрепьев в страхе перед могущественной боярской аристократией пытался найти поддержку у Романовых. Останки опальных Романовых были извлечены из земли и перевезены в Москву для захоронения. Самозванец не оставил своими милостями даже Михаила, малолетнего сына Филарета. В царской казне хранились «посохи» – «рога оправлены золотом с чернью». Согласно казенной описи, один посох был снабжен ярлыком, «а по ерлыку тот посох Гришка Отрепьев рострига поднес…Михаилу Федоровичу».^{53} Лжедмитрий не церемонился с духовенством: он отправил на покой ростовского митрополита Кирилла, а митрополичью кафедру тут же передал Филарету Романову.^{54}

Почему при выборе патриарха дума и духовенство отдали предпочтение Филарету Романову, получившему сан митрополита из рук Лжедмитрия? Очевидно, в думе оставалось слишком много людей, всецело обязанных Отрепьеву карьерой. Они боялись за свое будущее и избегали крутых перемен. Матерью Ф. Н. Романова была княжна Е. А. Горбатая-Шуйская.^{55} Как некогда Борис Годунов после своего избрания, так и Василий Шуйский пытался привлечь на свою сторону род Романовых. Но ни тому, ни другому это не удалось.

Согласившись на избрание Филарета патриархом, царь Василий использовал первый удобный предлог, чтобы удалить его из столицы. Новому пастырю церкви поручено было во главе большой комиссии ехать в Углич за мощами истинного Дмитрия.^{56} В двадцатых числах мая московские власти объявили польским послам на приеме в Кремле, что патриарх Филарет Никитич вскоре привезет в Москву тело младшего сына Г розного. Позже, по возвращении из России в 1608 г., польские послы напомнили московским дипломатам, как в Москве был низложен патриарх Игнатий Грек, а посажен Филарет Никитич, «яко о том бояре думные по оной смуте (после майского переворота. – Р. С.) в ответной палате нам, послом, сами сказывали, менуючи, что по мощи Дмитровы до Углеча послано патриарха Феодора Микитича, а говорил тые слова Михайло Татищев при всех боярах; потом в колько недель и того (Романова. – Р. С.) скинули».^{57}

Филарет как нельзя лучше исполнил поручение Шуйского. 28 мая в Москве получили письмо об открытии им мощей нового мученика Дмитрия. Между тем события в столице развивались своим чередом.

В день наречения на царство Василий Шуйский велел убрать тело Лжедмитрия с Красной площади. Труп привязали к лошади и выволокли в поле за Серпуховскими воротами. Там его бросили в «божий дом», куда собирали умерших нищих и бродяг.

Тревога в столице не улеглась. В городе много толковали о знамениях, предвещавших новые беды. Когда труп самозванца везли через крепостные ворота, налетевшая буря сорвала с них верх. Потом грянули холода, и вся зелень в городе пожухла. Из уст в уста люди передавали вести о чудесах, творившихся подле трупа «Дмитрия». Ночные сторожа видели, как по обеим сторонам стола, на котором лежал царь, из земли появлялись огни. Едва сторожа приближались, огни исчезали, а когда удалялись – загорались вновь. Среди глухой ночи прохожие, оказавшиеся на Красной площади, слышали над окаянным трупом «великий плищ, и бубны, и свирели, и прочая бесовская игралища».^{58} Приставы, бросившие тело Отрепьева в «божий дом», позаботились о том, чтобы запереть ворота на замок. Наутро люди увидели, что мертвый «чародей» лежит перед запертыми воротами, а у тела сидят два голубя. Отрепьева бросили в яму и засыпали землей, но вскоре его труп обнаружили совсем в другом месте. Произошло это, по словам Буссова, на третий день после избрания Шуйского. По всей столице стали толковать, что «Дмитрий» был чародеем-чернокнижником и «подобно диким самоедам» мог убить, а затем оживить себя.