332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Руфь Уолкер » Викки » Текст книги (страница 1)
Викки
  • Текст добавлен: 20 сентября 2016, 18:33

Текст книги "Викки"


Автор книги: Руфь Уолкер






сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 13 страниц)

Руфь Уолкер
Викки


…Дочь цыганского барона сбежала из табора с проезжим матросом… Роман цыганки и ирландца оказался недолгим, и беглянка вернулась беременной, надеясь получить прощение и приют. Приют соплеменники ей дали, а вот прощение… Простить Персе связь с инородцем-гаджо цыгане семейства Калдареша так и не смогли, объявив ее марамай – нечистой. Эта печать отвержения легла и на рожденную ею дочь – рыжеволосую, зеленоглазую и белокожую Мару. Забыв ирландца, Перса охладела и к напоминавшей его дочери. Обделенная с детства материнской любовью, окруженная враждой родственников, полукровка Мара росла горделивой, умеющей постоять за себя и выдержать ежедневную битву за жизнь. Лишь однажды, не перенеся очередных побоев и издевательств соплеменников, маленькая Мара сбежала из табора в город, где, прячась от проливного дождя, заползла в шатер цирка-шапито. Девочку обнаружили и вернули в табор, но… Но было уже поздно: потрясенная зрелищем циркового представления, Мара неизлечимо заболела «цирковой лихорадкой». Цирк стал мечтой ее жизни, и когда ее, пятнадцатилетнюю красавицу, решили выдать за старого, жирного, но богатого цыганского барона другого племени, девушка взбунтовалась. Чтобы расстроить свадьбу, она накануне ее, обманув всех, теряет невинность с младшим сыном жениха, сластолюбивым красавцем Йоло, – и открывает в себе неизведанные глубины первобытной страсти. Табор не потерпел такого позора и оказался скор на расправу: жестоко избитую и раздетую догола Мару бросают в придорожной канаве. Здесь на обнаженную девушку натыкается владелец бродячего «Эликсир-шоу» Горас Перкинс. Он и его жена Берти стали первыми проводниками невежественной, безграмотной, но ослепительно прекрасной цыганки в цивилизованном мире белых людей гаджо.

Стремительно завертелось колесо судьбы Мары, и вскоре она уже покидает закабаливших ее благодетелей, чтобы на попутке уехать по данному ей адресу в цирк Сэма Брадфорда – осколок процветавшего некогда цирка Брадфорда и Лэски. Этот цирк стал ареной ее судьбы, ее жизни. Здесь она нашла настоящих, преданных ей до конца жизни друзей – гимнастку Кланки, клоуна-лилипута Лорда Джоко, немого великана Лобо. Здесь она прошла путь от «первомайской девчонки» – танцовщицы кордебалета – до непревзойденной воздушной гимнастки, легендарной Принцессы Мары. Здесь она встретила и трагически потеряла свою единственную настоящую любовь – неотразимого Джейма Сен-Клера, богатого наследника аристократической семьи, бросившего к ее ногам свою жизнь, пожертвовавшего ради нее карьерой и наследством… Но лучезарная колесница блистательной Мары сорвалась в пропасть, оставив ее одинокой калекой. Их с Джеймом дочь, всеобщую цирковую любимицу Викки, забирает на воспитание отец Джейма Эрл Сен-Клер и увозит в родовое поместье, где она вырастает совершенно далекой от цирковой богемы, холодноватой благовоспитанной красавицей, стремящейся, однако, хоть что-нибудь узнать о судьбе своей знаменитой матери-циркачки Принцессы Мары. Драматический поворот колеса судьбы замыкает и ее в круг арены Брадфорд-цирка. «На этой девушке знак беды», – говорит в самом начале их знакомства сын директора цирка Майкл Брадфорд…

1

Когда Викки хотелось побыть одной – над чем-то поразмыслить или просто отдохнуть от людей – она приказывала седлать свою любимицу Мисти [1]1
  Дымку (от англ. misty – туманный, дымный).


[Закрыть]
и по волнистым холмам поместья Сен-Клер скакала на фамильное кладбище. Сегодня же у нее был особенный повод, чтобы посетить могилу отца.

Расположенное в северо-западной части поместья кладбище было уголком покоя и тишины. Хотя никто из Сен-Клеров, кроме Викки, в течение года сюда не ездил, за зарослями декоративного кустарника, живыми изгородями и надгробными кленами садовники ухаживали не менее тщательно, чем за итальянским парком около дома. Трава, растущая вокруг, – и та была всегда коротко острижена во владениях Эрла Сен-Клера.

Кобыла принялась щипать сочную травку около узорной чугунной ограды, а Викки, скрестив ноги, уселась неподалеку. Сколько девушка себя помнила, сюда и только сюда приходила она со своими детскими горестями и обидами, сюда и только сюда несла свои мечты и грезы. По печальной иронии судьбы единственным местом, где можно было хоть не надолго почувствовать себя свободной, являлась эта обитель мертвецов. Только здесь она могла не бояться бесконечных допросов деда, его вечных нравоучительных тирад, несправедливых и обидных упреков. Приближаясь к своей восемнадцатой весне, Викки со все большим отчаянием осознавала, что целиком находится во власти деда и не видит способа избавиться от его придирчиво-мелочной опеки.

Фантазируя в детстве, что отец ее жив, а значит, может дать ей мудрый совет, утешить, приободрить, выслушать, Викки лепила его образ по своей прихоти и разумению, благо не представляла, как отец выглядел. И вот настал день, когда ей предстояло, наконец, увидеть его фотографию.

Деду, вероятно, и в голову не могло прийти, что внучка отправилась на кладбище, чтобы тайком изучить альбом с фотографиями отца, – в свое время Сен-Клер приказал уничтожить в доме все, что напоминало о непутевом сыне.

«Не то чтобы он ненавидел Джейма, – обронила как-то в разговоре с внучкой старая миссис Ада, – просто для него было ударом, когда Джейм не сдал на бакалавра и женился на твоей матери».

В маленькой хрупкой старушке с белыми прядками жидких волос, пергаментно-желтыми руками и морщинистым лицом при желании можно было разглядеть былую красавицу, но сколько себя помнила Викки, бабушка всегда оставалась прикованным к постели инвалидом. Правда, два раза в год – на Рождество и в День Благодарения – бабушку по требованию деда вывозили в коляске в столовую к празднично накрытому столу. Торжественно-угрюмые ужины эти больше напоминали поминки: дед властно командовал ритуалом, и Викки с напряжением ждала, когда он разразится в ее адрес градом упреков. Неудивительно, думала девочка, что миссис Сен-Клер всякий раз приходилось препровождать вниз чуть ли не силком.

Сейчас из головы Викки не выходил утренний разговор с бабушкой. Решив во что бы то ни стало узнать хоть что-то о родителях, девушка набралась духу и спросила:

– Отчего дедушка впадает в бешенство, стоит мне только спросить про папу или маму? Смешно сказать, я даже имени родной матери не знаю.

Миссис Ада церемонно поднесла к губам чашку с чаем.

– Ее звали Мара, – сообщила она чуть слышно.

Викки онемела.

– А фамилия? Девичья фамилия, я имею в виду, – выдавила она наконец из себя и покраснела.

– Может быть, у нее и была фамилия, но я ее не знаю. Мы ведь так ни разу и не увиделись. А вот фотографию ее – да, я держала в руках.

Викки подождала продолжения, но бабушка молчала, и девушка не вытерпела:

– Я похожа на нее?

– Да, с тем же огненным оттенком волосы… хотя нет, ты все-таки копия отца. Его глаза… у тебя они такие же синие и ясные, как у отца.

Рука миссис Ады беспокойно теребила кружева рубашки. Викки чувствовала, что старушка нервничает, но сдержать свое любопытство уже не могла: слишком долго ее держали в неведении.

«К чему все эти недомолвки и околичности? – мучительно размышляла девушка. – Кем же была моя мать, если отца из-за нее лишили наследства? Почему она не похоронена рядом с ним и почему на могиле отца лежит лишь серый плоский камень без надписи и украшений?»

Но спросила Викки совсем о другом:

– Как они познакомились? Она и вправду была актрисой? Помнишь, дедушка в разговоре с тобой назвал ее как-то задрипанной актеркой?

– Не смей подслушивать чужие разговоры, Виктория! Это очень дурной тон! – строго, но как-то отстраненно отчитала внучку старушка. Кинув боязливый взгляд на дверь, она пожевала губами, как делала обычно в минуты колебаний. – Надеюсь, ты уже достаточно большая и умеешь держать язык за зубами. Если дедушка узнает про нашу беседу, он страшно разгневается.

– Обещаю, что он ничего не узнает! – Викки почувствовала, как от волнения у нее пересохло во рту.

– Так вот, твоя мать и вправду была актрисой, цирковой актрисой, и, насколько я знаю, пользовалась известностью в определенных кругах.

Викки остолбенела. Она могла представить мать киноактрисой, певицей или даже танцовщицей – но циркачкой? Кричащая безвкусица и дешевого пошиба развлечения – вот чем был для Викки цирк.

– Ой-ей-ей, не надо мне было об этом заговаривать… – В певучий голос миссис Ады вкралась дребезжащая нотка. – Теперь ты замучаешь меня вопросами, а отвечать мне нельзя – если Эрл узнает…

– Он ничего не узнает! Ну пожалуйста, продолжайте, бабушка!

– Нет-нет, и не проси. Что-то мы с тобой заговорились. Устала я… Ты иди, я отдохну.

– Тогда расскажите мне про отца, бабушка. Почему даже его имя запрещено произносить?

Старушка вздохнула.

– Ну, Эрл не может простить себе, да и мне тоже, что мы не проявили должной твердости в отношении Джейма. Может быть, дедушка и прав, и я действительно испортила мальчика, но как можно было его не баловать? Джейм был такой хорошенький! Эрл сам на свой манер души в нем не чаял, но против характера не мог пойти. Ты же знаешь, какой он у нас суровый и нетерпимый. Я, например, имела несчастье его разочаровать, и он до сих пор не может мне этого простить. Ему хотелось иметь полный дом детей, но когда на свет появился Джейм, врачи заявили, что детей у меня больше не будет. Эрл понял, что женитьба оказалась ошибкой: следовало выбрать не меня, а здоровую крепкую женщину, которая пекла бы ему наследников как блины, – миссис Ада издала легкий смешок. – Иногда я думаю, что правы священники и поэты, и за всякое зло приходит расплата.

Викки сидела как на иголках, пока бабушка рассказывала о годах учебы в Кейботе, где сейчас училась и Викки, о выездных раутах, о дебюте на балу, о свадьбе и двенадцатинедельном путешествии в Европу – их с Эрлом медовом месяце. Про сына не было сказано больше ни слова, но Викки уже настроилась на то, что сегодня она обязательно должна получить ответы на вопросы, мучившие ее всю жизнь. В конце концов, ей скоро восемнадцать, на носу свой собственный дебют в свете и пора, давно пора узнать правду о родителях, какой бы неприятной она ни оказалась.

Улучив момент, она задала внешне безобидный вопрос:

– А что, мой… э-э-э, Джейм был болезненным малышом?

– Джейм? С чего это ты взяла? Более здорового ребенка свет не видел. Правда, у меня не было возможности заботиться о нем самой, но его няньки не знали с ним хлопот. Все его просто обожали. Он был всегда такой красивый, улыбчивый и добрый! Когда он подрос, Эрл в минуты раздражения называл его бабником, но это неправда. Разве Джейм был виноват в том, что женщины вокруг него так и вились?

– И тем не менее он женился на моей матери… – осторожно вставила Викки. – А кстати, они были вообще женаты?

– Ну конечно! Мы с Эрлом не поехали на свадьбу, ведь… ведь… в общем, мы чувствовали себя разочарованными и обманутыми в своих ожиданиях. Твоя мать была… в общем, не о такой жене для Джейма мы мечтали. Никто не знал, откуда она вообще взялась, да еще все эти байки о ее прошлом… Она пользовалась дурной славой еще до встречи с Джеймом. – Миссис Ада тяжело вздохнула и тряхнула головой. – Они были женаты два года, всего два года. Потом Джейма… потом он покинул этот мир. Что до твоей матери, то еще через года два она разбилась во время прыжка.

– Во время прыжка?

– Да, какой-то там номер в цирке. Так ты оказалась у нас. Как часто я потом жалела, что у меня не хватило характера пойти против Эрла и побывать на их бракосочетании…

Викки какое-то время переваривала услышанное, затем, встрепенувшись, спросила:

– Бабушка, у тебя нет их фотографии?

Старушка даже испугалась:

– Нет, нет! Эрл будет в ярости… Он хотел, чтобы ты нас и только нас считала своими родителями. Что было – то прошло, и не надо ворошить былое.

– Но неужели вам с дедушкой не приходило в голову, что вся эта таинственность лишь разжигает мое любопытство?

Миссис Ада пристально взглянула на девушку.

– Странно. Ты точь-в-точь повторяешь то, что я говорила Эрлу. Впрочем, он, разумеется, даже и слушать меня не стал. Он вообще никогда к моим словам не прислушивался. Иногда мне кажется, что я вообще для него не существую.

Викки промолчала. Ее и раньше поражало, что эти два человека, общение между которыми не выходило за рамки неизбежных формальностей, когда-то были так близки друг другу, что даже произвели на свет ребенка. Любили ли они хоть когда-нибудь друг друга? А если да, то что превратило их любовь в прах? Знакомо заныла грудь – это болело то ли сердце, то ли душа. Где-то в бесконечном далеке ее памяти смутно брезжило воспоминание о сверкающей улыбке, певучем ласковом голосе, нежных объятиях – о золотом веке, который был и канул в небытие. Неужели это воспоминание о матери?

– Бабушка, – настойчиво сказала Викки, – ведь не может быть, чтобы вы сожгли все фотографии! Ведь он был вашим единственным сыном!

Но старая миссис Ада уже ничего не слышала, и лицо ее приобрело обычное в последние недели выражение: бессмысленная улыбка, бесцельно блуждающие глаза, пустой взгляд… Викки уже знала, что такая перемена имеет прямое отношение к той коричневой жидкости, которую она попивала из чайной чашки.

Чего никак не могла понять Викки, так это откуда у бабушки такие богатые запасы хереса. Время военное, спиртного нигде не достать. Конечно, пронырливость слуг не знает границ, особенно если речь идет о миссис Райт, бабушкиной сиделке, но откуда у бабушки деньги? Никогда их у нее не было, а теперь тем более. Неужели драгоценности?..

Викки перевела взгляд на шкатулку красного дерева, стоявшую на изящном туалетном столике возле двери. Убедившись, что глаза бабушки закрыты, девушка тихо встала, подошла к столику и открыла шкатулку.

Одного беглого взгляда было достаточно, чтобы понять: здесь многого не хватает. Нет ожерелья из гранатов и бриллиантов, перстня с сапфиром, браслета из изумрудов и чего-то еще.

Так вот за какую плату миссис Райт взялась снабжать хозяйку хересом! Первым порывом Викки было пойти и поговорить с миссис Райт, пригрозить, что если она не прекратит обирать больную старушку, Викки пожалуется мистеру Сен-Клеру. Но тут же Викки поняла, что ничего этого она не сделает. Сказать деду, что бабушка обменивает драгоценности на херес, и тем самым превратить и без того безрадостную жизнь старушки в ад Викки не могла.

Миссис Ада беспокойно шевельнулась в своей огромной кровати, и Викки, не желая быть застигнутой за разглядыванием бабушкиной шкатулки, быстро ее захлопнула. Услышав, что бабушка успокоилась и ровно засопела, Викки хотела уйти, но тут ее взгляд упал на маленький медный ключик, сиротливо лежащий на гладкой поверхности стола. Викки взяла ключик в руки,и огляделась: от чего он, интересно? Шкатулка исключалась сразу – она вообще не запиралась.

Заинтригованная, девушка осмотрела ключ: старомодный, потускневший от времени, явно от какого-то антикварного комодика или бюро. Но от какого? Дом полон старинной мебели, а комната бабушки особенно. Почти во всех столах, комодах, бюро и тумбочках, составлявших убранство спальни, имелись ящички, запирающиеся на ключ, и у Викки прямо-таки глаза разбежались.

Помедлив, она выбрала для начала письменный стол, стоявший между окон. Выдвижной ящик под крышкой стола оказался заперт, и, обследовав медную скважину, Викки обнаружила, что она исцарапана и стерта, словно ящик открывался бесчисленное множество раз и ключ вставлялся нетвердой, дрожащей рукой. Быстро оглянувшись на бабушку и убедившись, что та по-прежнему спит, девушка вставила ключ, повернула его и выдвинула ящик.

Все, что она обнаружила, – это маленький альбом для фотографий в кожаном переплете. Не колеблясь ни секунды, девушка вытащила альбом, сунула его под мышку и, заперев ящик, осторожно положила ключ на прежнее место – рядом со шкатулкой. Только после этого она перевела дыхание и оглянулась: спит или не спит бабушка? Глаза закрыты, но обычного похрапывания не слышно.

Успокоив свою совесть тем, что берет альбом совсем ненадолго, Викки побежала к себе в комнату. Но и там она не решилась его открыть. Она быстренько переоделась в брюки для верховой езды, плотно облегающий жакет, нацепила жокейскую шапочку и выскочила из дома, держа в руках легкую кожаную сумку, куда обычно клала бутерброды для себя и яблоко для лошади. Сейчас в сумке лежал альбом.

Через пятнадцать минут Викки уже сидела у могилы отца, держала на коленях альбом в кожаном переплете и никак не могла решиться открыть его. Было так страшно разочароваться, обнаружив, что ее настоящий отец не имеет ничего общего с тем прекрасным образом, который она себе придумала!

Правда, школьная подружка Викки Дарси Вудроу находила романтичной ситуацию, когда правда о твоих родителях окутана тайной. Но Викки слишком хорошо знала, как мало романтики в сиротской доле, каково это – плыть по волнам жизни в одиночестве и не иметь возможности бросить якорь в тихой безопасной бухте. Иногда она казалась себе призраком, блуждающим по темным коридорам огромного дома Сен-Клеров с его шорохами в углах и немыслимыми сквозняками.

Внешне все в этом доме выглядело солидно и импозантно, но из разговоров слуг Викки знала, что ретроградство и самодурство деда всем стоят поперек горла. Слуга здесь не мог позволить себе даже малейшей небрежности или отступления от порядка, не рискуя тут же лишиться места. У самой Викки, например, сменилось множество нянек, и причины, по которым ни одна из них не задерживалась, были столь незначительными, что Викки их даже запомнить не могла. Просто с детства у нее вошло в привычку не привязываться к слугам и няням.

Она постоянно завидовала Дарси – та вела нормальную человеческую жизнь, жила в современном доме со светлыми комнатами, простой мебелью и яркими полотнами импрессионистов на стенах, не имевшими ничего общего с потемневшими масляными портретами, развешанными по коридорам особняка Сен-Клеров. Пусть этим портретам и не было цены, как не раз громогласно заявлял дед, но что до Викки, то на нее созерцание умерших предков нагоняло лишь тоску и уныние.

Временами ее охватывало ощущение удушья – она чувствовала себя пленницей в доме, в котором за каждым твоим шагом следят, выйти из которого без разрешения нельзя. В тех редких случаях, когда ей позволялось посетить школьный праздничный вечер, дед не ложился спать до тех пор, пока Джонсон, его личный шофер, не привозил внучку домой. И начиналось: во что играли? Были ли на вечере мальчики? Если были, то говорили они с ней или нет, и о чем говорили… и в том же духе.

Всем ее одноклассницам было известно, что за пределами школы Викки Сен-Клер ведет монашески суровую жизнь. Приходящие после выходных ученицы могли часами рассказывать о своих свиданиях; обитатели общежития и пансионов похвалялись вылазками к частной школе Сэнсана, где у обвитой плющом стены, разделявшей два учебных заведения, их ждали мальчики, но Викки, если бы даже и хотела, не смогла бы ничего сочинить – ей бы просто никто не поверил.

Когда девчонки мечтательно вспоминали о поцелуях в вечерних сумерках, Викки хранила молчание. С одной стороны, она им завидовала, с другой – ни один из мальчишек не казался ей привлекательным: они были какие-то глупые, и о чем она бы стала с ними говорить? И все же, несмотря ни на что, она мечтала о первом свидании, первом поцелуе, ей очень хотелось получить цветы или любовное письмо от какого-нибудь незнакомца.

Когда раз в месяц на танцевальный вечер в школе приглашались сэнсановские мальчики, она танцевала с ними до упаду, но ни один не предложил ей встретиться в городе или у знаменитой стены.

Викки знала, что одноклассницы за глаза зовут ее Принцессой, и прозвище это приводило ее в отчаяние. Родители многих девочек могли считать себя богатыми людьми; если на то пошло, в кейботской школе принципиально не держали стипендиатов.

То, что она все же обзавелась в школе хорошей подружкой, казалось Викки чудом. Какая уж тут дружба, если ты не можешь прийти к девочке в гости или пригласить ее к себе? Хотя девчонки шептались за спиной Дарси и называли ее «шлендрой», Викки было с ней весело. Отец Дарси, маклер, представлял на бирже интересы Сен-Клеров, именно поэтому время от времени Эрл, скрепя сердце, позволял внучке ездить в гости к школьной подружке. Более того, однажды он даже отпустил Викки на выходные – с ночевкой в чужом доме!..

Викки улыбнулась, вспомнив, как весело было делать какао в большой кухне далеко за полночь, как волнующе это было – шептаться до утра, доверяя Дарси все свои секреты, точнее некоторые из них. Решится ли она теперь рассказать подружке об альбоме, если, конечно, в нем и в самом деле окажется фотография отца?

Рукой она провела по переплету, а затем осторожно, словно промасленный пергамент мог разлететься вдребезги, как хрусталь, открыла первую страницу.

С раскрашенной фотографии, сделанной в какой-то студии, на нее смотрело улыбающееся мужское лицо. У Викки захватило дух. Это были ее улыбка, ее лицо! Те же поразительно синие глаза, тот же прямой нос, не говоря уж о полных губах. Разве что цвет волос отличался: у нее – рыжевато-каштановые, у него – пшеничные, но тоже густые и вьющиеся. На фотографии у отца они были почти до плеч, что придавало его облику старомодный вид.

Чем дольше Викки изучала фотографию, тем больше вопросов у нее возникало. Мужчина на снимке казался неправдоподобно красивым – даже после слов бабушки о его красоте, столь притягательной для женщин. А мать – какая же она была?

Красавица или заурядная милашка? И чем она пленила сердце Джейма Сен-Клера?

Викки перелистнула страницу, и ей показалось, что она видит свою детскую фотографию – со снимка ей улыбался младенец в кружевных пеленках, и только по дате внизу можно было понять, что это все-таки ее отец. Викки медленно перелистывала страницы, останавливаясь, чтобы хорошенько разглядеть каждую фотографию, и чем дальше – тем больше ей хотелось плакать. Перед ней проходила жизнь ее отца: вот он совсем маленький, а через несколько страниц – подросток, еще через пару страниц – молодой человек, а вот он уже выпускник колледжа в мантии и берете, многозначительно улыбается в глазок фотокамеры.

На обороте снимка дата – 1924. Так вот каким он был накануне встречи с ее матерью! Не приходится удивляться, что она в него влюбилась, он был поистине воплощением девичьей мечты о красавце-мужчине. Если, конечно, она была девушкой. При ее дурной репутации она могла быть просто расчетливой и искушенной совратительницей, сумевшей отхватить в этой жизни главный приз – красивого и богатого мужа.

Викки захлопнула альбом, чувствуя себя совершенно раздавленной. Вместо ясности – очередная еще более запутанная головоломка, вместо ответа на вопросы – целый ряд новых. Час от часу не легче! Но что же ей делать с фотографиями – рискнуть и взять хотя бы одну-две или лучше не связываться с бабушкой?

Она снова пролистала альбом, вглядываясь в фотографии, которые привлекли ее особое внимание: Джейм-подросток, взъерошенный и улыбающийся, верхом на толстом пони; Джейм-юноша, легкий и беззаботный, рядом с серым в яблоках жеребцом; Джейм за рулем гоночной машины; Джейм во фраке, весело смеющийся над чей-то острой шуткой.

Ей неудержимо хотелось оставить у себя все эти снимки, но, подумав, она выбрала снимок с церемонии окончания колледжа, потому что примерно в это время Джейм Сен-Клер стал ее отцом.

По-прежнему не понимая, как могли создать семью два человека, таких различных по происхождению и социальному положению, Викки закрыла альбом, поднялась и только тут заметила на траве у ног пожелтевшую от времени открытку. Девушка нагнулась, подняла открытку и увидела, что это фотография женщины – безвкусно-яркая, отпечатанная в какой-то дрянной типографии. Рыжеволосая женщина с потрясающей фигурой, гордо поднятой головой и сияющей улыбкой сидела на качелях… а впрочем, кажется, это называется трапецией. На ней был вызывающе короткий костюм из белой сетки и блесток, и вся она казалась феей, готовой в следующее мгновение взлететь с трапеции в воздух.

Еще не прочитав подпись на открытке, Викки поняла, что это ее мать. Она ждала, что сейчас ее захлестнет волна чувств – сожаление пополам с горечью, а может быть, и боль утраты – но ничего подобного не случилось. Странным образом казалось, что эта женщина не имеет никакого отношения к ней, нынешней Виктории Сен-Клер. Трудно было поверить, что эти руки баюкали ее в младенчестве, а эти подкрашенные губы напевали колыбельную песенку. Никаких, даже самых смутных дочерних чувств эта женщина с открытки не вызывала, хоть и была красива – удивительной, экзотической красотой, не имеющей ничего общего с тем миром, в котором жила Викки.

Еще одна загадка – как эта дешевая рекламная открытка оказалась у бабушки? Под картинкой крупными каллиграфическими буквами отпечатана типографским способом подпись «Принцесса Мара» – и все. Никаких надписей типа «Дорогой свекрови от невестки с любовью» или «С наилучшими пожеланиями. Мара». Может быть, отец выслал эту открытку матери или бабушка нашла ее в комнате Джейма после его изгнания? Получит ли Викки когда-нибудь ответ на этот вопрос? Кто знает…

Вечером, когда бабушка заснула, Викки прокралась к ней в спальню и спрятала альбом в ящик стола. Себе она оставила одну из фотографий отца и открытку с изображением матери.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю