Текст книги "Глазами геолога"

Автор книги: Рудольф Баландин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 13 страниц)

– Ну, теперь твоя очередь, – сказал он, забравшись в мешок и повернувшись на бок.

– Сейчас, только подумаю.

Я вспомнил индийскую легенду. Один раз в году, осенней ночью, случается звездный дождь. Звезды падают в море. И все раковины покидают дно и всплывают. Они раскрывают створки, как рты, и ловят чудесные дождинки. Кому посчастливится – опускается на дно со звездным подарком. Таких раковин мало. Но именно они драгоценны, потому что в них образуется жемчуг.

– Если хотите… – сказал я.

Анатолий Александрович дышал медленно и ровно.

Что ж, ночь не последняя. Мы еще будем сидеть у костра и рассказывать истории выдуманные и взаправдашные.

В поисках непотерянного

С Анатолием было просто. Ночью он любил лежать под звездами. Очерчивал пальцем в небе созвездия. Но для меня звезды были – все вместе и каждая отдельно – рассыпаны свободно. Никак не хотели выстраиваться в мифические фигуры.

– Что ж тебя интересует? – удивлялся он. – Ни звезды, ни земля… Может, каким-нибудь журналистом хочешь? Чего ты дуешься как сыч?

Пришлось признаться, что дуюсь от неуверенности. Исколесил Забайкалье вдоль и поперек, а ничего не знаю о нем.

– Ты граниты видел?

– Видел.

– Граниты – это и есть Забайкалье.

В другой раз он развернул передо мной карту Союза.

– Красней нашего Забайкалья нет ничего. Гранит на граните. А на этой красноте нашлепочки. Жалкие остатки осадочных пород. А месторождений много. Некоторым кажется, что если мало осадочных, то, мол, месторождения не от них, а от магматических, которых много. А вопрос-то не простой. Приходится мусолить граниты, чуть ли не на вкус их пробовать… Видишь, все тут вытянуто наискось, как и Байкал. Словно черт на гармошке играл. И породы полосами залегают, и складки в основном так же, и разломы, и даже оруденение. А почему? Я вот думаю, что тут действительно вроде бы гармошкой все сжималось и растягивалось. А вот Сергей сжатия не признает. Считает, что кора только вверх-вниз движется.

…Утро промозглое. По склонам пади на лиственницах висят клочья тумана. Мотор гудит как-то глухо, пустынно. Морось летит в лицо.

По левому борту риф – каменный истукан с орлиным носом. Он медленно поворачивается к нам, словно провожает взглядом.

Небо – розовато-серая муть с бирюзовыми прожилками. Сопки срезаны низкими облаками и торчат ровно, как чудовищные пни. Облака всплывают, обнажая сопки. Небо становится фиолетовым, трещины в облаках раздаются вширь. Наконец из одной в глаз впивается пронзительная стрела солнца…

Мы специально сделали большой крюк, чтоб попасть в это место. Подъехали к ровненькой округлой сопке, которая внизу в одном месте была как бы надкусана.

Там работал маленький геологический отряд. Руководила полная, крупная женщина, очень приветливая, похожая на домашнюю хозяйку. И все у них было какое-то домашнее: печка, сложенная из камней, возле – тент, под которым стол со вкопанными ножками и две такие же скамейки. Анатолий долго беседовал с «геологиней» о фауне. Они вместе ходили на осыпи.

Отрядик все лето занимался поисками отпечатков растений и зверушек. Кое-каких юрских жителей они обнаружили в плитках песчаников. Значит, возраст юрский.

Но ведь нас-то интересуют граниты! Как могут быть связаны тени прошлой жизни с узкими штольнями в кварцевой плоти жил среди зернистых гранитов? Конечно, науке все интересно. Узнают возраст этих песчаников. Нарисуют красивую картину. Ну, а дальше?

Если вдуматься, люди почти ничего не делают без пользы для себя. Когда-то земля, леса и горы давали человеку вдохновение и темы для раздумий. Людям этого показалось мало. Они научились брать от земли множество богатств: металлы и камни, продукцию вулканов и рек, строительные материалы… Пожалуй, теперь о вдохновении и раздумьях мало кто заботится. А откроешь месторождение – честь тебе, хвала. И не все ли равно, лежат возле месторождения юрские песчаники или пермские известняки?

Когда я высказал эти свои сомнения Анатолию, он ответил кратко:

– А еще геолог!

– Ну, а что?

– «Лог» – это значит «изучать». «Геолог» – «изучатель земли». А тебе хочется быть кладоискателем.

– А вам будто не хочется.

– А нам не можется! Все, что на поверхности лежит, до нас подобрали. А что ниже – не сразу поймешь. Интересно, как бы ты искал месторождения? На горки бы лазил, камни шуровал – вдруг, мол, попадется молибденит, или шеелит, или золотишко, на худой конец? Все равно, что искать спички в потемках.

Между прочим, вечерами в палатке он всегда долго обшаривает все углы в поисках спичек даже в том случае, если сам их куда-нибудь сунул…

– Остановка Шахтама! Граждане пассажиры, просим на прогулку!

Привычно подбираю рюкзак и спрыгиваю на землю.

– Смотри сюда. – Начальник показывает схему, которую сам же я зимой перерисовал из какого-то отчета. – Как прочтешь? Разрез можешь набросать?

Имея перед собой схему и условные обозначения, читать не очень-то сложно.

Прежде всего надо разобраться в осадочных породах. Они когда-то были слоистыми, залегали ровно, горизонтально. Наверное, в конце юрского времени здесь был морской залив, в котором накапливались пески…

– Анатолий Александрович, – спрашиваю я, – а на каких породах лежат юрские песчаники?

– На аленуевских гранитах как будто.

Тогда дело проясняется. Гранитный массив опустился. Накатилось море. Волны крошили берега и посыпали дно песком. За миллионы лет осело множество слоев. Но тут начала земля подниматься, море отступило, слои смялись в складки. Сейчас сохранились некоторые синклинали – складки, прогнутые вниз. Например, в северо-восточном углу, судя по стрелочкам, которые указывают направление и крутизну падения слоев, центральная часть – узкая полоска – лежит горизонтально, а остальные слои загибаются под нее. Типичная синклиналь.

Возможно, здесь возвышались горы. Часть слоев разрушилась. И обнажились древние аленуевские граниты.

А под самый конец юры вновь накатилось море. Оно было бурным, крушило скалы и засыпало дно крупными глыбами, которые позже склеились глиной и цементом и превратились в конгломерат. Началось поднятие. Конгломераты были размыты. Остались редкие нашлепки.

Позже сюда прорвались молодые граниты. Пробили насквозь толщу старых гранитов и юрских песчаников. Вот они, торчат в середине. Они пересекли осадочную толщу и по линии контакта обожгли ее, изменили.

Дайки, конечно, и тут всех моложе – они прорывают любые породы.

– Могу разрез, – сказал я.

– Давай. – Он провел линию наискось через схему и обозначил буквами А, Б.

Я набросал разрез и впервые услышал похвалу своим геологическим познаниям.

– Красиво, – усмехнулся начальник. – А вот откуда взялись граниты? Как считаешь? Из центра Земли? Где они кончаются внизу?

– Они прорвались из гранитного слоя, – ответил я.

– Ого, как уверенно! Твой рисуночек можно объяснить по-другому. Представь себе, граниты ниоткуда не прорывались.

– С луны свалились?

– Из воды. Были в свое время осадочными породами. Со временем – от жары ли, от давления – они переродились напрочь. Стали гранитами. Представь, что сюда гранит и вправду прорвался. Чтобы проткнуть такую дыру, сила нужна огромная. Тут бы все перекорежилось. А слои-то, видишь, более-менее ровненько залегают. Следов течения в гранитах не обнаружено. А то, что примыкающие к ним юрские песчаники изменены, метаморфизованы, можно объяснить постепенным перерождением в граниты…

Ой-ой, до чего могут запутать геологи самую, казалось бы, очевидную проблему! Два геолога – два моих начальника – разглядывают одни и те же граниты, а видят их совсем по-разному. А как быть мне? С одним вроде бы приходится соглашаться. Да и другого не оспоришь.

– А ты возьми все Забайкалье, – убеждал Анатолий Александрович. – Выходит, здесь выпирали снизу, клин за клином, гранит за гранитом. От этого вся земная кора б раскололась!

– Постойте, а если Земля раздувается? Если кора растягивалась, трескалась, а в трещины вдавливались снизу граниты? Всякое может быть.

Геологическая карта Шахтамы и два геологических разреза.

Я просто лопался от гордости. Правда, высказанную мысль я прежде слышал. Но теперь я гордился ею как своей собственной, родной.

Начальник остудил меня:

– Если ты умудришься доказать это, то гранитного монумента не минуешь. Высекут тебя, будь уверен.

Геологические закаты

Мы словно задались целью испробовать воду всех забайкальских рек. Недавно еще спускался я по осыпи к Онону и зачерпывал чайником мутноватую воду. Вскоре настал черед Нерче, и Шилке, и Ульдурге. Минуя плешивые – от жары – сопки и степь, исхлестанную колеями, остановились возле извилистой ленивой речушки Борзи, на радость местным комарам. А сколько за это время испито из ручьев!

Супы-пюре, каши с колбасой и всякая всячина, а главное, чай со сгущенкой, приправленные дымком костра, густой синевой неба, воздухом, настоенным на травах… Мы избегали придорожных чайных.

Самое замечательное время наступило в конце полевого сезона. Мы обосновались в одной из глубоких падей. По склонам спускалась тайга. Даже не спускалась, а стекала волнами – зелеными, с пенной желтизной.

Долина тянулась на запад, стиснутая сопками.

Вместе с нами стоял отряд минералогического музея – три девушки-минералога и один хмурый студент-практикант, испытывающий на своих нешироких плечах всю тяжесть матриархата.

Мы ходили в маршруты, отыскивая оголенные скалы. Но и в таких местах граниты были словно облизанные, покрытые шершавыми лишайниками. Долго колотишь их, отыскивая трещины и отваливая глыбы, прежде чем увидишь свежий розоватый скол.

Больше всего нас интересовали пегматиты. Нечто среднее между гранитом и кварцевой жилой. Они располагались по трещинам. По составу напоминали гранит. Только кристаллы кварца, полевых шпатов и слюды были в них очень крупные и находились в каком-то хаотическом состоянии. Словно некто, страшно спеша, забивал трещины в граните, сминая кристаллы, вдавливая их один в другой. А. Е. Ферсман примерно так и объяснял их происхождение. Когда застывали граниты, в них остались более жидкие подвижные растворы. Они заполняли каждую трещину, каждую полость и там быстро кристаллизировались, мешая друг другу.

Иной раз кварц прорастает в полевой шпат, выступая из него в виде клинописи или древнееврейских писаний. Получаются письменные пегматиты. Геологи и эти письмена читают по-разному. Анатолий, например, даже и с Ферсманом не хочет считаться. Есть, мол, не менее авторитетное мнение, что пегматиты образуются подобно обычным жилам, под действием газов и растворов…

Минералогов из музея интересовали не сами по себе пегматиты, а их богатства. Кроме образцов, попадались черные граненые турмалины, четкие кристаллы дымчатого кварца (мариона), прозрачные, с фиолетовым оттенком флюориты и зеленые, как бы в мелких трещинках, неблагородные изумруды – бериллы. Но многоцветные красоты минералов были ничто в сравнении с тем роскошным представлением, которое мы смотрели по вечерам.

Такие закаты наблюдал я впервые. Небо излучало все краски, впитанные за день, придавая им золотистый, неземной оттенок. Но вечернее представление вызвало у нас и недоумение: «Где-то мы видели нечто подобное!»

В круглой оправе горизонта, на фоне зеленовато-серого, как бы мелкозернистого, неба белели крупные облака – кристаллы с разъеденными гранями. Заходящее солнце подсвечивало их снизу. Каждое облако проходило целую гамму оттенков – от бледно-лилового и розового до соломенно-желтого и пурпурного. Возле солнечного диска облака светились и плавились…

Кто-то изумился своему открытию:

– Как шлиф под микроскопом!

Шлиф – тончайший срез камня. Он так тонок, что просвечивает насквозь. Покоится между двух стеклянных пластинок. Чудеса начинаются, когда рассматриваешь шлиф при помощи простого устройства, изобретенного Николем. Это кристаллы. Когда они скрещены, проходящий свет как бы фильтруется, обретая чистоту и стройность, придавая шлифу волшебное свечение, насыщая его всеми цветами, среди которых преобладают золотистые. Поворот шлифа делает картину изменчивой и живой, как солнечный закат.

О небо! Днем оно словно сияющий купол с текучими узорами облаков. А ночью открывается бездна, и смотришь в нее как в самого себя, как в глубокий колодец, на дне которого тают звезды…

Странно: после Забайкалья лучше всего сохранилось в моей памяти самое скоротечное и неуловимое – закаты.

Вторая камералка

Лучше один раз понять, чем сто раз увидеть

Милый друг, иль ты не видишь,

Что все видимое нами –

Только отблеск, только тени

От незримого очами. В. С. Соловьев

…Природа предстает нам в виде какой-то священной книги, богато иллюстрированной, но написанной на непонятном нам языке. Д. Леббок

Задом наперед

Ездить можно по-разному.

Ехали медведи

На велосипеде,

А за ними кот

Задом наперед.

Именно так провел я свое первое большое путешествие. Конечно, я не ходил вперед пятками. Дело даже не в том, что приходилось ездить, сидя спиной по движению. Но…

примечал много мелочей, а главного не видел;

слишком сильно переживал свои трудности и слабовато – чужие;

думал, что кое-что знаю, не зная, в сущности, ничего; не замечал чужих достоинств и своих недостатков…

Короче, путешествовал задом наперед.

Любителю приключений было бы что вспомнить. Скажем, переезд через горящую степь (ночью полосы огня извивались, как змеи, уползая за горизонт). Да и то сказать, исколесили все Забайкалье от северной тайги до южных степей.

Но приключения бывают разные. Меньше всего ценны те, которые доступны многим. Перелет из Москвы во Владивосток – экая теперь невидаль. Побывать в двух, трех, десяти странах тоже не ахти какое достижение. Участвуя в клубе кинопутешественников, можно посетить (мысленно и взглядом) все мало-мальски примечательные уголки нашей планеты. И узнать о них много интересного.

Не менее просто испытать трудности и опасности путешествия по горам, тайге или пустыне, в завьюженной тундре. Достаточно стать туристом или альпинистом, чтобы вкусить прелести «первобытной» жизни в лоне природы. Это сейчас вполне доступно почти каждому из нас, какую профессию ни избрать.

Что же остается особенного на долю современного настоящего путешественника?

Для него экспедиция – это цепочка больших и малых событий и, главное, открытий. Среди них опасные приключения – не более, чем украшения. Они ярки, но суть в другом. Необходимо – в дальней или ближней стороне, безразлично, – увидеть и понять нечто такое, чего никто прежде не замечал.

Любая жизнь – это путешествие. И жаль, если не успеешь в мелькании мелких событий и одинаковых дней разглядеть нечто важное, необыкновенное и прекрасное. Жаль, если этот неповторимый и не слишком долгий путь проходишь задом наперед…

В забайкальской степи временами попадались мне какие-то непривычные цветы: мохнатенькие, желтые, с лучиками-лепестками. Подивился им – и забыл на десять лет, пока не вычитал где-то: видел эдельвейсы.

Сопровождая груз на Ципикан, за Романовкой, на Витимском нагорье миновал я несколько молодых, чуть ли не современных вулканов. Их конусы торчали где-то между горбами сотен сопок, которые были для меня безликими, однообразными и скучными. Мы ехали по застывшей базальтовой лаве вулканов, а я не замечал, не понимал этого.

Нечто подобное случилось и с гранитами. Пока ходил по ним, колотил их молотком и таскал за спиной в рюкзаке, не замечал в них ничего особенного.

«Лицом к лицу лица не увидать.

Большое видится на расстоянье».

Теперь я начинаю постигать важность и трудность проблемы гранитов. О гранитах, мне кажется, можно не только писать бесчисленное множество научных статей (что и делают геологи), но и сочинять поэмы, подобные вдохновенным созданиям римского философа Лукреция Кара или Эразма Дарвина, деда великого биолога.

Не понял я красоты еще двух проблем: геологии Байкала и особенностей месторождений Забайкалья. А каждой из них геолог может посвятить всю свою жизнь.

Да и что считать интересным?

Помню, перед отъездом в Москву спросил я Василия, который все лето провел в тайге, среди сопок и болот:

– Ну как? Медвежатины поел?

– Бесполезно, все равно голодный!

– Много медведей?

– Комаров-то больше. А что медведь? Он же не дурак, тоже жить хочет: на человека не бежит, а от человека. Бесполезно его бить. Ты лучше про Москву расскажи. Говорят, там звезды из рубина, сами светятся. Ты видел? За день Москву пройдешь? А Ленинские горы – это выше наших, много выше, да?

Он спрашивал, и стала мне проясняться одна нехитрая истина: экзотика – это то, что нам непривычно. Для горожанина таежная глухомань кажется чем-то сверхъестественным, наполненным рысями, медведями, звериными тропами и всевозможными тревогами. А для жителя тайги огромный современный город – существо, ничуть не менее таинственное.

С тех пор я чураюсь экзотики. После того как отшагаешь тысячу километров, непременно вживаешься в окружающую природу и чувствуешь ее близкой, родной. Но, пожалуй, еще более родной и загадочной предстает она после знакомства с научными описаниями этих мест.

Древнее темя Азии

Путь на восток Урала проходит как бы в геологическое прошлое.

Спускаясь с древних Уральских гор, обглоданных водой и ветром, на Западно-Сибирскую низменность, мы одновременно опускаемся на двадцать миллионов лет назад, в неогеновое время.

Здесь море теплое, неглубокое. В нем немало рыб и множество моллюсков. На первый взгляд они почти не отличаются от современных. Но опытному глазу не ошибиться: мы – в тропическом море. Здесь встретишь дисковидные раковинки нумулитов, которым не суждено пережить третичный период. Но особенно приметны морские млекопитающие – зубастые зейглодоны.

Итак, спокойное Западно-Сибирское море… Всегда ли оно было таким? А если заглянуть немножко глубже в бездну времени?

Мы увидим: за границей нескольких десятков миллионов лет эта обширная страна утратит свое спокойствие, станет судорожно дышать (надо помнить, что происходит это чрезвычайно медленно, миллионами лет). Надвигаются и отступают моря, трескается и разрывается земная кора, изливается магма из трещин и вулканических жерл. Эта бурная геологическая жизнь, или, как ее называют геологи, эпоха тектогенеза, окончилась в мезозойскую эру.

С тех пор Западная Сибирь превратилась в платформу. Движения Земли успокоились, а прогиб земной коры сохранился до сих пор. Только он потихоньку выравнивался, море отступало, и сейчас может показаться, что здесь испокон веков существовали обширные заболоченные долины рек, тайга и пологие сопки.

В Новосибирске нас ждет сюрприз: сразу проваливаемся на триста миллионов лет, в каменноугольный период. Под нами слои горных пород, образовавшиеся во время дремучих и неповторимых джунглей, влажного парникового климата и процветания насекомых. А далее, на восток от Новосибирска, откроется нам дно еще более древнего, девонского моря.

Чем объяснить такой скачок?

Под Новосибирском земная кора поднималась особенно быстро. Она вздулась, выгибая слои, поднимая вверх древние породы. Это произошло давно, в конце палеозоя. С тех пор успокоились эти места (так же как и восточная половина Урала).

Продолжая движение на восток, мы попадем к самым истокам… палеозойской эры. Здесь, в Салаиро-Саянской складчатой области, земная кора утихомирилась еще в первой половине палеозоя, после того как местные породы были смяты в складки и подняты над уровнем моря.

Перед Иркутском придется проститься с палеозоем. Открывается самая глубокая из доступных нам – бездна геологического времени: докембрийское время, включающее протерозойскую эру и – наиболее древнюю – архейскую.

Вот оно, знаменитое «древнее темя Азии»!

Между прочим, у этого красивого названия есть своя история.

Без малого сто лет назад известный русский исследователь И. Д. Черский сообщил о находках древнейших пород в пределах Байкальской горной страны. Эту область окружали со всех сторон более молодые осадочные породы. Отсюда можно было сделать вывод о том, что Байкальская страна раньше других поднялась и превратилась в платформу. А уже позже стали успокаиваться и окружающие ее территории. Отсюда началось «расширение» гигантского материка Азии.

Эту идею поддержал известный австрийский геолог Э. Зюсс. Он и назвал Байкальскую горную страну «древним теменем Азии». Того же мнения был и В. А. Обручев. На составленной им карте Сибири в районе Байкала как бы выныривают на поверхность древнейшие породы, которые были смяты в складки еще в докембрийские времена.

Очень не просто разглядеть далекий докембрий. Не удивительно, что почти одновременно с Зюссом, в начале нашего века, французский геолог Делоне по-другому представил себе древнюю историю Центральной Сибири. На его карте «древнее темя Азии» оказалось огромным. Оно перекочевало далеко на север от Байкальской горной страны, которая была названа зоной более молодого (каледонского) этапа движений Земли. Ее, в свою очередь, облекает еще более молодая зона герцинских движений. А ее – альпийская, где могучие движения Земли не утихают до сего времени.

С Делоне согласился русский исследователь Сибири М. М. Тетяев.

Кто же оказался прав?

Споры ученых, и геологов в том числе, проходят обычно очень бурно. Образуются группы и партии, целые враждующие армии. В научных «битвах» настоящие ученые защищают одно и то же, борются с одним и тем же. Они борются за научную истину против ошибок.

Беда только, что научная истина почти неуловима и каждому видится по-разному. В борьбе за нее редко побеждает кто-либо один. Обычно у каждого ученого есть своя доля правды и ошибок. Все дело в том, чтобы отделить их, как отделяют в элеваторах семена от плевел и сора.

Вот и вышло: две группы ученых спорили, считать ли Байкальскую горную страну «древним теменем Азии» или областью значительно более молодых, так называемых каледонских движений земной коры. А в разгар спора малоизвестный (в ту пору) геолог Н. С. Шатский (позже академик) предложил третий вариант. По его мнению, образование Байкальской горной страны произошло позже, чем возникло (северное) «древнее темя», а закончилось оно в самом начале каледонского этапа тектогенеза, в кембрийском периоде.

Перед Отечественной войной в Забайкалье были найдены морские отложения, содержащие остатки животных кембрийского периода. Эти породы смяты в складки. Значит, в кембрийское время Забайкалье не было спокойным районом, и его нельзя считать «древним теменем Азии». Но пока нет никаких оснований считать, что бурная жизнь Байкальской страны продолжалась все каледонское время, до каменноугольного периода. Так появилось новое название Байкалиды, которое, пожалуй, более всего подходит для этого оригинального района.

Быть может, теперь споры уладились? Как бы не так! Конечно, многое прояснилось, и мы умеем проглядывать толщу сотен миллионов лет. Но главные открытия, как всегда, припасены для будущих исследователей.

Приметна характерная деталь. Огромные территории мы называем, переиначивая слово «Байкал»: Предбайкалье, Забайкалье, Байкалиды, Байкальская горная страна. А ведь само по себе озеро занимает едва ли не двадцатую часть этой области.

Конечно, озеро Байкал – чудо природы. Но допустимо ли так возвеличивать его имя?

«Славное море…»

Байкал подобен трещине в земной коре. Он узок, сильно вытянут, наиболее широк в средней части. К тому же это самая глубокая впадина из тех, которые встречаются на материках.

Трещины образуются при растяжении неупругого материала. Земная кора не очень упруга. Выходит, на месте Байкальской впадины кора растягивается.

Так можно объяснить с первого взгляда. Но после геологических исследований и серьезных раздумий от этой простоты не останется и следа.

Можно вообразить по крайней мере четыре варианта образования Байкальской впадины. Нагляднее всего нарисовать их.

Пунктиром обозначены трещины – разломы земной коры. А стрелками – направление сил, которые сдвигают отдельные глыбы. В таком случае растяжение коры будет выглядеть, как на рисунке.

Загадочная впадина Байкала.

Картина напоминает образование трещин в земле при высыхании озер или луж. Она показалась бы достаточно убедительной лет сто назад, когда многие геологи предполагали, что Земля постепенно остывает, сжимаясь в одних частях и растрескиваясь в других (а сейчас есть даже идея, что Земля раздувается).

А чем плох такой вариант?

Земная кора прогнулась, образовав синклинальную складку. Разломы придали ей облик современной впадины. Подобная картина выглядит правдоподобнее первой. Синклинальных складок известно великое множество. А растяжение земной коры – штука спорная.

Третий вариант тоже вполне правдоподобен, хотя и полностью противоположен предыдущему. Земная кора не прогибалась, а, напротив, выпячивалась. Образовался купол, середина которого растрескалась и провалилась. Ничего удивительного: тот же самый «эффект расширения», что и в первом варианте. Только тут причина его – не горизонтальные перемещения пород, а вертикальные. Выпирающие вверх складки (антиклинальные) почти всегда в верхней своей части бывают рассечены трещинами и разрушены.

Для многих геологов наиболее правдоподобным кажется иной вариант: озеро находится в опущенной части грабена. Грабен образуется в результате сложных движений отдельных гигантских глыб, когда краевые глыбы подняты, а центральная – опущена. Почему так произошло? Может, действовали вертикальные силы, может, земная кора растягивалась, а может, и сжималась. Как ни удивительно, все три варианта теоретически вполне правдоподобны. Ведь, скажем, при сжатии краевые части будут выжиматься вверх, а центральная может вдавливаться вниз.

В геологии слишком часто одно и то же можно объяснить по-разному. Поэтому геологи без долгих споров обычно исследуют какой-нибудь объект, подробно описывают его и дают название. Это помогает навести кое-какой порядок в геологических науках и делает геологический язык не слишком приятным для неспециалистов.

Итак, перед нами несколько вариантов. Требуется найти наиболее верный. Выдумывать нечего. Надо искать доказательства.

Эти поиски правды, поиски фактов – главная работа геологов. Она заставляет путешествовать, бродить по горам и долинам, изучать горные породы. Дело нелегкое. И не потому, что трудны условия работы в «диких» краях. Добытые с огромным трудом факты могут оказаться сомнительными. Другие исследователи могут их оспорить. А ведь любой факт становится ценным, когда его признают многие ученые, когда ему доверяют.

Известны размеры озера; расположение гор и долин, обрамляющих его; состав озерной воды; горные породы, залегающие вокруг.

Центры почти всех землетрясений располагаются вдоль Байкальской впадины. Они продолжаются полосами на юго-запад и северо-восток. Вдоль этой линии земная кора трещит и лопается.

Труднее узнать, какие глыбы коры в какую сторону движутся. Одни ученые доказывают, что вся Байкальская впадина медленно сдвигается на северо-запад. При этом западная часть озера углубляется, а восточная, напротив, мелеет и выступает из воды.

Столь медленные движения трудно уловить. Далеко не все признают подобное явление. Его еще требуется доказать.

В районе Байкала выходит на поверхность немало глубинных источников. Есть среди них горячие и холодные, пресные и солоноватые. В основном они находятся восточнее озера. Должно быть, здесь больше трещин, по которым воды могут изливаться на поверхность.

Еще более интересны куски черного «морского воска» (байкерита), которые нередко выбрасывают волны Байкала на берег Баргузинского залива.

У Толстого мыса на глади озера выступает большое черно-коричневое маслянистое пятно.

На вершине горы Цакир есть зияющая щель, названная Кромешной. Рассказывают, временами из нее вырываются языки адского пламени.

Для геолога подобные чудеса означают: здесь есть нефть!

Действительно, в Прибайкалье некоторые скважины обнаружили нефть. На юго-восточном берегу кое-где из трещин в кристаллических породах сочится «черное золото».

Откуда берется байкальская нефть? Где она скапливается? Почему она встречается местами? Почему у нее своеобразный химический состав?

Чем больше узнаешь об этом озере, тем больше непонятного.

Как ни странно, родственные Прибайкалью районы находятся… в океанах.

Сходно рисуют геологи разрезы через Прибайкалье и через Суэцкий какал.

Профили дна Байкальской впадины, Суэцкого пролива, Красного моря и подводного Атлантического хребта очень сходны.

Геологическое сходство рифтовых зон.

Подобные геологические образования, структуры, пересекают всю Землю. Самая длинная полоса (больше шестидесяти тысяч километров) тянется с севера на юг через Атлантический океан, заходит в Индийский и кончается у западной окраины Тихого океана. Другая полоса так же меридианально проходит вдоль восточной окраины Тихого океана от Северной Америки почти до Антарктиды.

Многие геологи считают эти полосы трещинами земной коры и называют их «рифтами» или «рифтовыми долинами». Слово «рифт» переводится с английского как «щель», «разрыв», «раздвиг». Другие геологи предпочитают слово «грабен». Есть и такие, которые считают возможным употреблять слово «рамп», что означает «надвиг», «сжатие».

По их мнению, впадины образовались в результате сжатия земной коры между двумя сдавленными и приподнятыми глыбами.

Даже геологам одной специальности, изучающим движения земной коры, трудно найти общий язык.

Изучив горные породы около озера, геологи пришли к мнению, что Байкал вряд ли существует более тридцати миллионов лет. Он никогда не был соединен с морем. Иначе бы на дне его сохранились соленые воды. Он был изолированным: в нем очень много видов животных, которые нигде больше не встречаются.

Но узнать, как он образовался и что сейчас творится в недрах Прибайкальских гор, до сих пор трудно. И вся сложность даже не в том, что надо выбрать из имеющихся вариантов самый правдивый. Почти наверняка два-три варианта имеют большую долю истины. Не исключено, что все варианты верны.

В одном месте Байкальской горной страны вздымаются каменные глыбы, в другом – лопаются и сдвигаются, в третьем – растягиваются, в четвертом – сминаются в складки, оползают или крошатся. За долгий период геологической жизни этого района сжатие не раз сменялось растяжением, медленные движения ускорялись и так далее. Пройдут сотни экспедиций, потребуется множество фактов, родятся и отомрут десятки идей, прежде чем удастся выяснить и уточнить течение изменчивой жизни Прибайкалья на каждом отдельном участке за долгие века геологической истории.

Байкальская рифтовая зона (зона растяжения, как считает большинство геологов) входит в систему всемирных рифтовых поясов. Изучив ее, можно будет уточнить и некоторые спорные проблемы геологии всей планеты.