Текст книги "Глазами геолога"

Автор книги: Рудольф Баландин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 13 страниц)

Если земная кора действительно растягивается и лопается, то не исключено, что она расползается на большие расстояния. Доказано отторжение полуострова Флорида от материка Северной Америки, Аравии и Мадагаскара от Африки. Ну, а если прав был геофизик А. Вегенер и сдвигаются даже материки? Тогда рифтовые зоны в океанах и на материках – это швы, которые постоянно раздвигаются и «залечиваются» поступающей снизу, застывающей здесь магмой. И – снова растягиваются…

Любопытный факт: рифтовые зоны встречаются в «молодых» океанах, но на древних частях материков.

В очень старом Тихом океане полоса рифта – лишь на окраине. А в центрах старых материков Африки и Азии (Байкал) рифтовые зоны активны. Почему?

Может быть, и вправду материки были на заре геологической истории едины, позже растрескались и разъехались, скользя по мантии Земли, а рифты – это незаживающие шрамы. И вдруг когда-нибудь, через многие миллионы лет, Байкальская трещина, расколов надвое Азию, превратится в новый океан…

Как его будут называть? И будут ли какие-нибудь разумные существа жить на берегах его? И не станут ли некоторые из них размышлять и спорить о происхождении этого океана, воображением своим восстанавливая наше время и нынешний облик Байкала?

Изнутри или снаружи?

Этот камень для нас – олицетворение вечности. Он лежит в основании тысяч памятников и сам служит материалом для монументов, скульптур, колонн, обелисков…

И жить еще надежде

До той поры, пока

Атланты небо держат

На каменных руках.

А. Городницкий

Атланты Эрмитажа – гранитные. Как и пьедестал Медного всадника, и гигантские колонны Исаакия, и набережная Невы, и поднебесная Александрийская колонна…

Граниты – едва ли не самые древние из всех известных нам горных пород. Они подстилают на материках более молодые слои, служат корнями высочайших гор и обширнейших равнин.

С гранитами связано огромное количество богатейших месторождений полезных ископаемых. Из каждых двадцати рудных месторождений, связанных с магматическими породами, девятнадцать приходятся на долю гранита.

Гранитам посвящено огромное количество статей и книг. О них пишут геологи разных специальностей; пожалуй, чаще других – петрографы, изучающие горные породы. Если вы прочтете, например, книгу А. П. Лебедева и В. И. Лебединского «Популярная петрография», то убедитесь, что в ней посвящена гранитам самая большая глава.

В чем же загадка гранитов?

Самое главное – у них какое-то сомнительное происхождение. И это очень раздражает геологов. Ученым надо прежде всего изучить горную породу и отвести ей определенное место в соответствующих таблицах. Наука требует порядка.

О происхождении гранитов ученые размышляют двести лет. Спорят. Преувеличивают свою правоту и недооценивают чужую. Сомневаются.

Прежде всего надо решить: образовались ли граниты «сверху», как осадочные породы, или они вторглись в кору снизу, как глубинные. Поначалу, пока геологам больше нравились осадочные породы и вода считалась главным действующим лицом в геологических явлениях, граниты были причислены к морским осадкам, которые за долгую свою жизнь слежались, затвердели и упрочились.

В прошлом веке в почете стали недоступные земные недра. Они, как считалось, рождают почти все, что есть на поверхности. Граниты были переведены в разряд глубинных пород, родственных тем, которые извергаются вулканами.

Постепенно многие геологи привыкли к этой мысли и стали без долгих раздумий называть граниты «выходцами из недр».

И все-таки споры не прекратились. Правда, теперь часто слышится мнение: все правы.

Но чем хороша наука – войны в ней непременно сменяются долгим миром и согласием. Выясняется, что каждый из спорщиков по-своему прав. Остается спокойно выяснить, кто в каких вопросах прав, а в каких – нет.

Проблема гранитов переживает сейчас время мирного расцвета.

Доказано: есть граниты, вторгшиеся из земных глубин; есть граниты, образованные действием на осадочные породы минеральных растворов и газов; есть граниты, рожденные в результате изменения осадочных пород высокими температурой и давлением.

Встречаются граниты разного возраста – от очень древних до молодых (об этом судят по пересечению гранитами осадочных слоев, возраст которых определяется по остаткам организмов. Если гранит рассекает какие-то слои, значит, он моложе).

Конечно, любовь геологов к гранитам не лишена практического интереса. Ведь граниты разные. С одними связаны жилы и метаморфические зоны, богатые полезными ископаемыми, а другие граниты бедны и особой ценности не представляют. Граниты, рожденные в одну эпоху, дарят нам месторождения железа или никеля. Рожденные в другую эпоху – принесли с собой скопления редких и радиоактивных элементов.

Итак, происхождение гранитов знать не только интересно, но и полезно.

В Забайкалье как будто выявлены две закономерности месторождений полезных ископаемых.

Известный советский геолог С. С. Смирнов выделил три рудных пояса, которые простираются по направлению большинства складок и разломов на северо-восток. В дальнейшем этот вывод уточнялся. Но, во всяком случае, все геологи соглашаются: месторождения Забайкалья не раскиданы беспорядочно и равномерно по всей территории, а скопляются в отдельных районах. У месторождений есть свои «облюбованные» зоны, которые часто простираются в северо-восточном – юго-западном направлении.

Другая закономерность: наиболее древние горные породы Забайкалья беднее полезными ископаемыми, чем более молодые.

Объяснить эти закономерности не так-то просто.

Прежде сторонники глубинного происхождения гранитов отвечали: гранитная магма бывает разной. В одном месте содержит больше золота, в другом – молибдена. В зависимости от глубинных процессов. А что там творится в глубинах – дело темное.

Почему же магма должна быть разной?

Земля, как известно, круглая. И глубокие земные оболочки (ядро, мантия) сферичны. Земной шар похож на луковицу.

Любые направления из центра шара к его краям – радиусы – совершенно равноценны. Стало быть, то, что происходит в центре шара, должно распространяться во все стороны более или менее одинаково (вращение вносит некоторую поправку).

Предположим, граниты рождаются в глубинах Земли (скажем, они обособляются из глубинного вещества, как пенки из молока).

Почему в таком случае издревле существуют материки, где есть толстый «гранитный» слой, и впадина Тихого океана, где этого слоя нет? Почему на материках «гранитный» слой очень изменчив по толщине? И почему участки, богатые какими-либо минералами, как это случилось в Забайкалье, распределены не равномерно, а в виде отдельных поясов и вполне конкретных месторождений?

Как бы отвечая на этот вопрос, геолог А. Д. Канищев предположил, что рудные пояса Забайкалья возникли из-за особенностей накопления осадков в древних морях и долинах. Позже окружающие породы сильно изменились, частично превратившись в граниты.

Многим геологам такая мысль вряд ли покажется верной. А ведь почти все месторождения Земли, образование которых происходит в наше время и почти на наших глазах, связаны с поверхностью материков и, главным образом, с работой воды, живых существ и прямого воздействия Солнца (косвенно оно участвует во всей жизни Земли). Богатейшие россыпи золота добываются в Сибири плавучими заводами – драгами – из речных осадков. Погибающие растения образуют залежи торфа. Соли выпариваются в заливах…

Но ведь вода размывала и сортировала обломки горных пород с древнейших времен. Живые существа умеют накапливать в сотни и тысячи раз больше отдельных элементов, чем их содержится в окружающей среде. Скапливаясь и погибая, они за миллионы лет создают богатейшие месторождения.

Не проще ли связывать особенности расположения месторождений в первую очередь с деятельностью воды и жизни? И не проступят ли нам когда-нибудь в очертаниях рудных поясов Забайкалья следы исчезнувших лагун, погребенных рек и береговых отмелей?

В таком случае и вторую особенность забайкальских месторождений можно объяснить.

У движущейся воды и живых существ есть одно общее качество. Со временем они обычно всё лучше отсортировывают разные вещества, откладывают их в определенном порядке, очищают.

Без этого в мертвой природе идет распад, распыление минералов, равномерное их распределение. Если кусок железа будет долго лежать на открытом месте, он поржавеет, рассыплется, растворится в окружающей природе.

Если более молодые породы богаче месторождениями, то можно предположить, что здесь не обошлось без вмешательства воды и живых организмов. Тем более, глыбы забайкальских гранитов настолько велики, что трудно вообразить их выходцами из глубоких недр. Они бы раскололи земную кору. А в Забайкалье (в отличие от Байкальской впадины) легче отыскать следы сжатия земной коры, чем растяжения. Поэтому большая часть забайкальских гранитов образовалась, по-видимому, из переплавленных или измененных как-то иначе осадочных пород. Ну, а все главные свойства осадочных пород вызваны, конечно, действием воды и жизни.

Сейчас даже сторонники глубинного происхождения гранитов признают великое значение воды. От ее содержания в магме зависит течение многих реакций и образование тех или иных горных пород и минералов. Чем меньше воды, тем труднее и слабее изменяются глубинные породы.

«Ну и что?»

Не пришел ли вам в голову этот вопрос? Вот, мол, рассуждения о Байкале, о гранитах, разные гипотезы. Не все ли равно?

Зачем узнавать о спорах геологов, о нерешенных проблемах науки? Пускай специалисты спорят! Что нам?

Такой вопрос задают люди, которые далеки от науки и не желают с ней знакомиться. А без интереса, конечно, учение впрок не идет.

Вспомните детство. Это время постоянного удивления. Примечаешь самую малость. Чуть ли не каждый день делаешь – для себя – большие и малые открытия, которые уже сделаны прежде миллионами малышей.

Для геолога в любом районе Земли открыта бездна нерешенных проблем. Именно в любом.

Когда я вспоминаю свое путешествие в Забайкалье, хочется сказать, переиначив С. Есенина: «Как много пройдено дорог, как мало сделано открытий…»

Впрочем, это не совсем верно. Есть поговорка: «Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать». Она, в общем-то, справедлива.

В Москве, после того как я сотни раз видел забайкальские граниты, мне открылась не менее справедливая истина: «Лучше один раз понять, чем сто раз увидеть». Потому что заметны глазу лишь оболочки предметов, самое доступное.

Но стоит понять и – следом – вообразить, как даже привычные вещи обретают живые и новые облики. Такое может случиться даже в школе, если верить французскому поэту Жаку Преверу:

Дети слушают музыку,

рушатся стены класса,

в песок превращаются стекла,

сделанные из песка,

и чернила становятся снова

ручьем, и ручей струится,

превращаются парты в деревья,

и становится ручка с пером

птицей.

Повсюду – вблизи и вдали – нас окружают неоткрытые миры: в атомах и кристаллах, в земных недрах и в Солнце, которое своими лучами, как руками, делает прекрасным и вечно живым лик нашей планеты. Пытайтесь проникать в эти миры мыслью, и начнут раскрываться их невидимые глазу красота и совершенство.

Экспедиция третья

Хакассия

Все, что мы побеждаем, – малость.

Нас унижает наш успех.

Необычайность, небывалость

Зовет борцов совсем не тех.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Не станет он искать побед.

Он ждет, чтоб высшее начало

Его все чаще побеждало,

Чтобы расти ему вослед. Райнер Мариа Рильке^[1]

С чего начинается геология

Из множества геологических работ, можно сказать, классическая работа – геологическая съемка.

Чтобы провести съемку, надо мысленно содрать с какой-либо территории покров растительности, почв и нарисовать обнаженную поверхность коренных горных пород.

На одном листе геологической карты можно прочесть больше разнообразных сведений, чем в целой книге. Карта позволяет заглянуть в недра земли и восстановить геологическое прошлое.

Не сказать, что на съемке приходится сладко. Да ведь сладкое быстро приедается. Иной раз трудность работы прямо пропорциональна удовольствию от нее.

Особенно интересна геологическая съемка в местах, где природа богата и не слишком сильно изменена человеком. И конечно, работа должна нравиться; и чтобы люди в отряде подобрались хорошие, дружные; и масштаб съемки был бы не слишком мелкий, но и не слишком крупный; и работать «с понятием», ответственно и по возможности самостоятельно.

Так уж счастливо сложились обстоятельства: все эти условия оказались для меня выполненными в экспедиции на Западный Саян.

Работал я в составе небольшой партии Аэрогеологического треста. И хотя название треста определенно указывало на принадлежность к легкокрылой авиации, передвигались мы во время маршрутов только пешком. Да это и хорошо.

С тех пор сохранился у меня первый собственный геологический отчет. Он начинается так:

«Работы проводились на восточном склоне Кузнецкого Алатау и в прибортовой части Минусинской котловины.»

По административному делению территория относится к Таштыпскому району Хакасской АО РСФСР.

В задачу партии входило проведение завершающих работ по созданию государственной геологической карты.

До этой экспедиции один сезон довелось мне работать в Средней Азии, в отрогах Кураминского хребта, недалеко от Ташкента. Места были интересные.

В обрывах слои известняков, изогнутые причудливыми складками, выступали чисто и наглядно. На горных седловинах изменчивые ветры приносили то сладкое дыхание медуницы, то свежий, как снег, запах мяты, то какие-то пряные смеси полусухих трав. А вдали открывалась до горизонта плоская равнина. Пересекающие ее машины угадывались по широким шлейфам пыли.

Даже сорокаградусный зной и редкие скудные источники, истоптанные стадами, не портили своеобразной красоты этих мест. Да вот беда – мои отношения с начальником были скверные. Он, ущемляя мою «профессиональную гордость», отрядил меня на кухню.

Узбеки – прекрасные кулинары и не прочь изготовить плов или шашлык. А мои поварские таланты способен оценить лишь голодный человек. Не мудрено, что мне доверили самую черную кухонную работу. Только в конце сезона, когда времени оставалось мало, а работы много, начальник решил использовать мои не слишком солидные геологические познания, дополненные некоторым практическим опытом.

Я был глубоко обижен. Но – работа есть работа. Пришлось обзавестись смирением и заодно научиться обслуживать своих товарищей.

Вот и вышло: Забайкалье приучило терпеть некоторые лишения, Средняя Азия смирила с неприятной работой. Теперь пугаться было нечего.

Так я и заявил своим новым коллегам при первом удобном случае: «Готов на любую работу. Ничего не боюсь».

Начальник ответил: «Ну, ты, кажется, от ложной скромности не умрешь. В общем-то, экзамен на смелость будут у тебя принимать медведи».

В поле мы ехали поездом, не скоро, с пересадкой в Ачинске. За это время наш маленький отряд, занимающий одно купе (рабочих надо было вербовать на месте), хорошо спелся. Мы успели переговорить обо всем на свете. И между прочим, начальник, добродушно улыбаясь, припомнил мою похвальбу:

– Конечно, ты не менее смел, чем знаменитый Тартарен. Не сомневаюсь. Но на всякий случай, на всякий-всякий невероятный случай знаешь, что надо делать? Не знаешь? Надо молиться!

– Со страху, ясное дело, и не то можно…

– Ну нет! Тут все проверено, серьезно и, учти, полезней всяких таблеток. Если хочешь, научу тебя этой молитве. Тем более, не я ее выдумал.

И он научил меня молитве. Она оказалась стихотворением. Это стихотворение читал я когда-то прежде. Но стихи, как и люди, раскрываются не всегда, не сразу да и не каждому.

В этот раз полузабытые строки представились мне отточенными, блестящими, как стрелы. Они впивались в меня – одна за одной – и оставались во мне.

И в тот год, и позже, когда мне бывало туго и оставалось время для раздумий, я снова и снова возвращался к этим строкам. Они мне помогали.

Если… О, если ты спокоен, не растерян,

Когда теряют головы вокруг,

И если ты себе остался верен,

Когда в тебя не верит лучший друг,

И если ждать умеешь без волненья,

Не станешь ложью отвечать на ложь,

Не будешь злобен, став для всех мишенью,

Но и святым тебя не назовешь, —

И если ты своей владеешь страстью,

А не тобою властвует она,

И будешь тверд в удаче и в несчастье,

Которым в сущности цена одна,

И если ты готов к тому, что слово

Твое в ловушку превращает плут,

И, потерпев крушенье, можешь снова —

Без прежних сил – возобновить свой труд, —

И если ты способен все, что стало

Тебе привычным, выложить на стол,

Все проиграть и вновь начать сначала,

Не пожалев того, что приобрел,

И если можешь сердце, нервы, жилы

Так завести, чтобы вперед нестись,

Когда с годами изменяют силы

И только воля говорит: «Держись!»,

И если можешь быть в толпе собою,

При короле с народом связь хранить

И, уважая мнение любое,

Главы перед молвою не клонить,

И если будешь мерить расстоянье

Секундами, пускаясь в дальний бег, —

Земля – твое, мой мальчик, достоянье,

И более того, ты – человек!

Р. Киплинг^[2]

Неудачный маршрут

В долину ручья заползла сырая тень горы. Безмятежны розовые кедры на вершинах. В кустах соловьем булькает ручей Анжулька.

Стоянка на Анжульке долгая. Четыре палатки и брезентовый тент возле кухонного очага стали нам привычны, как родной городок.

Долина здесь широкая. Высокие лиственницы с пышными кустами. Просторные поляны, усыпанные цветами и ягодами. Ручей неглубок, но достаточно быстр и полноводен, чтобы после стирки споро прополоскать белье, для чего достаточно кинуть его на дно и пригрузить камнями…

Мы сидим под тентом за самодельным столом. На нем – карта.

– Собираемся здесь, у Розовой скалы. Кто придет первым, готовит ужин и ночлег. Завтра подъем в шесть. Заблудшие дают вечером ракету. Все ясно?

Ясно, как сегодняшний тихий закат: завтра наш отряд разобьется на три группы по двое. Каждая группа протопает маршрутом километров двадцать – двадцать пять (многовато!). Вечером должны встретиться в одной точке, переночевать и вернуться короткими маршрутами в лагерь.

Совещание кончилось. Подхожу к своей палатке, усаживаюсь на тугой рюкзак и принимаюсь многозначительно оттачивать охотничий нож о плитку мелкозернистого песчаника.

Нож мой выцарапывает песчинки, пролежавшие вместе полмиллиарда лет. Их перемывали волны девонского моря. Моря здесь, в девоне, бывали много раз, так что можно уточнить: дело было в середине девона, в живетскую эпоху. Живетские песчаники осыпаются под моим ножом, соединяя век нынешний и век минувший.

Собственно, дело не только в обломке песчаника. Эти горы, прорезанные ручьем, выступающие скалы – все вокруг пришло сюда сквозь даль прошлого, более непреодолимую, чем путь до самой дальней звезды.

Говорят, прошлое уходит, проходит, не возвращается. Но сейчас держу я в руках весточку из девона. И вокруг – слитые воедино с нами, с небом, ручьем и деревьями – выступают девонские горные породы.

Прошлое не исчезает, а как бы врастает в настоящее, живет в нем и лишь несколько изменяется со временем. Если бы оно пропадало бесследно, мы бы сиротливо витали в космосе… Да и не было бы нас самих без прошлого…

Конечно, мысли мои не были такими складными. Это были и не совсем мысли, а какие-то неясные переживания, какое-то естественное ощущение единства и с прошлым и с тайгой, которая раскинулась вокруг в своей мудрой, дремучей простоте…

Семь часов утра. Вдоль долины сквозь туман бьют лучи солнца. Лес опутан блестящей паутиной лучей. Мы с Леной Строковой, старшим коллектором, идем к солнцу.

Она окончила университет и несколько лет работала учительницей географии. Теперь – геологом. А там снова пойдет учить. Она часто получает письма от своих школяров.

Шаги легкие. Тропинка. У меня за плечами, подпрыгивая на рюкзаке, лязгает кастрюля. В руках – малокалиберка (для чего взял?). У пояса охотничий нож. Для солидности.

У Лены – полевая сумка, геологический молоток, ракетница за поясом (как огромный револьвер пирата).

Лена сегодня – умственный работник. Она ведет маршрут. Я заменяю вьючную скотину. По собственной инициативе. Сам же отказался разделить груз поровну. Надо быть мужчиной. Мужчина – мужество. И – мученичество?..

Так бы идти и идти легкими шагами, ощущая великолепную утреннюю бодрость и беспричинное ликование. Утро – самое радостное время для тех, кто привык вставать рано.

Выходим к речке Таштып. Она мечется между отрогами двух хребтов. Галька хрустит под ногами. Первые, приятные километры.

У подножия холма Лена достает компас, карту, дневник. Делает первую запись. Показывает рукой – надо лезть по склону. Начинается работа.

Трава – выше головы – искрится росой. Вхожу в нее, как в воду, вздохнув и поежившись. Продираюсь медведем, шумно и тяжело. «Умный в гору не пойдет».

Роса не лучше дождя. Даже в сапогах хлюпает вода. Через час роса растает. Одежда просохнет от росы через два часа. К тому времени рубаха намокнет от пота.

Наконец-то выбираемся на тропинку. Ее протоптали безымянные, скромные труженики – медведи. Спасибо им! Идти в тайге без тропинки – что первому прокладывать путь по глубокой снежной целине.

Гора вырастает перед нами, круче задирает свой мохнатый бок. Тропинка виляет, вязнет в буреломе, врезается в кустарник. Идем, повторяя странные ходы зверя. Мы нанизаны, как две бусинки, на нить медвежьей тропы.

Ощущаю стук своего сердца. Это плохо. Стучит усталость. Винтовка вплетается в кусты. Рюкзак ехидно ерзает по мокрой спине.

Усталость сужает мир. Утром мне принадлежало все: и солнце, и небо, и дальний изломанный горизонт. Но у меня нет сил долго удерживать все это.

Сначала отказываюсь от дальнего горизонта. Затем исчезают ближние вершины гор. Мир сужается с каждым шагом подъема.

Когда усталость навалится всей тяжестью своей мягкой туши, у меня останутся лишь стук сердца и бесконечные шаги. В замкнутый мир будут мгновенно врезаться матовая ягода малины, дерево с заломленными руками-сучьями, собственный сапог…

Иду мерно. Со стороны не узнать, что я чувствую стук своего сердца.

Останавливаемся. Лена поднимает обломок. Крупные молочно-белые зерна кварца, блестящие темные листочки слюды – биотита. Гранит-порфир? Начинаем рыскать по склону. Много плиток красного песчаника. Граниты редки.

– Сверху скатились, – прерывисто говорит Лена.

– Да, конечно, – соглашаюсь спокойно. Не вырвалось бы судорожное дыхание. Не устать нельзя. Можно скрыть усталость.

Вновь подъем. Раздражает беспокойный рюкзак. Злит неуклюжая, бестолковая винтовка. Какая глупость – взять ее! Кость поперек горла.

Иду впереди, раздирая цепкую хватку кустов. Пот заливает глаза. За спиной торопливо дышит Лена.

Маршрут только начался, а кажется, силы на исходе. По опыту знаю: это ложь. Есть люди, которые охотно поддаются обману. Верят: больше нет сил. Падают навзничь в траву. Очень доверчивые люди! Слишком чутко слушают жалобы своего тела. А жалобы лживые: Где предел сил? Можно еще. Есть ли самый последний шаг? Еще один… И еще один… И еще…

Вершина. Лена отбивает образец песчаника. Сажусь, привалясь рюкзаком к дереву, и говорю натужно:

– Сдохнуть можно.

– Тяжко?

– Конца ему нет.

У меня дурная привычка: не могу отказать себе в удовольствии малость поныть. Пока не очень трудно. Лена это знает и поддакивает. Утренняя усталость – чепуха. Она быстро проходит. Только не следует засиживаться.

Идти по гребню гряды хорошо. Медвежью тропу украшают следы и лепехи хозяина (Лена деликатно называет их «визитными карточками»). Километры ползут назад. Точки на карте вытягиваются гуськом. Они тянутся к Розовой скале. Там – магнит. Нас неуклонно притягивает туда.

Солнце высоко. Кедры, сосны, лиственница и березы замерли в летней ароматной истоме.

Гребень сужается. Деревья вокруг тоненькие. Судорожно впиваются узловатыми корнями в камни. Внизу под кручей – иссушенные скелеты деревьев. Эти устали цепляться за скалу.

– Постой, – говорит Лена. – Смотри.

Смотрю. Смотреть не трудно. Плохо останавливаться. Теряется ритм. Из автомата превращаешься в человека. Автоматом быть легче.

– Кварцевая жила! – радуется Лена.

Равнодушно рассматриваю белую змею, не толще полуметра, пересекающую гребень. Усталость отупляет. Действительно, превращаешься во вьючную скотину.

Лена достает компас, замеряет направление простирания жилы (азимут простирания). Осторожно спускается ниже, временами обстукивая молоточком каменную гряду. Минут через двадцать возвращается.

– Пошли.

Мы поднимаемся по какой-то гигантской полуразрушенной каменной лестнице. Местами на ней – истлевший ковер мха и лишайников. Лестница постепенно сужается. Она высоко вознеслась над кронами деревьев. Теперь ее ширина не более трех метров. Это пласт крепкого песчаника, стоящий ребром, «на голове». Соседние с ним породы выветрились напрочь.

– Напрямик? – спрашиваю.

– Опасно.

– Обход большой. Бурелом.

– Ладно. Предварительно закусим.

Достаю из рюкзака угловатые, как обломки кварцевой жилы, крупные куски сахара и сухари. Съедобные камни. Настоящая пища геологов.

Помогая мне вновь надеть рюкзак, Лена предлагает:

– Отдай что-нибудь.

Гордо усмехаюсь. Но с каким наслаждением избавился бы от этой ненавистной винтовки!

Карабкаемся с уступа на уступ. Сначала забрасываю винтовку. Следом – рюкзак. Царапая пальцы, заползаю сам. Подаю руку Лене. И – дальше. Двумя букашками ползем по лезвию гигантского зазубренного ножа.

Я обалдел. Уступ. Закидываю ружье. Рюкзак. Сам. Лена. Главное – не останавливаться. Не глядеть вниз.

Вижу себя со стороны. Любопытно, через сколько метров выдохнется это озверевшее существо? Выдохнется разом, как перекаченный шар.

Мы уткнулись в гладкую трехметровую ступень. Осторожно топчемся на приступке.

– Встану тебе на плечи, – предлагаю.

– Давай.

Лена упирается руками в скалу. Взбираюсь к ней на плечи.

Как славно проделывают этот трюк акробаты! Легкое движение, взлет, пируэт, улыбка… ап!

А у нас – клоунада. Лена шатается. У меня дрожат от напряжения руки и колени.

– Цирк! – хриплю я. Смех не получается. Глупо смеяться, когда с трех сторон пустота, от которой холодеют лопатки, а опора сгибается, как лоза под ветром.

Подтягиваюсь. Нахожу упор для одной ноги, потихоньку поднимаю другую. Трусливая мысль: «Не залезу!» Прогнать ее не могу. И некуда поставить ногу. Прилип к скале. Внизу – кроны деревьев. До них не очень далеко. Отсюда они мягкие, пушистые. Зеленые облака!

Качнулся камень под рукой. Сердце провалилось в пятку.

«Хочу к маме!» Спокойно! Нащупываю плечо Лены. Надо успеть… Наконец-то!

Лена клонится на сторону, молчит. Ставлю другую ногу. Порядок! Напоследок толкаю податливый камень. Он нехотя переваливается, гулко, словно пустой, ударяется о скалу, медленно падает вниз. Трещат сучья.

Сползаю на приступку. С ужасом думаю об обходе. Хочется раскинуть руки и лежать, как самый последний жалкий хлюпик… И сбросить вниз винтовку. Сейчас же, будь она проклята!

По осыпям у подножия гребня прошли два километра и заметили, что вершина приблизилась. По расщелине взобрались на нее.

Об усталости лучше не думать. Зачем рассуждать о том, что не в силах превозмочь?

Усталость навалилась тяжело, насела на рюкзак, зло давит на винтовку. Вокруг смыкается лес. Деревья торчат во все стороны; живые – вверх. Валежник царапает руки, цепляется за ноги. Мной овладевает знакомое отчаяние: путь невозможно пройти. Нагромождение стволов и сучьев, переплетенных гибкими кустами. Лишь змея проскользнет здесь.

Мы лезем через завалы вверх-вниз. Почти не продвигаемся. Нет, это никогда не кончится. Ну, еще один, ну, два, ну, три километра. А дальше? Сил не хватит.

Нет, не выдумывать. Идти! Мысли – прочь! Вертится в голове куплет:

Чутко горы спят, Южный Крест зажегся в небе,

Спускаются в долину облака.

Осторожней, друг, ведь до нас никто тут не был,

В таинственной стране Мадагаскар.

Сто раз прокручиваю одно и то же. Заело пластинку. Свихнулся. Так легче. Нормальный человек не станет мучиться. Надо не понимать. И не останавливаться.

«В таинственной стране Мадагаскар…»

Впереди цель. Это то, что необходимо. Что мы поставили впереди, выше себя. В глазах, как утром, розовый туман. Рвусь через кусты раненым зверем. Лене – хуже. Она приходит из маршрутов в синяках и ссадинах. А я – погрубей.

Идем, как автоматы. Так можно идти часами. Так, должно быть, идут измученные полки. И спят на марше.

Лена ломает ритм движения. Ох эти остановки! Откуда она берет силы? От этих холодных камней?

– Мишки… – сзади шепот Лены.

Какие мишки? Конфеты? Чепуха.

Оборачиваюсь. Нахожу цель ее взгляда. Кедр. Ствол с короткими сучьями, морщинистая кора… Медведи! Два черных небольших медведя обхватили короткими лапами ствол; замерли, кривые когти в коре. Блестящие бусинки глаз. Круглые уши. Над ними у вершины дерева – огромное гнездо. Медвежата? Значит, медведица близко. Или это взрослые черные медведи? Говорят, они маленькие, но злющие.

Лена молчит. Мы стоим. Глупо. Но не могу же я первым предложить бегство!

Поднимаю винтовку. Делаю вид, что целюсь в медведя. Шепчу:

– Сниму одного.

– Спятил?

– А что делать?

– Не знаю.

Достаю охотничий нож. С ужасом думаю, что дело может дойти до драки. А Лена молчит.

Верхний медведь негромко рявкнул и полез вниз. И нижний рявкнул…

Мы торопливо семеним вниз по крутому склону, пробиваем кусты. Не можем остановиться. Словно под крылом самолета, блестит серебряная река Таштып.

Все складывается удивительно скверно. Потеряна полукилометровая высота. Линия маршрута сломана.

Река играет лучами солнца. Пригоршнями хлебаем ледяную воду.

Идем двенадцатый час. Сворачиваем от реки вправо по безымянному притоку. Три километра – по нему, еще четыре – в сторону. Сущие пустяки! По дороге бы – чуть больше часа. А там – готовый ужин, чай, костер, ночлег. Заползти в чехол спального мешка (взяли только чехлы – так легче) и лежать, лежать…

В голове безостановочно крутится мотив «Мадагаскара». Нет, я определенно свихнулся!

Мысли усталого человека по-звериному просты. У меня одна: отдых. Впереди отдых. Иду, потому что верю в это.

Как быстро темнеет! Небо плотно завешено облаками – темно-лиловыми, невеселыми. В узкой долине сыро, как в погребе. Сплошной бурелом. Кладбище деревьев – несколько этажей. Как и всегда, живых меньше, чем мертвых. Забираемся на завалы, балансируем по лежачим стволам, подлезаем под наваленными деревьями (рюкзак с кастрюлей непременно зацепится!).

Ноги окаменели. Кажется, оступись – не встанешь. Как паровоз, сошедший с рельсов. Наши рельсы – инерция. Но когда, запнувшись, падаю в хрусткий валежник, какая-то сила поднимает меня.

«Тихо горы спят…»

Мы хлюпаем по болоту. Кочки. Хилые деревца. Сумерки. Надо торопиться.