Текст книги "You"

Автор книги: Рон Силлиман

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 7 страниц)

XL

В лесном тумане зависает, рассеиваясь, первый рассветный луч – приглушённый, не оставляющий теней: проективный коррелят. Лань замирает под прицелом. Свет переключается, и всегдашние мойщики стёкол на Хьюстон-стрит идут осаждать автомобили, вставшие в противоположном направлении.

Увидеть во сне телевизор – вернуться на круги своя. База данных по составу. Нарративное устройство жилища. Среднестатистическая квота PIN-кодов на душу населения. Ширина корешка.

Под слоем эстетики (Средний Запад) прошлое (изображение тела) силится вобрать в себя всех посторонних: солнце статистики внедряет зарю. Я ударяю по струнам этих клавиш.

Сверчки – стеной, огромной, хотя и темно, осень (пытаешься расслышать во всём этом конкретного сверчка или же отделить сверчков от цикад, но это практически невозможно). Отраслевой журналец. Верный запросец. Каждое высказывание понимается как диалоговое окно. Ракурс вертолётный – с воздуха.

Членить пространство, как когда, скажем, за полночь голубоглазый веймаранер через дорогу лаять примется, потом другой пёс через два дома оттого, ещё один, ещё, пока не загудит сам лес, переполняясь лаем, воем, скулежом животных, – волна, которая тут же и спадает, вынося нас обратно к ровной фоновой музыке сверчков и дождя.

Ветер во все стороны. Печальный, измождённый мужчина с ввалившимися глазами просит мелочь в мужском туалете. Закуска затмевает горячее. Скорее чёрная, чем красная, – помада создаёт впечатление перманентно скуксенных губ. Огромные двухметровые сорняки промеж заброшенных зданий у сортировочной станции; напоминание о предыдущей экологической формации.

Говорящие куклы животных, мыслителей и королей – в царстве основных цветов – вдруг замолкают, отвлекаясь на закадровые фанфары. Ветер, высоко в ветвях, почти что зримый. За стеной (картонной) – жизнь других.

XLI

Первым из носика всегда самый бледный чай льётся. По мере поредения листвы становится видна старая каменная печная труба. Проворные в воздухе утки меняют направление лёта.

Гулянья в пригородном парке, где двести восемнадцать лет назад люди в бою толпами гибли. Привязанные к почтовому ящику воздушные шарики знаменуют сие праздничное событие. В жизни фанатов «Сиэтл Маринере» ничто не затмит вид Гриффи-младшего, огибающего вторую, третью базу и устремляющегося к дому. Стекло, в котором, если посмотреть на свет, обнаруживаются три слоя, по узору трещинок на каждом. Потомственный барабанщик.

Далече. Из шахты долетает дыхание жара. Сайт-зеркало. Мёртвое тело крупного мотылька (белого, в пятнышку) на грубых половицах в чулане. В обеденный час секретарша удаляется в микроскопический кухонный альков, чтобы готовиться к вступительным на юридический. Факс как бы сам собой берёт и запускается.

Два мёртвых оленя на одном и том же отрезке трассы за сутки – ещё одна примета засухи. Трущобная закусочная в центре: так ли уж надо мне в этот туалет? Наискосок от демонстрации гей-активистов (подиум в радужных флагах, стойки регистрации и для журналистов, и для спикеров) – у дверей в суд стоит кучка телеоператоров, дожидающихся той минуты, когда из здания пойдут адвокаты, провожая мафиозных клиентов. Оставшиеся на тополе листья колотятся на ветру.

Сон такой запутанный, что впору конспектировать. На четвёртый день труп оленихи наконец исчезает. Внизу – тонкий хнык дверной петли. Кровавый желток солнца едва заметен сквозь деревья.

Режим пожаров: язычок маниакально лазает в ту полость, где был раньше зуб. Центр города – прямоугольная сетка, в которую в качестве препятствия вписан большой круг, а через несколько кварталов от него и ещё большее здание мэрии. Гигантская стоянка у торгового центра вся струится от осенней жары.

Тем, кто в сумерки едет в сторону солнца, куда менее свойственно включать фары, чем тем, кто от него удаляется. Мальчика в образе божьей коровки несут наверх, не будя. Родительский авторитет на дне океана. Говорящая утка есть ложь.

XLII

Первая точка – лучшая точка.

Паста выходит из тюбика белым цветком и ложится на щётку. За окном, через реку – огни Алжира, штат Луизиана. Посреди секса лицо женщины переменяется – проявляется более достоверное «я».

Турист по той же самой улице пройдёт не так, как местный. Издание, без которого ваша полка книг по менеджменту полной не будет. Диксиленд-бэнд во дворике торгового центра. Первый луч солнца над неподвижным заливом. Золы вам.

Плавно, чуть не беззвучно скользит она по городским улицам на велосипеде, одной рукой придерживая руль, другая покоится у неё на коленке.

Капитан с бортпроводниками выстроились у двери в рубку и прощаются с каждым пассажиром. Мужчины и женщины ожидают возвращения своих спутниц и спутников у входа в туалеты.

Непроизвольно свело мышцу аккурат за левой лопаткой. «Смени мне подгузник», – произносит тоненький голосок.

Протяжная дикция детских мультфильмов. Проезжая под проливным дождём по узким улочкам в районе ночных клубов, тщетно пытаясь отыскать распивочную под названьем «Почтамт». Постепенно благодаря пакету синего льда у меня уже получается немного пошевелить левым плечом, хотя даже конверт поднять по-прежнему не легче холодильника. Щётками дворников отбрасываются волны дождя.

XLIII

Дрессировщик приводит гигантского тигра прямо к нам в контору и сажает его или её рядом с ксероксами, после чего мы подходим поодиночке погладить зверюгу, которая на нас такими глядит глазами, что, будь они человечьи, сказал бы – глядит с тоской, – шерсть у неё густая, роскошная такая, даже не ожидаешь этого, и в итоге процесс поглощает нас настолько – снова и снова встаёшь в очередь к зверю, гладишь его с каждым разом все более рьяно, – что никто и не замечает, что дрессировщик-то успел отойти в сторонку и испариться.

Клиентизировать, говорит Unisys; слово, зарегистрированное в словарях. Ощутимизировать. В один «прекрасный» день, чуть ли не в одночасье, отец твой попадает в ряды «немощных пожилых лиц». Листва теперь по всюду – красная, бурая, жёлтая.

Ночью видимость в лесу целиком зависит от отражающегося в этих тучах городского освещения. На верх нем этаже непроницаемые, перманентно закрытые окна офисной высотки осаждаются роем божьих ко ровок.

Бесперебойное энергоснабжение. Кости кисти приходят в мудрёное взаимодействие, только чтоб сжать эту ручку. Анти-ЕХЕ-шный вирус скрывается в загрузочной записи дискеты и превращает команду чтения с локального компьютера в команду записи, приводя к сбою всего заражённого сайта.

Предотбор. Чего тянуть? Лампа на кухне озарит весь двор. Лежу в темноте, воображая, что знаю, который час (воображая, что время есть нечто фиксированное, объективное). Кирпич есть отредактированная скала.

Прошлое предстаёт таким исполином, что, кажется, любое настоящее проглотит. Встреча членов Клуба Микки Мауса. Электронное рукопожатие. По сюрпризу в каждом Хеппи Миле. Бренд-менеджеры, объединяйтесь!

У выхода на парковку на ящике (отделка под дерево) с мусорными баками копится стопка коричневых пластмассовых подносов. По мановенью палочки дождь меняет ритм. Пикник на зелёной зоне в сумерках: потом мы включим фары, чтобы собрать скарб. Под мостом палаточный городок людей, выброшенных на улицу: ближе к пещерному человеку, чем мы в том готовы признаться.

XLIV

По лобовому стеклу шмыгает паук – далеко, видать, мы увезли его от дома? Одно дерево, вперёд всех прочих, за-рыжело и сияет.

Захолустный Хэллоуин-парад в границах одного квартала (глазами тщетно пытаюсь высмотреть хоть одного небелого, хотя цветное население составляет 20 % демографии округа). За леском – большое отлогое поле. Качалка в подвале у мента: на постерах харлеи, тяжеловесы, герои и героини World Wrestling Federation. В пиццерии ни одного горячего напитка, даже кофе.

Постепенно поэма начинает обходить себя по кругу. По мере опадания листвы фонарь становится виднее – бледный огонёк, который уже почти различим, но так и не греет. Погашать по слову в течение последующих тридцати лет. За парковкой узкий островок деревьев – единственный буфер на пути к шоссе.

За небольшим кладбищем – старая квакерская молельня, в дальнем приделе которой теперь занимаются подготовишки. Какой бы огромной ни казалась эта парковка при торговом центре, сидя под затяжным дождём чувствуешь себя ограждённым, укрытым от мира.

Сознание потребителей. Ощущение, что лес вытягивается по вертикали, по мере того как деревья теряют листву. Пасмурный денёк, часам к двум, свет в этой комнате особенно резкий.

Свет отключили. В этом старом доме у каждой комнаты не только своя акустика, но и свой характерный исходный фон – звуки и тоны, которые в отсутствие всего прочего делают слышным край тишины.

Настроить звук ручья, передвигая камни.

XLV

С перенесением больничной койки на солнечную веранду его мгновенья восхождений по ступенькам на второй этаж собственного дома сочтены (хотя туалет-то там). Лес, озарённый луной.

Неделя, когда за выходные опадает вся листва. Опустевший дом как признак возможности. У частного аэропорта в воскресных сумерках садятся улетавшие на выходные. Встав на колени, проводишь пальцем по влажному подоконнику.

Свойство света на проулке у кампуса под конец дня порождает какую-то эмоцию, точно воспоминание. Я выступаю перед вами, гадая о вашей реакции, только и улавливая, что звук ёрзающих на стульях тел.

Расхаживая с прилипшим к подошве стикером. Проходя через церковную парковку под дождём, я вхожу в залитый светом зал со стенами в цвет жжёного сахара, коричневым линолеумом на полах, и там, за сдвинутыми в ряд тремя столами, нахожу ряд выдвинутых в местный избирком пенсионеров. Красный свет, отражающийся от дождём наполированной дороги.

Ночка для двойного одеяла. Вес моих штанов, набитые ключами карманы, кошелёк, мелочь, носовой платок, пропуск в офис, пейджер на ремне. «Goethe» с буквой R говоря.

Ожесточённо прикидывая, не сделать ли в ответ на встречное предложение продавца – своё, и если да, то как, встаю и поднимаюсь по ковром обитой лестнице в кабинет на неотапливаемом чердаке. Представляя себе Делёза в полёте Пуланзаса: падающие философы.

В торговом центре: новый арендатор – новая идея. Слышен факс с его автодозвоном. С абажура свисает порванная паутинка.

XLVI

Утрата ручки отливается в издержки эмоциональные – в коросту, сквозь которую теперь продавливать этот опошленный, невыносимый субститут.

Наружная часть здания – имеющего форму льва – об лицована промышленным винипластом, и, если по стучать костяшками пальцев, звук такой, будто за ней пустота (высокие гостиничные стены окрашены в зелёный и ещё и озарены зелёными прожекторами, отчего ощущение такое, будто ты в Изумрудном городе очутился).

На рассвете (в казино ни часов, ни окон) игровые автоматы стоят попритихшие, но за столом для крепса по-прежнему толпа (в дальнем углу я обнаруживаю старушку в халате и тапочках, скармливающую автоматам одну монетку за другой).

На расстоянии пески пустыни сводятся к размытому эффекту. Она начинает говорить, и в голосе у неё слышатся хриплые тоны многолетней привычки к куреву и спиртному, и вдруг я понимаю, как это молодое лицо складывалось и сохранялось при помощи макияжа, который теперь выглядит слишком густым, чтобы ему доверять.

Скупая красота пустыни, заметная лишь на расстоянии (густой полосой тумана замарано основание гор, хотя вершины их предельно ясны, отчётливы в безоблачном небе). Высохший старичок-метис в бейсболке (настолько полинявшей и шероховатой, что логотип уже не различишь) подаёт мне брошюру с цветными снимками: «Развлечения в номерах: ХХХ-otic». Кесадилья с утятиной и козьим сыром. В лифте до меня вдруг доходит, что на этой девушке в короткой юбке нет трусиков.

В Детройте есть снег – и есть ожидание, есть ожидание у выхода на посадку – и есть ожидание как таковое, есть ожидание на взлётной полосе – и есть другое ожидание, есть женщина на каталке, выгруженная с самолёта, – и она ожидает, освещение в салоне приглушено в преддверии взлёта – и мы ожидаем.

Ландшафт другой: лес голый, без листьев, небо серое, видны дома, каких раньше не попадалось. Пузырёк на губе нижней вскочил, старый знакомец.

XLVII

Обратная косая. Чуть брезжит свет сквозь старый полог. Мистер Батон и мистер Дракон. Из-за мха на крыше не долго и поскользнуться. Вконец оголённый, лес сохраняет серо-зелёные тона коры деревьев.

Небо, в котором облака настолько вездесущи, что уже невидимы (бескрайняя подслеповатая серизна). В Макдональдсе «мальчиком на побегушках» работает женщина, которой на вид все семьдесят. Запуск модема. Тротуар – как бы случайный довесок, не более чем буфер, отделяющий тебя от напора воскресного автотрафика, пока одна парковка незаметно переходит в следующую. Мир, в котором Джон Леннон не стареет.

Дети, вставшие в круг в квакерской молельне, с барабанами, бубнами, треугольниками, коробочками и колокольчиками в руках. Вставьте диск № 2. Ребёнок декламирует азбуку так, что сами буквы слышно.

Человек вспоминает, как впервые выучился пить из чашки. Ботинок с застёжками на липучках. Я вспоминаю наклон того холма, точно условие рая. Порез бумагой на прошлой неделе, ставший рваным шрамом недели нынешней.

Человек копает в лесу, но найти ли или зарыть что хочет, так и не скажешь. Пространство торгового центра, показанное в замедленной съёмке: медленно переводишь внутренний объектив с выражения одного лица на другое, читая их, точно какую-то повесть (старушка, сохранившая изумительную красоту и прекрасно о том осведомлённая, подросток, нервничающий в присутствии вероятной кандидатки на звание новой девушки, мужчина с ребёнком отличной от него расы, женщина, которой и двадцати не дашь, ведущая за руку двух карапузов).

Это ты Эгон? Во сне я прохожу сквозь десятилетия, будто сквозь анфиладу комнат. Для наглядности придайте брокколи форму пирамиды. Трёхфокусность дробит зрение. Посреди ночи встала ты надо мной на кровати и принялась постепенно снимать с себя одежду. Он болтает без умолку, потому что голова у него полна, а в желудке – пусто. Что вы полагаете предпринять?

Точка, при которой ни на едином дереве не остаётся листа со сколь-нибудь заметным цветом: зелёное, ставшее бурым, ставшее серым. Две полосы через Коновингский электропроект (то бишь дамбу) – по одну сторону вода неподвижна, практически безжизненна, по другую – полная сил, перекатывается через валуны и устремляется мимо зелёных островов – в открытое море.

XLVIII

Точка, где банан уходит корнями в кожуру. Невооружённому глазу – луна светит голубоватым. Следы оленей сбоку дома. Пережуй или перегной – как лучше?

Шесть часов, воскресный вечер, дальние выселки, даже в электричке Основной линии ни души. Право передачи договора принадлежит исключительно арендодателю. По новостям – поток убийств, прерываемый разве дорожными сводками. Стараясь не просыпать мак с своего бейгла.

Зёв «О». Молчание ямсят. Продуктов чистых, док, по определенью не бывает. Ветер как твёрдое тело. Делает воздух явным.

Нога, оступившись мимо краешка первой ступеньки, стремительно перемещается в пространстве – почти что состояние паденья в невесомости, – пока внезапно не налетаешь на следующую ступеньку (ударная волна отдаётся аж в переносице). Отражающийся в окошке гаражных ворот фонарь: снег, точно линза, усиливает голубоватый свет. Когда дана команда оставаться в офисе до общего собрания в 20:30, сотрудникам компании становится ясно, что грядут серьёзные новости: их перекупила компания покрупнее. Может, и можно нажатием CTRL+ALT+DEL свернуть подвисшую программу Windows, только вот солнце так и будет ползти себе за горизонт.

Мир слякоти. Следы на поле белизны (сам дневной свет не тот, онемелое солнце скрылось за тучами, фары и в пол день слепят). Чашка воды бурлит за дверцей микро волновки. В полночь оповещение на пейджер от отдела Amazon Express по расследованию мошенничества.

Холм с расщелиной по одному из склонов, обрыв ещё от веснее (стереть оттуда все деревья с цивилизацией в придачу – и глазам вашим предстали б железнодорожные пути, идущие по гребню гряды холмов, к северу от которой рельеф то вырастает, то проседает, а к югу по длинному отлогому склону можно до самого Мэриленда докатиться). Пустые байты. Приближаясь к перегородившему проход разговору (справа пункт приёма корреспонденции, слева бухгалтерия), решите заранее, напролом продираться будете или же сбоку обходить. В ентой улке караулят турки.

Да потому, что у меня одна рука в кармане, а другая тут в блокноте пишет. В забегаловке – битком набитой в пятницу вечером, так что хвост очереди на улицу выходит, – шницель из телятины попался нежный, хоть и безвкусный, а вот соус томатный явно из консервов. Лужайку переходят олени из гнутого дерева, но позади них деревянная фахверковая двухэтажка охвачена огнём.

XLIX

Алые потёки в клочьях туч – предвестие зари.

То, что когда-то небось было центральной площадью захолустного городка, теперь – живописный торговый райончик в стиле ретро, добраться до которого можно только проехав по тесным жилым улочкам; магаз «Всё по пять и десять центов» по соседству тоже лишь памятник теперь своему замыслу. На одну часть ротвейлер, на другую – золотистый лабрадор, на третью – бог знает что, пёс (звать Мишкой) обнюхивает мальчишку примерно так же, как сидящий в клетке лев – шмат мяса с кровью.

Двигательный рефлекс, заставляющий отдёрнуть руку от горячей плиты, целиком формируется в спинном мозгу. Выбирайте покрытие всех видов риска, а не только заранее оговорённых опасностей. Эту – беречь как зеницу ока. Денёк-другой – и временная татушка начинает растворяться в текстуре твоей плоти.

При пробуждении во рту незнакомый привкус. В строительном универмаге распродажа рождественских ёлок. Микроскопическая полная луна, запутавшаяся в голых лесных ветках.

Холм как конкретика изрезан выемками: через лес выдолблена дорога, среди тополей один к другому составлены дома, а у подножья по северному склону спускается широкое отлогое поле (на лыжах или санках съезжать подъём низковат, а для футбола, наоборот, большеват наклон), за которым, уже у самой эстакады шоссе, – вышки электропередач, крест-накрест перерезая простор ландшафта.

Конференц-связь богов. Глаза женщины, решившей – ошибочно, – будто она не красива, рассеянно уставившиеся в бликующий экран терминала. Или высокая афроамериканка, моложе моего, а уже бабушка, только выписалась после трёх недель в больнице (коронарное шунтирование). Пульсация в челюсти оповещает о новом абсцессе.

Змеясь, съезд выворачивается в обратную сторону и про ходит над автотрассой. На каждую ветку, как бы ни мала гycтo ложится снег. Слово на всём протяжении текста представляет собой связующее звено (от одного к другому перекатываешься – процесс физический – точно с горки съезжаешь). Процедура заведения договора. Условия привлечения. Данное сообщение сохранено.

L

Кузов пикапа завален снегом. В попытке донести чайный пакетик до ведра так, чтоб не накапать.

Из водостоков свисают сияющие призмы сталактитов, в которых преломляется солнце столь же мощное, сколь и бессмысленное, температура с учётом ветра минус двадцать два. Ветер волочит по снегу слежавшуюся листву (шкандыбая по заледеневшему насту, слышишь, как тот трещит и похрустывает).

При переносе веса одного идущего босиком человека на крошечную металлическую машинку (что известно ребёнку о тюнинге бьюика 58 года?), прогибается в темноте, как ни странно, не машинка, а нога. Всё так безлично: вроде не я валится, а какое-то число. Вроде не человек один вопит, а какое-то число. Больно робко.

Сказка «Пот в сапогах». В ожидании того, чтобы микроволновка наконец мигнула. Мало-помалу снег затвердевает, обрастая слоем голубоватого стекла. Желанье граблями расчистить от листвы эту поверхность (повинность).

Мудрость слез. На игрушках – швы. Слез и порвал. Что нам и рвать, если не рвы. В попытке объяснить младшенькому, откуда пошло слово «боппо». Снег этот, в падении своём, не беззвучен.

Заходит в комнату сказать, что ему приснились «гонки, на меня машина ехала, но потом я заметил, что я лежу в кровати и сплю», после чего возвращается к себе в спальню (на полу крупная кукла-игуана) и снова засыпает.

Нижняя сторона каждой ветки, не покрытая снегом, начинает казаться собственной тенью, пока длинный тёмный ствол устремляется к небесам. Старичок на заднем крылечке – щурится, посасывая папироску. Останки снеговика, опрокинутого, занесённого свежим снегом.