Текст книги "You"

Автор книги: Рон Силлиман

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 7 страниц)

XI

Пейзаж отредактирован зимой. Старые русла не лгут. Не помню, чтоб в детстве повсюду были одни основные цвета. Мало-помалу постигая языки своего собственного тела. Низ нёс нос наст.

Мощь истощения. Телефонный аппарат, понятый как спортивный снаряд. Назови каждую горошинку. Питьевой фонтанчик, понимаемый как интерактивная скульптура. Небо в, как шкаф, тяжёлых тучах – низкое, серое, дышит.

Примятая по всему арройо трава, почти что вычесанная силой отступивших уже вод, – миллион прутиков, равномерно распределённых по скользючей колее. Как выжила та стая красноплечих трупиалов, как – этот чернокрылый коршун-одиночка?

Взад-вперёд по дому, не включая свет. За глухим рокотом землетрясения следует выброс адреналина – и в ту же секунду мы просыпаемся. Ломаная голова лавирует-лавирует, да не вылавирует. Ну жир да дрань а не ондатр же.

Мысль можно выжать, как фрукт. Разные виды игр с мячом в помещении. Газетёнок разносчик vs деревянный солдатик. Анапестические замены. Мокрица.

Repentium. Лишь изредка срабатывающий будильник. В самый жаркий день года печка взрёвывает так, что поди уйми. Страницы слишком быстро заполняются. От обзора до дозорного – и к надзору. С вершины этого холма я мог бы карты пояснять.

Страницы по левую руку, страницы по правую… Риторика притязаний vs риторика вины. Ни с того ни с сего вдруг дождь. Поезд из картона, поезд из дерева. Слово «мы», что ли, с его неоднозначными границами, в зеркало уставилось?

XII

Путеводитель по небу под грифом сов секрет.

Заря в берёзках без листвы, налитое кровью солнце по дёргивается над горизонтом. В гостинице шведский стол с хренотенью. Две собачонки пританцовывают, обнюхивая друг у друга причиндалы.

Слышно, как в стенах по проводам бежит ток, как по трубам несётся вода, как, вставая в паз, постанывают доски в старом доме.

Карта утра. Зимний свет. Впечатления от транзитного аэропорта взамен впечатлений от самого города. Дорогая зимушка, на дворе четверть шестого утра. Обувь для Микки Мауса.

По клоаку в болотной жиже. Звук дождя вокруг. Строкой (невидимой) связуются буквы в слова. Люди тонут.

Надломленная пополам луна. Что частят часы. Песня одномоторной «Цессны» – нижется в предрассветном небе. Одна пташка, другая, орава их.

Ломкие от заморозков стебельки травы. Пауком облюбованный уголок в ванной комнате. Кленок один, которому не суждено ожить.

XIII

На 1973 год Le Cordon Bleu – единственное заведение юго-восточноазиатской кухни в Сан-Франциско, эта кий захудалый буфетец у Польк-стрит по соседству с не менее тесным кинотеатриком «Люмьер», где из «Тернистого пути» Перри Хенцеля (в главной роли Джимми Клифф) американская музыка впервые узнаёт о существовании регги. Из соседней комнаты до меня доносятся стоны ребёнка, которому не спится, – потом звук шагов. Эстес Кефовер, в чёрно-белом кадре, соглашается на своё выдвижение.

Снова старые сны о заказном убийстве. Стоит солнцу перевалить за гряду холмов, как температура на пикнике резко падает и взрослые облачаются в свитера, а затем и куртки, пока компания не начинает таять на глазах, и вот уже в последний раз летит тарелка, и наконец парковка опустела. На заборе из проволочной сетки рядом с арройо безмолвно заседает пятеро стервятников. Снег там, где снега отродясь не шло.

Протестировать бета-версию языка. От фонарей тут толку нет – всё перекрыто плотным пологом листвы. Баскетбол в темноте. Пофиксить багу.

Голубоглазый тираннозаврик из пластмассы не больше моей ладони в величину ведёт наступление на беззащитную фигурку Большой Жёлтой Птицы – одна из первых попыток сюжетосложения. Демонизировать каждого кита (что Монстро, что Моби Дика). По-итальянцки это «рыба-собака». Приливно-отливная теория принятия решений.

Два Шалтая-Болтая расселись в одном кресле. К машине тихонько подбирается легавая, слегка так руку положив на пистолет в кобуре, – напарник её ждёт поодаль у патрульного автомобиля, заслонившись открытой дверцей, как щитом. Утренняя газета шмякается о крыльцо. По тёмному клубу движется, точно в замедленной съёмке, Харви Кейтель.

Сон построен как театральная пьеса: нарядно убранная к приходу гостей квартира, везде разложены закуски торт, бутылки спиртного, чаша с пуншем, только это не одна вечеринка, а целая череда вечеров и приёмов: на столе появляются и исчезают новые перемены блюд, за окном сменяются времена года, сама пирушка всякий раз закатывается по новому случаю (как минимум одно из сборищ – поминки), меняются костюмы, всякий раз среди друзей на вечере не хватает кого-то нового, и в то же время в толпе нет-нет да и мелькнёт ещё одно незнакомое лицо, гости обмениваются спутниками и спутницами, мы все резко стареем, я без конца вхожу в дверь, снимаю с себя одно пальто за другим, вынимаю из одной шляпы следующую, так и не успевая пристроиться ни за одним разговором, коктейлем, тарелкой еды.

Облачность слабая – едва достанет на то, чтобы окутать мир, закрыв его от солнца. Пердёж всухую. Деревья передёргивает от порывов ветра. Перед самым рассветом над крышами на бреющем полёте проходит аэроплан. Крупная псина беззвучно бросается на забор из проволочной сетки.

XIV

Впервые увидев мир глазами Мистера Картофеля. Время стекается, стягивается в одно. Тиканье часов состоит из трёх отдельных звуков, укомплектованных так плотно, что поневоле морщишь лоб, пытаясь напрячься и расслышать равномерный навязчивый повтор. Жизнь в бунгало.

Полон дом дверей – ни открытых нараспашку, ни как следует запертых. Мороженая картошка фри. Символическое у Ансельма Кифера – так себе оправдание. Рулетик из моцареллы с песто. Слово «God» в слове «Godzilla». Фотокарточка молодого мужчины, погибшего от СПИДа. Свет как форма террора.

Кларков трек записан на печатной машинке – слова ядрёные, как никотин. Полно духу лошадей. Отдел терапии: девушка осматривает ушибы на груди. Витрина заведеньица, где я в последний раз видел, как Джулиус Хемфилл наяривает на саксофоне.

Пейджер брату своему. Насос уже не тот, грудная клетка, чистый вес меня, война меж внутренними органами, пучится, корчится – куча мала, а не тулово. Послушать финансовых воротил, так если человек один актив в опись внёс, то он уже и молодец.

Рассеивающийся солнечный свет в туманный денёк, лишённый резких краёв мир, чётко выраженные цвета. Упругость твоего соска в состоянии возбуждения. Размешивая макароны из микроволновки (ни капли содержимого не достанется пару). Проверьте модель мышки.

Не толкни нетопыря. Внутренние органы зверей и птиц разбросаны по проезжей части. Пересмешник в темноте – как флейта.

Пары танцующих кружатся по залу. В полночь под фонарём какой-то мужчина занимается тайцзицюанем, будто не замечая дождя. В соседнем доме пар служит занавеской для молодой блондинки, выходящей из душа. Птицы орут на деревьях. Годами не ходившие антикварные часы.

XV

Запах избытка. Капли дождя шипят на горячих углях в мангале. Не где-нибудь, а на родном районе находится вдруг скверик, какого никогда не видывал. Через лужайку несутся два далматинца – один в чёрную пятнышку, другой красно-коричневый.

Рассказ костей. Похожий на скрип кашель. Обезьянка лапки-на-липучках. Колеся в поисках круглосуточного копицентра.

Марсианскую культуру (дискотеку семидесятых) транслируют миллионам. Это в той зоне AM-вещания, куда обычно никто не доползает. День тёмных комнат и моргающих диапроекторов. Цыплёнок в гнёздышке.

В комнате никого – кроме зелёного шарика. Сопля застыла толстой коркой у меня в носу. В соседней комнате кто-то приглушённо чихает. В электричке она специально занимает два места, а остальные – так и стой, держа младенцев на весу с тяжёлыми тюками. Тьму прорезает звонкий хохот пересмешника – и как он только чует приближение рассвета?

Сон, в котором мама с подругой бегут трусцой по улочкам на западе Беркли (на ней такое сочетание цветов – чёрный топ, серые брюки, – какое «в жизни» она бы ни за что по своей воле не надела). Decision Servcom: названьице, конечно, только в результате слияния предприятий могло появиться. С платформы БАРТа «Вест-Окленд» видно микрорайон (угол Седьмой и Аделайн), где девяносто восемь лет назад родилась моя бабушка, – от старых домов в викторианском стиле ничего не осталось. Мотоцикл свой на чердаке держит – пять пролётов подыматься.

Диапазон стихотворения. Лестница, целиком склёпанная из кусков трубопровода. Вдалеке тонкое облачко нанизывается на пассажирский самолёт (расстояние прикинуто по величине лайнера). Сколько я показываю пальцев?

Перепоручать, ручаться, ручка. За окном, на краю бизнес-парка изумрудом зеленеет поросль холмов. Примостившаяся на капоте заряночка-толстушка. Выражение застывших глаз опоссума, валяющегося посередине трассы.

XVI

Мебель в окнах домов на дальних холмах, нарисовавшихся вдруг, завидневшихся. Куклой-принцессой об-ронённый пластмассовый тапочек, к которому можно в уме приставить подобие Золушки. Скрипач в углу битком набитого домика. Белокурое – белоярое поле: волоски на тыльной стороне моей ладони. Изображение мироздания на теннисном мячике, зависшем в полёте при виде приближающейся ракетки.

Из окна весь залив видно, даже Голден-Гейт в обрамлении веток близрастущего эвкалипта. Пересмешник раз за разом переиначивает лад своего предрассветного риффа. Просыпаюсь без сил. Банановая кожура, брошенная подле своей сердцевины.

Китайские колокольчики индевеют. Антиспам-бот (первый бот – лучший бот). Система замера радона Gemini Research Certifier III (модель № 202) помигивает зелёненьким на углу мантии. Когда я наконец случайно встречаю Алана Шепарда в книжном магазине в Атланте, у него уже проседь на голове, к семидесяти скоро, совсем не то, что могло пригрезиться уму мальчишки.

Проплывая над головой, трепещет дрот. Ля-ля-ля… артишоки… ля-ля-ля… драмбуи… ля-ля-ля… катастрофа… ля-ля-ля «Ниссан Сентра»… грифы-индейки… ля-ля-ля… каркас кровати. Непроизвольные спазмы руки хирурга. Розовое мясо лосося, только что не просвечивает. Ушёл к чертям – хоть книг продам.

Взрывная волна взвивается вверх и распускается огромным цветком, силовой розой, высекающей собственный образ из фасада здания федеральных ведомств. Китайские колокольчики имитируют звучание корабельной склянки. Проезжая Даблинский подъём. «Мои поздравления, Бенедиктище», – смеясь, произносит Джей Амато, председатель-мальчишка.

Во сне конкретика происходящего зашкаливает, хотя она и схлопывается по пробуждении до одной-единственной эмоции. По свистку поезда (который ни разу не свисток) можно проследить, как тот едет во тьме. Сами поля страницы осязаемы. Небо – каким-то пробелом без берегов, пока оно вдруг не оживёт у тебя на глазах, не закишит элементарными частицами и пылью.

Мгновение, в которое этот райцентр в долине превратился из городка скотоводов в городское предместье.

Вертолёты дорожного патруля парят стервятниками над запруженной трассой. Багровым налитое солнце садится над заливом. У входа в игорный салон на авеню Сан-Пабло зависают охранники. Совсем не автостопа ради вставшая тут женщина на секунду встречается с вами взглядом, после чего спешно отводит глаза.

XVII

В зените собственной орбиты колесо обозрения замирает. Неподвижный, прохладный сумеречный воздух (на одном кусте роз бурное цветение, другой почти исчах). В небе вырисовывается маленький самолёт-одиночка, движущийся в направленье луны. Голубая сойка на проводах кемарит. Вдалеке кто-то роняет тарелку, но та не бьётся – слышно, как она волчком нарезает круги. Ну, пересмешнички, заводи моторы.

Глубока и глотка в хороводах маек. Что чинится-то. Ночь – ни облачка, но и ни звезды, считай. Я, сквозь стоящий нараспашку соседский дом, в потрясении от последствий четырёхлетнего запустения. Слова, было и вставленные, в итоге сняты. Моя рука у тебя на спинке.

COBRA, COLA. В которой я захожу в крупнейший книжный магазин на Западе США, настроившись основательно закупиться, и ухожу с пустыми руками. Женщина у парковки благотворительного секонда «Гудвилл» умоляет посетителей пожертвовать лучше всё ненужное сразу ей – заполучив желаемое, она мгновенно превращает гору бесплатного хлама в стихийную дворовую распродажу (среди этих завалов, часть которых едва поддаётся опознанию, я натыкаюсь взглядом на старинные детские ходунки). Мой вечер библиофила в «Моузе».

Да й хер бы с ней, с дискеткой сей. Старея, как мужчины, так и женщины переживают перемены черт лица, даже его костной структуры (зубы её чернеют, глаза стали впалые, знай пашет себе из года в год всё в той же поганой конторе, даром что хорохорится). На вопрос: «А что, у тебя небось весь дом книгами заставлен?» – «Не заставлен, – говорю, – завален».

Проснулся от пения птиц. Котлеты из лосося с таро и на гарнир молодая картошечка на слое рукколы. Чем изнурённость отличается от сонливости. На старом тёмно-фиолетовом книжном шкафу до сих пор не выцвела первоначальная наклейка «Impeach Nixon». Как думаешь, будут на Восточном побережье свежие артишоки? В моём воображении Элиот падает с моста, вращаясь винтом всю дорогу в замедленной съёмке, пока наконец не уходит под воду.

Спалиться. Помимо основной своей деятельности гос-адвокат занимается наведением телепатических контактов с животными – работает на дому в наушниках: «Специализируюсь на покойных питомцах». Последняя возможность закупиться книгами.

С изобразительной точки зрения мишка с мышкой – парочка презанятнейшая. Розовое, практически прозрачное мясо лососёвого филе, горячие, но не размякшие брокколи, под ними белесоватый слой кускуса. Есть, сэр, есть, сэр, полных три мешка.

XVIII

Бобу и Фрэнси

P=H=I=L=A=D=E=L=P=H=I=A. Под кизиловым деревом шмыгает, игривая, как белка, крупная серая крыса, поперёк себя шире. Пол деревянный, старый, в темноте без скрипа не пройдёшь. Пёс оприходовал кота. На весну – старая веранда, районная ворона.

Три старика играют в гольф под дождём. Кто такая чечётка? Дорога, столько лет прошло, а до сих пор булыжником выложена – не иначе чтоб снижать скорость проезжающих автомобилей. Благодаря Полу Гуверу моё творчество можно найти в книжном киоске любого торгового комплекса Америки. До Пенсильванского университета Паунду было рукой подать, если сесть на поезд Основной линии. Парковка бизнес-центра в воскресный день: с полдесятка машин, припаркованных у приземистой кирпичной шестиэтажки.

По ту сторону густо налепленных улочек городка, где добрая половина центральной улицы заколочена досками там, где она расступается, окружая единственный возвышающийся над остальными строениями шпиль – местную церквушку, – дорога быстро переходит в просёлочную (чуть подальше к самому краю поля для гольфа лепятся резиденции категории люкс, подделывающиеся под старинные замки). Два одинаковых клуба пара чуть ли не вечно курятся над Лимериком. Представление о подвале как о помещении «с полной отделкой».

Суппозиторий, понятый как термин риторики. Раннее утро, в мужском туалете на четвёртом этаже в писсуар падает дешёвая шариковая ручка – бог знает, как так вышло, – извлечься ей оттуда не суждено, суждено стать мишенью, перекатываться туда-сюда по воле струй мочи, толкаться против часовой вокруг белеющего – бог знает из чего их делают – бруска освежителя. Возвращаясь под дождём от старого кирпичного банка к машине, я вдруг понимаю, что забыл оплатить парковку, прошмыгнул мимо паркомата, торопясь, чтобы не промокнуть, только чудом каким-то избежав в итоге штрафа – небольшой подарок судьбы. Глаза Р. Б. Китая.

Грунтовые дороги в зарослях кизила. Эмуляция терминала. Анатомически точная тряпичная кукла. Небо безоблачное б, если не электростанция. Старый городок посреди этой всей застройки. Скейт свой держит, как учебник. Повсюду розовые лепестки.

Сидящего в позе лотоса дзадзенца хватает удар, он валится лицом вперёд, задыхаясь в мягкой пене пустой подушки для медитации. Кошка всю ночь под дождём у двери прокуковала. По пейджеру в каждом кармане. Электричка.

Живущий по поговоркам умрёт по шаблону. Сон, в котором я, возможно, узнаю подрывника. Сон в цвете. Представление о дороге как о «заставе».

XIX

Мгновение, в которое до меня доходит, что я забыл надеть очки. Старый каменный дом. Голубой полиэтилен, в который упаковывают выпуск New York Times. Воздействие красного вина на белую шерсть собаки. Восход.

Стихотворение, постепенное, как погода. Гостиничный арт (размытый псевдо-Гофман, пастельно-филигранный ретро-Ротко). То, что Трентон производит, весь мир себе увозит. То, что знал Никсон тогда, когда он это знал.

Первая навязчивая пташка, предрассветная, внезапно замолкает. Кондиционер работает без перерыва (незаметно – но ни на миг не утихая). В лампочках еле слышно потрескивает пробегающий по ним ток. Мотивация: в гостиничном конференц-зале мужчина бросает футбольный мяч торговым агентам.

Всё так плывёт, что и не представить себе в уме хорошенько. Как река нарезает город на части (заплутал в ночи, пытаясь как-то перебраться). Псина сигает было за палочкой – балет у неё такой, – но, потеряв интерес, удаляется восвояси, газон поразнюхать. История как простая функция любопытства.

О запретном трёхлетний сын мой говорит: «Печаль». Лёд невозможно отличить от осколков разбитого стекла. Оглавление, в которое меня не включили. Комната, в которой паричков-нашлёпок больше, чем бород. Огненный шквал проносится по экрану справа налево: нам остаётся представлять себе судьбу мужчин, женщин и детей, оставшихся там внутри. Иду по миру, который ты себе и не представляешь, давно уже его покинув.

Сон о недвижимости. Томаты Амато. Солнце посте пенно проступает сквозь лес. (Сын постепенно ступает сквозь лес.) Настоящее стало копией не столько точной сколько не поддающейся редактуре. Лодка стремительно топится в тексте. Постарайся запечатлеть очертания и след от своих скул в словах.

С самолёта расходящиеся лучи торгового центра (этот, принстонский, буквой Т стоит) не отличить от какой-нибудь таким же веером стоящей исправительно-трудовой колонии, если бы не громадная парковка. Если бы не. Когда на гостиничном компе летит управляющий системой безопасности жёсткий диск, в здании наглухо захлопываются все противопожарные двери, закрыться каждой из которых не давал магнит с электронным управлением. К кардинальчикам предстоит привыкать. Тёмные тона в палитре «Секретных материалов».

XX

В трактире, откуда тори планировали своё нападение на Филадельфию, до сих пор подают роскошные медальоны из телятины под слоем крабового мяса со шпинатом и голландским соусом. Кардинальчики на берёзе повислой. Метроном старинных заводных часов на каминной полке. Твоё тело под этой новой лёгкой ночной блузкой – и моя рука под нею.

Застеклённая веранда, переоборудованная под язык. Каждый встречный так и норовит поведать мне собственные «приключения в Калифорнии». Ресторан на первом этаже старого муниципального здания: свои пожитки все работники складируют в тюрьме в подвальном помещении. Эльфоподобная дамочка – этакая фарфоровая статуэтка супруги Санта-Клауса – предостерегает нас от посещения «цветных» районов (на дворе 1995 год). Кошка останавливается смерить меня взглядом, затем отворачивается и плавно удаляется по своим делам.

Read me. Полнолунье сквозь кизил. В Санкт-Петербурге и Москве преступная группировка из восьми молодых людей и двух женщин убивала владельцев квартир с целью перепродажи недвижимости. Ставлю пейджер в «режим вибрации». Пока я без конца разъезжаю по Вифлеемской заставе и такое ощущение, что только отдаляюсь от знакомых мне достопримечательностей, я вдруг замечаю, как солнце начинает садиться на востоке. Не смотри!

Большой парадный обеденный стол в соседней комнате покрыт тысячами кусочков ещё не сложенной мозаики (всего-то и закончено пока, что прямоугольный ободок по краям картинки – отголоском формы самого стола, хотя вот уже потихоньку стали заполняться два уголка да ещё в середине стола разложено по два-три сцепленных кусочка), однако в этом свете (с этого ракурса и на этом расстоянии) невозможно догадаться, в какую картинку сложатся фрагменты, да и вообще существует ли таковая. На деревьях орёт ворона. Цыганское проклятье: чтобы с тобой такая тяжба приключилась, где ты будешь уверен, что ты прав.

Беда поэзии – в поэтах. Костная шпора лапает сердце. Резкий гам кардиналов. Гроза эта не столько налетает и проносится мимо, сколько назревает и растворяется вдали.

Урок чистотерзания. Собачьи лапы, пересекающие де ревянный пол. Дождь сходит на нет, но деревьям ещё предстоит сбросить попавшую на них влагу. Дом с дву мя каминами (один в виду другого). Телескоп в стол о вой. В пении птицы нам слышится выражение чувства.

Абзац горит. Один-одинёшенек на всей детской площадке, в неважнецки сидящем костюмчике и красной рубашке с чёрным галстуком ребёнок с задержкой в развитии стоит на высокой горке – и блюёт.