Текст книги "You"

Автор книги: Рон Силлиман

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 7 страниц)

XXI

Капельки на линзе допекают зверски. Мгновение, в которое начинает петь первая птица, – приближение рассвета ещё по-прежнему не различимо глазу. Представить себе данкеновский текст – то же, что нарисовать себе в уме самого Данкена.

Первый проблеск тусклого света предвещает пасмурную зарю. Маски мишек, вырезанные из одноразовых тарелок. Пересмешник цокает. Потихоньку, по мере выезда с квартиры, с исчезновением картинок и мебели из-под слоя быта вновь проступает как бы заслонявшаяся им до того архитектура комнаты – голый потенциал, нагой, как человек, почти что непристойный. Пересмешник бурчит и булькает.

Во сне меня ждёт беседа о ёмкости памяти моего ноутбука, точно как на прошлой неделе у меня в присутствии какого-то подростка с президентом компании CompuCom было. Риелтор находит трещину в лепнине. Маленький мальчик танцует под неслышную мелодию.

Игровой городок как прототип, как опросник для определения типа личности, проблема, которую, прежде чем её решить, предстоит обозначить. День, за который мне выпадает поручить тремя машинами (предыдущий водитель взятого в прокат автомобиля явный курильщик). Успевший с тех пор сменить длинную череду владельцев, дом, где я вырос, стал шифром, непрозрачным объектом, утопающим в бугенвиллии.

Давным-давно написанные предложения. Стоишь на берегу; скованный туманом горизонт. На двери значится: «Подразделение искусств», – а по мне, так лучше б «Приумножение». Корзина кукол. Соотношение книг и идей растёт день ото дня.

Саму – Корицей звать, а мать – Утицей. Кукла Кена-спасателя – анатомически отредактированная (под размер вашего экрана). Вялые обороты вентилятора на потолке. Что вся жизнь человеческая умещается в один-единственный грузовичок.

Телефонный аппарат на полу пустого дома, эхо от всего, что ни скажу. Грибок на стене за каждым книжным шкафом, этакая тень сырая. Тля, как перхоть, на каждом листике у сливы. Ветчина на фокачче, пиала с чаем. Нависающие тучи.

XXII

Мальчишка в матросской бескозырке внезапно напоминает мне о бескозырке, которую я сам носил в таком же возрасте, – бескозырке, оставшейся мне от отца. Лёгкий туман обещает рассеяться на солнцепёке. Неделя между одним жилищем и другим.

Голоса, глаголы, глоссы (речь, петь, треть – бредь). От вопля мальчишки с улицы несколькими этажами ниже сон как рукой снимает, пока не установишь, что твоиию дети все на месте, дома, спят. В ту самейшую секунду, когда впервые за неделю, если не больше, удаётся улучить момент, чтобы расслабиться, как следует передохнуть, вздохнуть, – по неглубокому болезненному присвисту вдруг понимаешь, что у тебя который день бронхит. Пицца с пастернаком и песто.

Выискивать путь наибольшего сопротивления.

От занозы, про которую думал, что сама рассосётся, инфекция, наоборот, по всему пальцу поползла. Сон, в котором, несмотря что мы уже столько не виделись, да и раньше-то относились друг к другу не более чем с любезностью коллег по цеху, я просыпаюсь и рядом со мной в постели лежишь нагая ты – реальное тело всегда застаёт врасплох – и тянешься ко мне в ожидании долгого, медленного, неторопливого поцелуя, потихоньку ведя мою руку от своей небольшой, почти конусовидной груди всё ниже и ниже, пока я не вхожу в тебя, сперва спереди, а после сзади, и ты не выгибаешься со стоном, расплывшись в улыбке. День, которому не суждено случиться.

День, в который оказывается, что у меня полнейшая аллергия на этот стиральный порошок: крупная, чуть ли не волдырями, сыпь по всему телу от шеи до ступней. Кардинальчик во дворе мельче ожиданного. Теперь вы на восточном побережье.

Когда, крутя баранку, я слышу, как по радио жахают очередной сюжет про засунутого в микроволновку ребёнка, я жахаю по кнопке магнитолы. Среди богатой птичьей какофонии с утра вычленить сначала один, потом ещё один голос из тех, что совсем непривычны на слух, и брать поочерёдно то первый, то второй за фон, сквозь фильтр какового пытаться расслышать целое (ворона по соседству никак не ляжет в лад). Этажом выше – шаги взад и вперёд, к которым я присочиняю собственный сюжет: девушка, латиноамериканка, родители которой – сами из семей сельхозрабочих вышедшие – преподают в школе, поступает на бюджет в отличный вуз, потом быстро продвигается по службе до руководства среднего звена, пока в один прекрасный день не обнаруживается, что её влечёт к одному из собственных подчинённых, женатому мужчине постарше, нисколько не укладывающемуся в картину её будущего, – как же быть? Сандальи на липучках.

Небо светлеет, перед тем как пойти дождю. Стою в пустой мансарде и думаю, куда поставить стол. К проволочной сетке подпрыгивает молоденький пуделёк. Над пустой кухней медленно вращается вентилятор.

XXIII

Солнце бьёт сквозь деревья, за которыми мчится на север, в Нью-Йорк, электричка. На следующий день после того, как тебя не стало, люди по-прежнему попивают кофе в закусочных под зреющей в небе грозой, заголовки газет трубят о великих событиях за океаном, о тупости и коррупции на родине, о страданиях по всему свету. В игровом зале кто-то ставит новый рекорд в тетрисе.

Дом на опушке. Среди гусей у озерца два лебедя – неужто не домашние? Тут ещё слышно шоссе, но это чувство многолюдной спешки уже кажется страшно неуместным. Высоко над лесным пологом гортанное, закрученное пение птицы, какого я ещё никогда не слышал.

Птица-кошка соскакивает на газон. Перехватив руками боковину дивана-кровати, он вылезает спиной в боковую дверь грузового фургона и, промахиваясь мимо продолговатого металлического бортика, оступается и падает через боковую сторону грузовичка, кушетище же при этом с треском валится на пол тёмного кузова, а сам он в попытке удержать равновесие в процессе полёта изворачивается наизнанку, чтобы успеть выставить руки вперёд до того, как грохнется об землю, отчего и разносит себе правое запястье вдребезги при соприкосновении с асфальтом. Дятел отстукивает сигнал.

В парке добровольная пожарная дружина реквизирует детский игровой комплекс под учения вслепую. Сквозь все эти деревья дышит ветр. Какая птица откликается на зов моего будильника?

Деревянный игровой комплекс для детей, превращаю щийся по сюжету в парусное судно, в «Цессну», в элек тричку. В этом эпизоде обезьяна оборачивается слоном и проносит мнимого принца по тесным улицам стали цы. Большинству ребят в пожарной дружине едва за двадцать, они стоят прохлаждаются с тяжёлыми про резиненными жилетами в руках, в мешковатых штанах с подтяжками красного цвета, передают по цепочке одну-единственную пачку сигарет, наблюдая за демонстрацией: в залепленной фольгой маске пожарник ползёт вслепую по игровому лабиринту туда, куда ведёт жёлтая верёвка, например – к скату с горки вниз головой.

Рассеянные по бескрайней равнине ковра на чердаке динозавры. На заднем дворе посверкивают светляки, над вершинами этих деревьев плывёт себе полумесяц. Парковка при торговом центре, где, такое ощущение, никто машин не запирает. Красавица-стоматолог полубежит-полутащится за своим крупным псом через лес.

Углы vs тени в помещении на чердаке. Книжный шкаф, забитый детскими игрушками под началом очкастого Мистера Картофеля в зелёной бейсболке. Каждую программу по управлению активами либо собирают из базы данных по закупкам, либо выстраивают согласно функции инвентаризации. Горизонтирование этого контингента превратило каждую его единицу в расходный материал. Ангелы и тени.

XXIV

Для демонстрации достоинств гриля по субботам с десяти до двух она угощает прохожих у дверей хозмага картофельными шариками, хот-догами, колбасками. Единственная подвижная деталь в книге – корешок. Когда услышишь это, знай: страшнее нету. Во сне на севере Беркли расплодилось столько рыжих рысей и кугуаров, что они принялись истреблять местных домашних животных. По крыше дома во весь опор несётся белка.

Утра игра. У знака кварк. Прикиньте длину электрички по одному лишь грохоту колёс на рельсах. Мамаша, – говорит, – последнее лето в Сибири провела, «слово Иисусово людям там несла». Поздним вечером, при свете вкрученной над дверью гаража лампочки они играют во дворе в пинг-понг сбивчивым метрономец. На вокзале женщина лет эдак сорока, сурового, осунувшегося вида, говорящего о многолетнем употреблении наркотиков либо алкоголя, с как бы забытой меж пальчиков папироской, наклоняется к своей шестилетней красавице дочке и ласково что-то ей говорит.

Граната, грамота. Что ему передать (шлёп). Если ваш аппарат оснащён тональным набором, нажмите «один» (VRU и FRU). Прогулка по лесу: в этой точке долины проток выходит на поверхность, так что без мостиков к домам не подберёшься (где-то высоко за деревьями лает собака). Западное представление о деньгах. Сначала слышу, а потом и вижу кардинала. Каждый игрушечный грузовик предлагает нам новую теорию репрезентации. Voice response unit: голосовое меню; field replaceable unit: быстрозаменяемый блок. После чего он затихает – и приходит рассвет.

Всё чаще попадаются кролики, как и американские флаги в качестве украшения для крыльца. Тигр в долине, тигр в долине. Сойки на деревьях те же дорожные вешки (на заднем плане еле слышно, но ровно грохочет поезд). Лицо старика – черты уже не различишь сквозь многолетний запой. Думать-то кто будет, милый мой?

– Если коврик для мышки у вас уже есть, – говорит она, – из этого выйдет отменная открывашка для банок.

Одноразовый телефон. Отсутствие корреспонденции. Голубая сойка vs пародия пересмешника. Западное имя в карточке социального страхования vs чисто корейское в паспорте, продолжительная задержка в Пенсильванском управлении по транспорту. Автомобиль, после того как он всё утро на жаре в парилке простоял. Под высоким тюльпанным деревом. Где вчера мне на глаза попался перебегающий Двести пятьдесят вторую кролик, а сегодня – росомаха на обочине, жирнее, чем можно было бы предположить.

Старый шкаф из картона. Крик птицы-кошки, наподобие воя. Пакетик панд. Печенье пахт. Высвист в крике кардинала. Скамейка в конце глухого переулка под высокими деревьями. Натюр-морт: смирять натуру. Зарянка делает перерыв и обводит взглядом лужайку.

XXV

Во сне я иду, как обычно на досуге, в центр города ловить воров в торговом центре, когда вспыхивает большой пожар, в ходе которого на одной из пожарных машин вдруг начинает стремительно складываться стрела, успевающая пролететь несколько этажей, перед тем как второй автоподъёмник ухватит и зафиксирует её на месте, пока спасатели бегут подхватить находящегося внутри неё в обмороке человека, после чего уже весь центр города раскалывается по краям и сползает на воду либо воспаряет облаком в воздух, разве что всё это происходит в обратном порядке.

Флаг величиной с поднявший его дом. Запахи барбекю на весь квартал. На заднем дворе уже не ребятня – пираты. На дереве передо мной острохохлая синичка. Присмотришься, а шляпа на легавом, широкополая, – из фетра. Выходя на опушку, мгновенно ощущаешь всю мощь сегодняшнего зноя. Привокзальная парковка в выходные не скажешь, чтоб пустует.

Укус насекомого под ремешком часов. Глаз под анестезией не моргает при вводе пинцета, снимающего с его поверхности засевшую там частичку металла. Воспоминания о прогулках по Франкфурту вслепую. В соседнем со мной кресле старая монашка, сестра Пол, пускается храпеть. Задуманный как «бесплатный магазин» у пенновского кампуса, за двадцать пять лет хиппарский пункт обмена одежды превращается в две розничных франшизы федерального масштаба. Отголоски Дилана в ушах (латинизация короля Якова).

Хот-дог в буфете в аэропорту: продираюсь с подносом между тесно поставленными столиками в поисках свободного места. Палёный первый класс. Сидя нескладная блондинка кажется прекрасной, но что-то такое чувствуется, стоит ей встать, потянуться и уйти, – что-то глубоко сломленное, жёсткое даже в нескладной этой походке. Мужчина посередине пустой плазы сообщает что-то сотовому телефону. Запятые смягчают текст, как тени. Разглядывая как мужчин, так и женщин старше лет, скажем, сорока, можно представить себе, как они выглядели десять, двадцать лет назад. Первые веснушки проступают на лице ребёнка.

Кроваво-красное солнце садится за Пруденшиал-Тауэром. То, что на первый взгляд кажется градирнями недостроенной АЭС (прямо в Бостонской бухте?), наделе оказывается резервуарами с водорослями-говноедками. Островцов поболе, чем можно было б предположить. Меня зовут Энди, и сегодня я буду ваш поющий официант. Над самой водой носятся реактивные пары бакланов. Вдалеке в сгущающихся сумерках посверкивают фары пожарных катеров, оцепляющих высокие языки пламени над объектом, чью форму уже в этом зареве не разглядеть.

По пустой плазе медленно нарезает круги пастельного цвета джип с сотрудниками службы безопасности. Отсюда молено кинуть взгляд на крыши Бикон-Хилла: слева вверху медленно движется сквозь жару бригада кровельщиков (их вёдра так раскалены, что над ними воздух дрожит), а тут пониже, лицом на Кембридж-стрит, загорает молодая блондинка с крайне бледной кожей, в одной руке у неё – маленькая, ярко-жёлтая кассетная магнитола. Вбиваю код доступа к системе MCI Communications, потом номер соединительной линии, потом номер канала прямой связи с моей конторой, за которым нужно ввести PIN-код, после чего я дозваниваюсь до голосовых инструкций телефонной почты, сперва поручающих мне набрать мой собственный добавочный номер, за которым нужно ввести числовой «пароль» из шести цифр, пока наконец мне не будет предложено несколько вариантов: прослушать мои собственные сообщения, оставить новое сообщение, изменить настройки телефонной почты либо изменить мои параметры пользователя. В ресторане какая-то женщина долго и пристально смотрит на меня, после чего вдруг отводит глаза, как только я решаю ответить ей приветливым взглядом с улыбкой (из ресторана она уходит раньше моего, так и не подойдя познакомиться).

В планёрке мы занимаемся тем, что сначала набрасываем раскадровку презентации на флипчарте, расклеивая страницу за страницей по стенам и окнам, пока один из нашей семёрки перебивает это дело на ноутбук, но в какой-то момент обмен юмором уже становится не отличить от воздействия стресса, и в тех, кто выступает с неудачными предложениями, летят скомканные листки бумаги и колпачки от фломастеров. Деревья процеживают дождь. По дороге домой в темноте я веду машину чисто по памяти. Сотрудник службы поддержки оценивает компетентность звонящего по тому, как тот описывает предполагаемую проблему.

XXVI

Тень втягивается дуновеньями ветра в сетку окна.

Тормозов мусоровоза скрежет. На деревьях мелькают красно-синие птицы. Сверкают светлячки.

Небо прошивает молния. Сообщение об ошибке. На игрушечной плите кипит настоящая вода. В попытке форсировать дабл-плей он сжимает руку в перчатке ещё до того, как мяч до неё долетел. За марлей облаков зама ранная полная луна.

Закрывающиеся на закате кувшинки.

Сновидение, оцениваемое по глубине и детальности.

Wawa издевается над мороженым.

Грохот сверчков всю ночь напролёт.

XXVII

Проезжая по совершенно незнакомым улицам, понимая: теперь тебе тут жить. Электропривод шаровой трёхходовой. Бешеный ритм дятла. Влажность просто инопланетная. Теория платной автомагистрали. На вокзале пригородная беднота становится видимой. Через дорогу – «Ранчо ковбоевых татух».

Высоко подымая двухметровый книжный шкаф, поворачивая его под углом у балясины на лестничной площадке. Яйцо колибри, сходство с белым мармеладным драже. Краснохвостый сарыч разворачивается, высоко над Перкиоменским протоком.

Вьюрки у подвесной кормушки, олениха на краю шоссе. Доходы с встроенных систем за отчётный год. К Дню независимости риелторша на каждую лужайку устанавливает по пластмассовому флажку. Лампочки на лужайках. Колонна тягачей у заправочного комплекса. Старая лампа на современном столике – в стеклянном основании протравлены цветы.

В отсутствие щитка на выключателе необходимость класть полотенца в темноте на пол рядом с душем, просто чтоб воду включить. Невозможно привести пример гапакса, не разрушая сам эффект. Судороги как суррогат эмоций. Крытое крыльцо идеально подойдёт, чтобы жарить барбекю в дождь (сурчата в мураве, увы и ах).

Тики и перетолки. Мелкой сошки выучка. Найдите три пути от точки А до точки Б; перечислите преимущества и недостатки каждого из них. Ребёнок с температурой. Кручу назад: где там оно всё то же моё всё-уже-не-то. Это звуки науки (разряды под стеклом, увы и ах), отголосок в стихах. «Экк!» – вопит толпа: волнистая шевелюра струится по плечам прославленного подающего, который не отводя глаз смотрит на следующего питчера – почти калеку хромоногого Кирка Гибсона. Колотьба волн об мол, пунктуация полнолуния.

От лобового стекла проезжающего по шоссе автомобиля сквозь деревья долетает солнечный блик – одинокая примета того, что есть и этому лесу предел. «Выходными запахло», – говорит он в 8:00 в пятницу утром. Они дожидаются, пока машины не встанут на красный свет на полосе с левым поворотом, и тогда разбегаются с вёдрами и старыми тряпками, оперативно намывая свои окна, точно зная, сколько времени уйдёт на то, чтобы вытянуть чаевые из каждого невольного клиента. Гора нажаренного бекона оперативно исчезает с блюда в центре стола.

XXVIII

Белка у подвесной кормушки – ^жирная, серая. Живущий по соседству седобородый приветливый психотерапевт в шестидесятые был активистом Ревкомпартии. Равномерное бурчанье модема.

Невычитанные гранки. Двигаясь на электричке задом наперёд. К каковой сумме, из расчёта на всю вашу библиотеку, прибавьте теперь стоимость погрузки и доставки. Затем луна, долгая прогулка в полутьме. Корзина на двоих ребят.

Вхожу во влажный воздух. Что же ты знал и когда ты узнал это? Луна жёлтая, к дождю. Белка бурчит. Замаранное первым проблеском солнца утреннее небо.

Переехав на учёбу в США, выбирает себе имя Альфред, чтоб америкосам над корейским не пыхтеть. Старый буклет команды Giants с биографиями перспективных игроков, так и не оставивших следа в истории. Запах переспелых бананов, как только входишь в комнату.

По ту сторону громадного особняка – пять открытых бассейнов, выходящих на теннисные корты и обрамлённые беговыми дорожками футбольные поля. Во всяком торговом комплексе нам предлагается теория того, как жить. Играющие в футбик волейбольным мячом мальчишки. Огромная лужайка так и полыхает светляками. Мы их подкарауливаем.

Наша влюблённость в слово «кал». Лёд в стакане тает, оставляя бисерины влаги на его внешней поверхности. Поезд в лесу (откуда он тут взялся?). След мотылька на оконной сетке.

Воздух горячий и густой, точно сироп, на деревьях сидят размякшие голубые сойки. Первый солнечный проблеск отражается от верхних ветвей, ещё до того как покажется само солнце. Ахиллово сухожилие натягивается, как струна, с каждым шагом вверх по ступенькам, ещё немного – и лопнет. Дом с тёмной краской на стенах – бордовой, лиловой, – через который нужно пройти в большой двор. Заворачивая за угол в коридоре, мы чуть не сталкиваемся, делаем по шагу назад, извиняемся и идём дальше – короткий танец передела личного пространства.

XXIX

По всему небу катится, трещит, лопается молния (тёмный силуэт целого леса, до самой несметнейшей ветки), потом дождь, хотя и не такой сильный, как того можно было бы ожидать, после чего жара спадает, электричество отрубается на мили вокруг, люди потихоньку выбираются из домов с восходом солнца, – красота серого рассвета.

За этим тюком сена – самая крохотная взрослая лошадка в мире, до того маленькая, что стакан воды да жменя сена для Крошки Тима уже ого-го какой обедище. Карусель опасно балансирует на выстилающем ярмарку месиве грязи. Татушка на её затылке складывается в пирамиду литер, каждая из которых набрана в верхнем регистре и без засечек, только она ни секунды на месте ровно не сидит, и прочесть ничего не удаётся. Каталог шрифтов.

Сперва молния – затем дождь. На последнем шкафчике с демонстрационными копиями не хватает ручек, один из ящиков заперт и ключа не видать. Я выхожу из здания, и очки моментально запотевают от перепада температуры и влажности.

Чашка: перевёрнутая воронка на основании из голубой глины, – ручка прикрепляется позже, крупноватая, точно несоразмерное голове ухо. Лёд быстро тает, оставляя один потёк пузырьков на поверхности водяного остатка. Я пускаю в ход свою ипостась проблемного клиента. В отделении банка перед окном каждой кассы по миске леденцов (кассир при этом только один на месте). Первый силуэт деревьев, предрассветное небо к востоку, Из сэндвича с солониной выпадает салат.

В нас опоздавший голос. В такую погоду бананы зреют прямо на глазах. Распускаются лилейники, перед восходом солнца небо светлеет, занимаясь чем-то чуть ли не розовым за высокими тополями. Чёрный пёс слоняется по большому двору, в дальнем конце которого только что приземлилась ворона.

В лесу – фахверковый домик, сгоревший дотла, кругом ни души. Он раскрывает руку, и на ладони у него оказывается светлячок, который медленно поднимается в ночной воздух, пока наконец не засверкает. За баксик можно прокатиться на пожарке, небо озарено колесом обозрения, огромные механические качели в форме египетской ладьи.

В лесу – голоса, смех. Какой же кожистой стала плоть моей собственной шеи. Пока тот мужик решительно шагает в его сторону, я вижу вдруг, как парень этот тянется рукой себе под куртку, что-то там у него прямо в штаны со спины засунуто, и успеваю подумать: пистолет. Пейджер у меня в режиме вибрации. Нежный первый луч солнца.