Текст книги "You"

Автор книги: Рон Силлиман

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 7 страниц)

Речь причём не только о микроскопической работе над новым синтаксисом как новой формой связности исторического опыта. Не меньше того занимают Силлимана и идеи макроструктур. Автор изрядного числа длинных поэм, Силлиман давно уже убеждён, что его сочинения объединяются во фрактальные мегаконстелляции. Так, «You» – это двадцать пятая поэма в составе тысячестраничного «Алфавита», 26 разделов которого (по числу букв в латинице) организованы по соответствующему принципу (скажем, заключительные части носят названия «Under», «VOG», «What», «You», «Xing» и «Zyxt»). Но и сам «Алфавит» лишь один том из гигантской тетралогии, озаглавленной «Кетчак», – то есть так же, как и поэма 1974 года. По словам поэта, на завершение большого «Кетчака» у него должно уйти ещё около трёхсот лет.

Эта игра с масштабами и уровнями творчества, кодами и числами у Силлимана всегда и абстрактна и конкретна. Само название поэмы тоже игровое. «You» идёт в «Алфавите» на букву Y – хотя могло бы, в сленговом варианте, писаться как U. Автор как бы подвешивает это слово между семантикой и грамматикой, между буквой и звуком. You вообще любопытное местоимение в английском, лишённом нашего «ты-вы» и помнящем разве что о Thou, которое когда-то было затрапезным, а ныне, наоборот, зарезервировано за Богом. Слово you, разумеется, встречается в тексте поэмы на каждом шагу – для английского оно совсем органично в составе обобщённо-личных конструкций, в которых по-русски «ты» воцарилось только недавно и до сих пор иногда режет слух. Но то ли это you, которым в поэзии принято называть себя? Для Силлимана – внимательного читателя Бубера – такой ответ представляется недостаточным. Посвящена поэма Патриции Силлиман, матери автора (тогда ещё живой), часто текст обращается и к возлюбленной жене. Наверно, можно говорить о том, что название поэмы втягивает в бесконечный мир Силлимана и любого из нас, взывая к каждому читателю напрямую. Но это только если не забывать, что всякая, дюке интерсубъективная метафизика для нашего автора возникает в конкретных исторических обстоятельствах и держится на искусственных знаках. В другой поэме из «Алфавита» сказано так: «Я не для „узкого круга друзей" пишу, Гт writing to you». Как правильно перевести последнюю фразу? «Я пишу для вас»? «Я пишу тебе»? Или же «Я обращаюсь к словам языка, таким как you»?

Свои обстоятельства и знаки, витки и изломы истории сопровождали и процесс перевода этой поэмы на русский, после того как её адресатом ощутил себя наш переводчик. Меня заинтересовал необычный вопрос: не является ли аутентичным способом перевода этой поэмы такой, который бы воспроизводил условия её написания? По странной интуиции, я сел за перевод «You» в Петербурге в самом начале 2022 года и продолжал работу до самого его конца, переводя каждый день строго по абзацу за присест, куда бы (Бразилия, Израиль, США) ни закинула меня судьба, – как будто жизненные сдвиги переводчика в какой-то момент стали эхом переезда, случившегося у автора в процессе создания поэмы. Каждый переведённый микрофрагмент сразу же публиковался в специально для того созданном телеграм-канале Y364, как бы усиливая процессуальность сочинения поэмы моментальностью её прочтения.

Если для переводчика этот процесс был во многом уловкой, поводом к распылению своей работы на бесконфликтно вкраплённые в житейский график скрупулы каждодневного экзерсиса по перекладыванию с американского на постсоветский, то для читателя это, может быть, создавало, кроме поденного ритуала, ещё атмосферу гаданья, игры, «гороскопической» проекции рокового двадцать второго на во многом произвольно под него подложенный круг событий года девяносто пятого (грозным или обнадёживающим предвестьем, например, считать начало последней записи: «Сполох за ставней означает, что забрезжил рассвет»?). Мгновенная коммуникация соцсетей накладывала определённое искажение на фактуру досетевого текста, изначально изданного в «Алфавите» всё же цельными, пусть и разбитыми на отдельные абзацы главами. Вместе с тем этот эффект разглядывания каждого абзаца сквозь лупу дня, кажется, приоткрыл новое измерение силлимановской поэмы, позволив читателям соприкасаться с её критическим квазидневниковым письмом в гуще собственного опыта катастрофической повседневности.

Этот перевод тем самым несёт на себе несводимую печать своего момента, со всеми смещениями и сдвигами, затронувшими в тот год даже автора книги (в 2022 году Силлиман сначала получил тяжёлый медицинский диагноз, а потом и попал под временный, но тотальный «цифровой арест» – по одной из версий, за хранение на гугл-диске файла с фильмом «Мамочка и шлюха» Жана Эсташа). Немало из разделивших друг с другом минуты внимания к Силлиману читателей моего телеграм-канала за те месяцы сменили географические и национально-политические идентичности, не говоря уже о тех бесчеловечных и антихудожественных переломах, которые развернулись на существенно более крупных и ощутимых полях, нежели абзацы из современной американской поэзии. Символичны даже медиалогические условия, в которых текст переводился на русский: работа началась первого же января по любезно присланному автором по первому же запросу в тот же день PDF’y – печатное же издание «Алфавита», дошло до переводчика только через пару месяцев в последний его день в России. Фолиант за неподъёмностью пришлось, поласкав-полистав пару минут, оставить за бортом – в дальнейшем перевод выполнялся всё так же с электронного текста, пока, наконец, и «Алфавит», и переводчик не доехали до третьего континента и не воссоединились в заключительные сутки года: финальная строфа стала первой переведённой с бумаги. В настоящем издании, впрочем, публикуется, конечно, существенно отредактированный перевод поэмы.

Русскоязычный читатель уже встречал пару эссе и поэм Силлимана в разных версиях[11]11
  В уже упоминавшемся выпуске «Транслита» можно найти эссе Силлимана «Of Theory, to Practice» (1979,1987), переведённое Корчагиным как «От теории к практике». Там же есть «Политэкономия поэзии» – перевод Натальи Артемьевой из силлимановского «The Political Economy of Poetry» (1981), с купюрами.


[Закрыть], однако волна переводов «языковых» поэтов, прокатившаяся по отечественному книгоизданию за последнее десятилетие[12]12
  Помимо уже цитировавшихся выше книг, назовём сборник Майкла Палмера «Под знаком алфавита» (Порядок слов, 2015), «Испытание знака» Чарльза Бернстина (Русский Гулливер, 2019) и книгу важного для этого движения поэта Джерома Ротенберга «Жестокая нирвана» (Free Poetry, 2023). Существен также вклад следующих изданий Полифема: «Меланхолия» Кулиджа (2019), «снова найти точное место» Розмари Уолдроп (2020), «Небесное погребение» близкого к «языковым» авторам Питера Джиц-ци (2021), «Черновики 1-38, Гул» Рейчел Блау-Дюплесси (2023), «Не то» Барретта Уоттена и «Пёстрые устройства» Карлы Гарриман (оба – 2024).


[Закрыть], этого автора, к сожалению, пока не затронула. Надеюсь, что, даже выходя в сегодняшних, радикально меняющихся исторических условиях, первая книга Силлимана на русском – обращённая к каждому из нас, кто хотел бы узнать себя в чужом местоимении иностранного языка, – передвинет камни хотя бы в этом небольшом ручье чтения и восприятия.

You

Посвящается Пэт Силлиман

I

Тяжкие сны. Мгновение, в которое убеждаешься, что где-то в теле у тебя притаилась твоя собственная смерть. Корабль-одиночка задаёт горизонт. Дождь этот непригоден для питья.

В Грозном, в Бихаче идею истории передёргивает от каждого нового взрыва. Роза лежит никому – дикий шип на краю братской могилы. В перерыве между парами молодые люди за крепким кофе отстаивают значимость местоимения.

Когда увидишь это, вспомни. Письмо в бутылке покачивается на мультяшном море. Радиста зовут Спаркс.

Контур руки, прочерченный краской на кирпичной стене. После грозы на месте детской площадки – болото. Под конец на среднем озере нам попадается уточка-каролинка.

Кнопки у меня в машине точно клавиши рояля. Игрушечные звери где ни попадя.

В утреннем небе наливается солнце.

Пристегнувший себе к вороту кофты три ручки мужчина раз за разом, подшаркивая, пересаживается за следующий столик, подальше от долетающего из дверей кофейни холодного январского воздуха, в одной руке у него большой пенопластовый стакан, в другой – «О грамматологии». На дворе у пустой скамьи на привязи сидит пёс, у знака «Стоянка запрещена» на цепи велик.

II

Мелкая сошка: скользящие тени по дну бассейна. Под углом прислонённые к квадратному столику стулья. На той стороне ресторанного дворика народ смотрит баскетбольный матч на громадном экране. Сначала я представляю себе, какой ты окажешься без одежды, потом – какой через пятьдесят лет. Мяч делает несколько оборотов по краю кольца и вылетает.

Одевшись по погоде, сигаю через потоки ливня, придерживая мольберт в большущей картонной коробке.

Злой клоун. Трасса перекрыта в связи со сходом лавины. Стол усеян заранее отпечатанными открытками, на каждой стоит: «Уважаемый господин Гингрич…»

На чём работает мотор метафоры? Расхаживать, сжав кулаки. Логика алфавита: бит, кит, хит, щит. С той стороны парковки в ещё вчера сухом арройо пульсирует и набухает бурая рио. Сквозь дворники веером расходящаяся панорама.

Паучище с кулак величиной бежит вприпрыжку по моей ноге. Опять «ошибка» выскочила. Шалтай-Болтай, хоть сшит из тряпиц, завёл себе рученек-ноженек.

Массаж ног – просто массаж, не более. 1-900-Yo-Poets. Человек с тележкой из супермаркета, одиноко бредущий в четыре часа утра.

Вымирающие виды обретают вторую жизнь на поздравительных открытках. Мальчишка объявляет игрушечную печку космической ракетой. Кому принадлежит геном тропических растений?

III

У самых верхних веток алфавита, под самым проливным дождём парит махонькая колибри, застыв в полёте так, что крылышки совсем просвечивают.

Кто оставил телефон в духовке?

У кожуры банана обнаруживаются «уголки», а мясо – круглое. Светящийся во тьме аэростатика Лиловый пёс и его голубой нос. Черви в компосте истории.

По тундре несутся воздушные шары. Рука в качестве аппарата, сжимающегося в кулак, наглядно изображает замкнутость структуры (нарратив пальцев). Вибрирует видение вокализма.

Тележка из супермаркета в качестве аппарата, каждый дюйм которой оборудован согласно разработанной этим бездомным системе мешков для мусора (алюминий сюда, стекло туда, пластиковые контейнеры сортируются на полочке по величине), стайка лиц на парковке у «Фостере Фриза», двое мужчин и одна женщина, в небе над ними первое полнолуние года.

Детская тень требует в темноте: «Смени мне подгузник». Имя, которое назвало Либерти Валента. Метла в углу существует в качестве потенции таковой. Стрела вносит правку.

За оставшейся от тучи дымкой съёжившаяся в рассветном небе луна. Эффект пережатого воздушного шарика от толстяка в бадлоне. Кто бы говорил.

IV

Голый ребёнок гоняет цыплят.

Расстройство чтения: слова слагаются в персонажей – и испаряются на глазах. Расписные тарелочки, подвешенные на стене на лапках из проволоки, придают всей сцене подобие семейного счастья. Стол накрывает вереница чувств. Вышитое гладью небо накрывает жёлтое солнце заката.

Предрассветные часы в гостинице в аэропорту, жизнь цвета мальвы или шкурки крота. В актовый зал являюсь я, призванный завести толпу. Директор центра установки фонда Мауо говорит: «У моей ягодки сынок десяти лет». Как называется явившееся блюдо.

Солнце тусклым пятном за бескрайней дымкой облаков, расплывчато, неясно. Во влажном воздухе грубые порывы ветра. Архитектура эта героична и бессмысленна на фоне безлюдного, восточно-техасского пейзажа. Кори дорный местной гостиницы стар и сутул.

Впереди привал.

SNMP вызывает DMTF: RTFM, твою мать! Ну всё, давай, DMI. Реклама телекома: ваш настоящий голос.

Так что эскимосам (инуитам) нужны холодильники, но не для того чтоб держать пищу в холоде, а чтоб регулировать её температуру, предохраняя от замораживания. Двадцать восьмой день подряд идёт дождь. Смесь для начинки рабочего стола. На этой фотографии я вышел совсем крошечной фигуркой вдали – невообразимо смутный силуэт. Промокли до нитки и глядят теперь с обочины, как под проливным дождём на трассе догорает их автомобиль – незадуваемая свечка.

V

Молодой кленок зимой как есть безлистый, глянешь – не заметишь на фоне секвойного забора. В кустарнике одинёшенька синичка – отбившись от стайки, поёт.

Зажмуришься – дом окунётся в шум дождя. Увешанное кучей пластиковых бутылок из-под лимонада, расписными сковородками, тарелками, дерево образует грубоватый алтарь. В каждой пачке чая по зверьку из фарфора. Увидим, отв. он. Ответил он.

Старую ручку, когда-то казавшуюся изящной, теперь и в руки брать не хочется – будто ширпотреб. Маленький мальчик научается ускоренной перемотке. Служба такси «Хрюк и Бряк». Где такое и сыщешь в истории человечества?

В тумане померцивает солнце, проезжающие в обе стороны по просёлочной дороге машины сводятся к тусклому помаргиванью фар.

Роятся подробности, гул и рокот миллиона чёрточек, каждая бесконечно конкретна, явственна глазу. Искусство времени в тоновых ладах. Рычаги и шестерёнки в отдельно взятой кисти, скрытые плотью, сцепляются, приходят в движение, берутся за ручку, чтобы записать это. О чём я не пишу сейчас: о шоке от того, какой у тебя больной вид.

Ночью табло на одиноком радиоприёмнике со встроенными часами озаряет кухню. В темноте чирикают птички – признак надвигающегося рассвета. Ночью дом этот не дом – скорлупка, остов.

В тумане сад кажется строгим, чётко обрамлённым. Слива стоит без листвы, зато в птицах. Мне виден собственный выдох. Мимо проходят незримые голоса. Береговая сирена вдали притворяется баритоновым саксофоном.

VI

Не торопи горизонт. Мужчина стоит на крыше из шифера, в одной руке у него рулетка. Фоном – бормотанье телевизора, неизменно. Пассажирский самолёт размером с муху движется так, будто вот-вот впилится в солнце.

Задом наперёд, сказал он, взобрался я на эту гору – пересёк океан горя. Само шоссе полыхает, раскалившись от взрыва фуры с бутаном.

Абзац как фигура о четырёх сторонах. В саду ни души, я стою в центре Центра, в ночном небе тускло мигают созвездия. Молодая женщина, рядом ни души, спит в дверях заброшенного порнокинотеатра, даже мешка спального нет. Откуда бор в соборе?

Банан, в котором видится цветок, орех. Кукла, в которой человеческий облик придаётся мультяшному животному (никак не определюсь – собачке ли, мишке, барашку). Аппликация «Морской конёк» на стенке в спальне.

Что достала зубная нить: 34-ю букву алфавита.

На гигантском снимке изображён редис. Пластмассовая баночка из-под мёда «Лучик» теперь служит игрушкой для ванны. Отчего больше всего автомобилю подходят такие метафоры, как конь или кот. Ответ на подразумеваемый вопрос всегда-уже был дан. Эмоция как печь: угар!

Раздвижная тележка на золотых колёсиках, специально разработанная для перемещения гробов. Суд превращает вечность в нарратив. Священный образ, произошедший от орудия пыток: гвоздь сквозь ладонь. Стою смотрю, как тебя увозят с глаз наших долой навек, и вот уже и моросящий дождь тебя видней.

VII

Хотел сказать «долой от наших дней». «Мерно ссущий» – мне теперь это всегда так будет слышаться. Стихотворение как орудие не наслаждения, а страсти. Девочка по соседству, четырёх лет, само очарование, хотя родители у неё люди угрюмые, необщительные и, по собственному признанию, сатанисты, дом за высоким забором в багровый цвет выкрасили, у допотопного их фургона на номерном знаке буквы: «М LA FEY».

Под тяжестью улиток лист клонится к земле, одновременно ими пожираясь. Компост кишит червями. Ровная морось vs густой туман. Чувство совершенной полноты, когда сидишь дома в четырёх стенах.

– Оно ошибочно. Так как, сутура или же сутра? Долгая прогулка до почтового отделения: мой способ расслабиться. Пульсирующий ритм капель, стекающих по новой щели в кровле. Крошечный проблеск голубого неба точно дразнится. Такое буйство зелени в холмах – это что-то противоестественное.

Кости стопы, отвыкшие от гнёта тела за долгие часы ночного сна, хрустят и лопаются с треском, стоит мне встать и сделать первые шаги. Овцы без кормчего толкутся и блеют над кормом в загоне. Вышла клякса, кроваво-красная. Полная луна в рассветном небе.

Старая лампочка шуршит и потрескивает от пробегающего по ней тока. Польстившись на весенние посулы, расцветшая было слива угодила в жернова заморозков. Каких-нибудь полчаса даётся человеку на то, чтобы собрать по своей клети личные вещи и освободить помещения, находящиеся в собственности компании. Собственно, исходят-то, в конечном счёте, из того, что в жизни каждого должен быть свой смысл. Не говори гоп.

Вот лопнет лампочка – заходят тени ходуном. Первый двигатель в квартале прогревается задолго до рассвета. Маленький ребятёнок спит развалясь в большой постели. Утренняя газета шмякается на крыльцо. Вдалеке сирена: сперва одна, потом две их, потом целый хор.

За ними, ещё дальше, протяжный низкий гудок поезда отчётливо озвучивает скорость. Работающий в углу телевизор с выключенным звуком служит лавовым светильником. Ворона кашляет на сливе.

VIII

Нине Искренко

Читатель: в поисках утраченного навыка. Чудище с глазом, выглядывающим в зевающий рот (и с телом космической ракеты). Плюшевый лесной кот примостился над зияющим лазом в грот, напротив миниатюрной сувенирной лавки.

Ничто так не гниёт, как старые пригороды: торговые центры заброшены, в медпункте орудует татуировщик, дом с задёрнутыми тёмными грязными шторами, на рекламном щите снаружи выведена большущая лапа: «Гадаю по руке». По телевизору лягушки-киборги про-квакивают название дешёвой марки пива.

Густо-красная вспышка, мерцающая на горизонте, превращается, вырастая над ним, в старое жёлтое солнце. Перед нами огромной широкой чашей простиралась долина Амадор. Твой некролог распространяется по электронной почте, в теме письма – «Разговор по-мужски».

Стайн – Крюку: когда увидишь это, вспомни о Боцмане. Страничке – корешок: стекай мне краской за обрез. Смотри-ка крутанись: лежать, ворочаясь с тревог, не то же самое, что спать. В Ливерморе под спудом пригородной культуры обширных газонов Радиационной лаборатории и инженеров Сандии, в укромном уголке долины жив ещё городок скотоводов, кучка тёмных баров на Главной улице, где Гарри Дин Стэнтон проходит за интеллектуала.

Лонгетки «Орто-Гласса», как гипс, тверды, заразы. Спи как знаешь, когда придётся. Холодильник рычит и трясётся, накачавшись своим жаропонижающим.

Мячик с изображением мультяшного пса (верхняя губа пятнистой буквой W). Взамен старых новые термины. Охренение, или обострение, или как угодно назовите. Бронхиолита.

Язык SMS. Расслабьте глаза, и когда они окончательно расфокусируются, в отдалении муравьиным роем проявятся слова – сначала выстроившись в ряд, затем замельтешат, перешагнут поля, затем края страницы, комнаты, кишащей ползучим роем литер. Крокодилиха надевает пальто и идёт на работу.

IX

Суд над О. Джеем Симпсоном на бесконечном повторе в качестве утренних мультиков по субботам. В кафешке гомон иногородних туристов, всей толпой демонстрирующих свою крутизну. Когда на перекрёстке выходит из строя красный свет, автомобилисты учатся заново заключать общественный договор.

Постижение наук по методу ковбойского йодля. Книжка с пуговками. Всё неспособное превзойти удел личного состава вскорости попадёт под ранжир.

Земля тысячи капелек. Мужчина, уснувший в ревущей душевой. Нарисованная на запотевшем зеркале рожица течёт и тает.

Проект гегемонии. Параграфы конкретного. Вставка, рассматриваемая как устав. В пример чему можно привести Р. Крама, человека в платье с зелёными подмышками и с глиттером в бороде, о котором ты пишешь: «Вероятно, он счастлив».

Деревья, полускрытые туманом. Отдельно упавшая капля дождя, блестя, пробегает по всему кабелю электросети, перед тем как слететь на дорогу. Рёв от включённого душа, расходящийся по трубам небольшого дома.

Проклятье сна, распределённого неравномерно. Куда эта зима погонит птиц?

Приходит утро: уцелевшее солнце дёргается раной в синеве, под ним ещё держатся какие-то облака. В Грозном несколько дней подряд на дороге валяется мёртвая девочка, совсем ребёнок, – застывшее в её глазах изумленье ожесточается, уже не вопрошая – обличая. Птицы на голых ветках поют.

X

Не складывая букв в слова, прочитай эту книгу по памяти вслух. Таксономия мира природы, куда вошли бы чудовища, динозавры, рогатый заяц. Рот не зажжён у тыквы: не сезон, – и беззубый оскал ввалился невообразимо.

Строфа-плацебо. Неподвижность аллигатора под зимним солнцем. Тигр меряет шагами предельный край своей резервации. Гранулы люцерны в сахарной трубочке. Невозмутимый як.

Вот Шалтай-Болтай, на лыжах, пробует горки. В вышине борьба, не ложь – а просто оговорки. Шлёп за словом слово по порядку, щёлк, щёлк – и логика в пристёжке. Дракон, воспоминанием об эре динозавров, вплетается в туманы.

Разобрал и пересобрал себе синтаксис. Моя посуду за другими, крошки исследуешь как какой-нибудь археолог. Каждый абзац понимается как рабочая группа. Безудержный собачий лай как показатель времени.

Китайские колокольчики колотятся под шквалом бури – музыка истерическая. Во сне какая-то продавщица берёт и сообщает мне, что ты погибла в автокатастрофе, сама же ждёт не дождётся, когда можно будет закрыть лавочку и поехать домой ужинать. Пытаюсь представить себе отличия зимой. На полу – забыта – пара тапочек в форме поездов с весёлыми мордашками. Назови мелодию.

Стратегия брендинга: частный лейбл. Ум на липучках «Велкро» в мире «Тефлона». Крутой разворот на скоростной полосе.

Виды картофельного салата. Срок хранения отдельно взятого банана. Мы стояли у окна и высматривали в небе радугу, пока внизу старое арройо набухало бурой, взбаламученной рекой, уносившей на запад брёвна, сучья, пальмовые вайи. В углу парковки гаснет, не выключая фар, серый форд таурус.