Текст книги "Багряный лес"

Автор книги: Роман Лерони

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 43 страниц) [доступный отрывок для чтения: 18 страниц]

– Не осудите, Дмитрий Степанович… – Врач был без халата, в форменной рубашке, без галстука, на ногах – простые войлочные тапочки. – Будем пить львовское пиво с тихоокеанскими креветками. Хотелось бы раков, но их не достать в середине декабря – сами понимаете.

– Славно! – радостно воскликнул Гелик. – Но по какому случаю праздник?

– Вы ж столько пробыли за границей и продолжаете искать повод. Неужели и американцы, перед тем как опрокинуть стопку, спрашивают: для чего и почему? Посмотреть, так хлещут больше нашего и все молча.

– Это в кино так. Для разрядки зрителей. На самом же деле все со смыслом: по поводу знакомства, встречи, делового свидания, или, там, за судьбу свою горькую – за разное, и совсем как у нас, может быть даже чуточку меньше…

– А пиво и раки?

– Тоже есть любители. И с креветками…

– Вот и будем, как любители, Дмитрий Степанович, и как в американском кино, и с разговором.

Выпили, принялись за креветки.

– Скажите, Дмитрий Степанович, вы часто Марию вспоминаете?

От этого вопроса Лекарь даже закуску отложил, тяжело сглотнул.

– А что остается, Андрей Юрьевич – сиди и вспоминай людей: жену Марию, сына Андрея, разных людей. Честно скажу, что чаще других вспоминаю нашего Кукушонка. Помните?

– Да, хороший был парень, – ответил Суровкин и спохватился, похлопал себя по карманам, ничего не нашел, встал, прошел к вешалке, а пошарил там и протянул Лекарю два конверта. – Два дня с собой таскаю – за хлопотами постоянно забываю вам передать. Это от Куку… Фу-ты, черт!.. От Саши Лерко. Смотрите, там марки афганские.

– Не забыл…

Лекарь раскраснелся, теплая счастливая улыбка расцвела на его лице, сильно постаревшем, уже не таком красивом, заерзал на месте, подмываемый желанием сразу приняться за чтение.

– Не забыл, – согласился врач. – Сообразил, что можно писать на мой адрес. Вот только откуда он его узнал? И про то, что вы еще здесь.

Лекарь довольно хмыкнул:

– Он сообразительный… Скорее всего, написал мне в Киев, потом в Штаты, может, позвонил, и, наконец, сюда написал, молодец! А с вашим адресом еще проще – особой хитрости не надо.

Он был счастлив. Сиял душой.

– Вы о моей Марии спрашивали, – опомнился он. – Может что случилось с вашей Анной?

Суровкин отмахнулся, скривил лицо:

– С одной стороны с нею все в порядке, а с другой… Какая-то она противная стала. Дрожит над копейкой – лишней не потратит, а я, знаете, как без рук и ног, парализованный: все вижу, все понимаю, а сделать ничего не могу – возрастное это у нее. Но обидно и тяжело – не такая она и старая, а ум уже теряет. Марии сколько было, когда умерла?

Его собеседник тяжело вздохнул.

– Сорок четыре…

– Моей, вон, сорок девять!

– Молода еще. И серьезно это?

– Вы меня как врача спрашиваете? Если бы не серьезно – не беспокоился.

– Может это и не скупость вовсе, а бережливость.

– Анна всю жизнь была бережливой, но не на себе и семье, а теперь… Думаю, что нам придется с нею расстаться, как бы это не было тяжело.

– Может, пройдет, – сказал Гелик и отрешенно, одними губами улыбнулся, стараясь, чтобы это выглядело ободрительно.

Он пытался вспомнить Марию, но ничего не получалось. Мог ясно, по памяти представить порядок в доме, ее труд, запах ее тела, гладкость кожи, формы, но все это было каким-то неполным, несодержательным, смутным. Стало стыдно. "Почему?" – в который раз спрашивал он себя, добивался ответа, но память молчала. Как же удалось прожить столько лет с нелюбимым человеком? Может и она не любила? Тогда это был ад – очень уютный, домашний, по которому сердце будет тосковать до последнего своего удара.

Суровкин встал из-за стола, подошел к сейфу, открыл его, пошелестел бумагами, что-то разыскивая среди них.

– Я давно хотел показать вам кое-что, Дмитрий Степанович.

Он подошел, держа в руках две фотографии тыльной стороной вверх, протянул сначала одну, с нескрываемым любопытством наблюдая за реакцией.

С фотоснимка, мило улыбаясь, смотрела женщина: собранные в нежный бутон губы, лукавый и озорной взгляд, личико сердечком, тонкий подбородок. Снимок был какой-то некачественный, размытый, но все равно можно было рассмотреть детали: цепочку с кулоном на высокой шее, обнаженную, очень хорошую (женщина была сфотографирована по пояс) грудь, немного размытый блеск глаз. Женщина показалась Лекарю очень хорошо знакомой. Он попытался вспомнить…

– Я ее знаю, Андрей Юрьевич!..

– Неужели? Фотография-то нечеткая.

– Нет, точно знаю! Это покойная невеста Саши Лерко! Ошибки быть не может. Он мне ее хорошо в рассказах описывал… А эта фотография, словно в сумерках сделана, но узнать все равно можно.

Врач протянул вторую фотографию: та же самая женщина, стоит на берегу озера, счастливо улыбается, прячет руки за спину.

Суровкин постучал пальцем по карточке.

– Эта сделана при жизни Виктории, а первая – уже здесь…

Гелик поднял на него изумленное лицо. Врач забрал фотографии и вернулся к сейфу.

– Я тоже до сих пор продолжаю удивляться, но то, что вы видели – это документ, факт, правда. Может знаете, а если нет – напомню. У нас в подвале есть две палаты, комнаты, которые называются "пунктами наблюдения за поведением".

– Нет, не знаю.

– Не удивительно, хотя вы были там не раз.

– Хорошенько накачанный какой-нибудь гадостью, – добавил Гелик.

– Не исключено, но так поступают крайне редко: нужен для наблюдения не угнетенный объект. С вами, простите, был особый случай… Во-от. В палате установлена следящая замаскированная камера. Она-то и засняла то, что вы только что видели.

– Привидение?

– Не знаю, как это точно назвать. Не могу дать определение так скоро, как вы. Я не суеверный и не темный человек, но психиатрия не может объяснить этот факт. Можем, например, фотографировать галлюцинации с глаз пациентов – старая технология.

– Но это же не галлюцинация!

– Да. Согласен. Во сне он начинал волноваться, дергаться, бормотать – мы думали, что это бред, но потом, когда расшифровали запись, поняли, что он с кем-то беседует…

– С привидением.

– Может быть. Оно появлялось в такие моменты, и вело себя так, словно говорило: шевелило губами, кивало, дергало плечами, водило руками, словом – обычное человеческое поведение, за исключением фантастического образа его автора.

– Пытались поймать?

– Было дело. Но до того, как мы успевали открывать дверь, оно таяло, исчезало.

– Приплакал, – задумчиво сказал Лекарь.

– Не понял?

– Это не медицинский термин. Народный. Бабки раньше советовали не очень убиваться по умершим, чтобы не вызвать с того света. А я помню, как он горевал – всем тошно становилось!.. Честно говоря, мало кто из нас в "четвертой" верил в то, что он выживет.

– Мало надежды было и у нас. – Суровкин нахмурил брови и потер лоб. – Странная ситуация получалась: только мы его из шока выведем – следователи придут… Допросы. Факты же четко и ясно говорили, что не мог он быть в Киеве, когда убили Викторию! А они твердят свое, тоже факты: а как, мол, объясните сперму, слюну, кровь и кофе?.. Что тут скажешь? Донимают его целыми днями, и он снова в ступор. Опять выволакиваем – так эта призрачная красавица пожалует… Он снова в "яме". Однажды едва откачали. У него пульс пропал и дыхание остановилось. Клиническая смерть. Потом на поправку пошел. Медленно, правда, но куда было спешить? Мы не торопили события, иногда помогали, и то очень редко – сам выбирался.

– Сильный парень, – подтвердил Лекарь. – Это у него от любви приключилось, а я, как ни силюсь, свою жену вспомнить не могу, не говоря о том, чтобы ее дух вызвать. – И, сокрушенно замотав головой, налил пиво в стакан. – Могу вспомнить, что и как делала, как говорила, смеялась, плакала – разное в жизни бывает, даже услышать могу, а увидеть в памяти всю – нет.

– Это оттого, что вы, Дмитрий Степанович, человек сильный, а Саша – нет. Он не смог примириться с потерей – его сознание воспринимало все слишком ярко, до мельчайших деталей, как бы фотографировало, а ваше, чтобы не причинять невыносимых страданий душе и телу, не калечить мозг, не разрушить его безумием, а может, и убить, спрятало образ вашей жены в глубину памяти. Пройдет боль, и вы Марию обязательно вспомните. Вы ее очень любили, как бы вы не убеждали себя в обратном. Уверяю вас, ваша память хранит все ее черты до последней детали. Знаете, это, как у людей верующих: верят в бога, знают, что он есть, но только в самые откровенные мгновения познают его.

– Складно все у вас получается, Андрей Юрьевич, – грустно заметил Гелик. – Если бы все так и было – оказался бы я в этих стенах? Случилось бы это со мной там, в управлении? Андрея я тоже любил…

– У вас несколько другая ситуация… Постараюсь объяснить. Нет людей похожих. Даже их болезни, пусть и называются одинаково, но на самом деле все-таки разные. Нельзя сравнивать вас с Лерко, хотя, ваши душевные болезни были вызваны сходными проблемами – потерей близких и любимых людей. Дело в том, что психика человека, при всей ее уникальности, однобока, когда речь идет о характере, типе, и на самом деле – непредсказуема. Замечаете, сколько противоречий? Но они закономерны и обязательны, чтобы была личность, – поторопился добавить С уровкин. – Удар, полученный вами со смертью сына был сокрушительным, но выстоять вам, устоять под ним, помогла Мария… Да, да! Не удивляйтесь, уважаемый! Вы пережили одно потрясение, адаптировались к нему, включили в свой опыт, и эта, если хотите, привычка помогла пережить вам гибель сына. А сюда вас привели обстоятельства. Именно те обстоятельства, смею вас уверить, которые окружали смерть Андрея. Вот как раз с ними-то вы и не смогли совладать – опыта не было.

– Значит, я должен благодарить Марию, – сухо и тихо сказал Лекарь. – Она всю жизнь мне помогала, помогла и после смерти.

– Можно объяснить и так.

Они допили пиво, дальше болтая о пустяках: оба проявляли большой интерес к последнему футбольному поединку между командами "Сен-Жермен" из Франции и киевским "Динамо". "Динамо" неслось к чемпионскому титулу со сверхзвуковой скоростью. Предстояла турнирная встреча с кубинской командой "Панаор", сильными соперниками. Спорили, строили прогнозы, снова спорили.

– Я хотел вас предупредить, – неожиданно суровым тоном начал врач, почему-то отводя глаза. – Не знаю, чем и кому точно, но вы крепко насолили в жизни какому-то очень влиятельному и могущественному человеку.

Гелик тупо посмотрел на него. Ему было трудно перестроиться так сразу с футбольных баталий на какие-то "солонки".

– Мало ли у меня в жизни было врагов, – безразлично ответил он.

– Мне бы хотелось, чтобы вы были чуточку серьезнее. Я говорю дело, а не развлекаю вас. – Суровкин посмотрел на него в упор: – Я посчитал своим долгом предупредить вас: кто-то очень не желает, чтобы вы отсюда когда-нибудь вышли. Это смертельная опасность. Вы имеете полное право защищаться, но ваши враги и их подручные будут не с голыми руками, и будут чувствовать себя с вами более свободно и уверенно – на их стороне закон.

Гелик судорожно сглотнул:

– Я…

– Подождите. Дослушайте… Вы мне очень симпатичны, и я понимаю, что вам здесь не место и делаю все возможное, но пока без результата. Обещаю, что не остановлюсь на этом.

– Спасибо. Но, что я сделал? – Лекарю хотелось кричать от возмущения. – Вы говорите о столь могущественных врагах, которых у меня никогда ни было!

– Не было, – повторил Суровкин. – Могущественными людей, отчасти, делает и время.

Собеседник его понял, но решил пока повременить копаться в памяти. Надо было собраться с мыслями и силами, что было сейчас очень нелегко.

– Вы тоже рискуете, Андрей Юрьевич…

– Меньше, чем вы. Тем, что сейчас пью с вами пиво и жую креветок? Но подобное мы делали с вами не раз и в прошлом. Если бы я вдруг прекратил с вами всякие отношения – это бы уже показалось подозрительным. Очень прошу, вы человек сильный, уже тренированный, а самое главное – думающий… Прошу не терять головы, Дмитрий Степанович! Они не будут прятаться или красться. Вам же надо обороняться чисто: если будет малейшее подозрение на вас – это будет квалифицировано, как рецидив, и в этом случае вы останетесь здесь до конца своих дней, и кто-нибудь постарается сделать их число гораздо меньшим. Ваши противники, даже в случае неудачи, выигрывают.

– Кровь, – произнес Гелик в раздумье. Ему не верилось, что могло дойти до этого. Он еще не верил: ни в то, что его хотят убить, ни в то, что и ему придется убивать. Такой грех он взял на себя лишь раз, и пугался моментов, когда вспоминал об этом с наслаждением.

– Что мне делать? – спросил он. Ему был необходим совет. Не абстрактная помощь или моральная поддержка, а ясное и точное руководство к действию.

– Через несколько часов сюда доставят одного типа, который изрубил всю свою семью топором. Подозревается симулирование помешательства. С ним хлопот не будет – запрем на карантин в "люксовом номере" на несколько дней, а потом в палату, тоже под замок. С ним прибудет несколько сопровождающих: три санитара и следователь прокуратуры. Они передадут "дело" и уедут через три дня, кроме одного санитара, который должен остаться, якобы для помощи нам, как знающий своего подопечного. Я попытался отделаться от него, но мне его навязали сверху… Его командировка в клинику продлится две недели.

Больше Суровкин не сказал ничего, хотя мог это сделать – Лекарь чувствовал, что главврач знает гораздо больше того, что сказал, но решил не приставать с расспросами: зачем в гибельную петлю за собой тянуть еще одного, когда и так помогли многим…

Все случилось так, как и сказал врач.

Первые дни ожидания оказались самыми тяжелыми. Гелик не мог спать по ночами и совсем осунулся, посерел, шатался от слабости на ходу, как от сильного ветра. Старался от нового санитара держаться подальше и избегать моментов, когда мог оказаться с ним наедине. Новенький же держался обыкновенно, как и все санитары, подружился со всеми, на обитателя палаты № 1 смотрел по-доброму, даже с удивлением: спортивный костюм, кроссовки, телевизор…

Прошло четыре дня. Измотанный нервным напряжением, Лекарь чувствовал себя плохо. Такое состояние "пациента" не могло пройти незамеченным заведующим отделением. Во время утреннего обхода он зашел в палату к Лекарю.

– Что случилось, Дмитрий Степанович? Давайте-ка я вас осмотрю… На что жалуетесь?

Гелик жаловался на головную боль, головокружение – говорил правду.

– Очень похоже на переутомление, – сказал врач.

– Сплю неплохо, – уже лгал Гелик. – Только просыпаюсь разбитым.

– Н-да, – произнес врач. – Придется вызвать на консультацию специалистов из городской. – И обращаясь к помощнику, молодому врачу, добавил: – Запишите и созвонитесь, Анатолий Иванович… Попросите, чтобы были завтра после обеда. А мы, пока, назначим инъекции успокоительных.

– Но!..

На протест Лекаря ответили улыбкой.

– Не возмущайтесь, дорогой. Это будет обыкновенный димедрол.

Вечером укол пришел делать новый санитар.

– А где медсестра? – удивился Лекарь.

– Она занята. Вы не переживайте, Дмитрий Степанович, я имею необходимую квалификацию, чтобы делать уколы. Быстро и безболезненно. – Он взял с лотка шприц и пустил из него тонкую струйку жидкости, убирая пузырьки воздуха. – Я по специальности фельдшер и четыре года проработал в бригаде "скорой помощи"… Ложитесь на живот, или будем в руку колоть?

Ничего подозрительного в этом не было, как и в самом санитаре: простой, если не обыкновенный, не такой дюжий, как остальные санитары клиники. Трудно было представить в нем убийцу. И если бы хотел убить – позволил бы сестре сделать укол, и уже спящего придушил бы ночью подушкой, как младенца.

– Как тебя зовут? – спросил Лекарь.

Юрий. – Он ждал со шприцем.

– Понимаешь, я отвык от уколов…

– Я обещал, что будет не больно, – успокоил его санитар.

– Верю. Тебе верю. Давай в руку. – И поинтересовался, закатывая рукав: – Что колоть будешь?

– То, что предписал врач – витамины…

– Но он же говорил – димедрол!

– Изменил предписание. Вы же утром, – он стал смачивать спиртом ватку, – сами сказали, что спите хорошо. – Стал вытирать спиртом кожу на руке Гелика. – Вот и поменял снотворное на витамины. Они даже лучше помогут вашему организму.

У Лекаря тем временем напряженно работала голова…

Если медсестры не было на своем посту, никто не мог пробраться в ее стол, где лежали карта назначений, медикаменты, оборудование усмирения: баллоны с газом, электрошоки, наручники, хлысты – все находилось под надежной охраной электронного замка. Дежурила Анна, немолодая, неразговорчивая, очень суровая женщина, которая никому и никогда не передоверяла своих прямых обязанностей. Врач, заведующий отделением, за семь лет, как помнил Лекарь, ни разу не отступил от своих решений, и все дела доводил до конца. Хорошо помнилось и то, как во время обхода он позволял грубость в обращении с больными, нередко и избивал, "стараясь во имя справедливости", но для Лекаря все это осталось в прошлом.

Молодой же санитар сейчас разрушал все закономерности, ничуть при этом не смущаясь.

Рука перехватил шприц в самый последний момент. Санитар не успел даже удивиться, как оказался скрученным с таким умением и силой, что не попытался даже сопротивляться. Гелик забрал у него шприц и воткнул иглу парню в спину.

– Вздумаешь брыкаться – нажму поршень, – предупредил Лекарь.

Плененный лишь скривился от боли, но ничего не сказал.

– Теперь пойдем прогуляемся, – сказал Гелик, толкая санитара к выходу из палаты.

Во двор вышли без проблем – коридор был пуст, а охранник на посту, в отделении, отключил замок двери без вопросов, только взглянув на Гелика, и продолжал читать какой-то журнал. В скверике сели на дальнюю лавку, так, чтобы тень большого и единственного дерева скрывала их от взглядов охранников со сторожевых вышек. Санитар все это время вел себя спокойно, только сильно вспотел – это чувствовал его конвоир, держа свою руку не его спине, на шприце.

– Что там? – спросил Гелик, немного дернув рукой.

Санитар выгнулся от боли и сквозь зубы выматерился.

– Кто тебя послал? – новый вопрос, но в ответ только ругань. – Не хочешь говорить? Тогда подыхай…

Лекарь убрал руку и показал санитару уже пустой шприц.

– Вот, такие, брат Юра, у нас дела: получил ты свои витамины.

Сказал без зла, просто и тихо. Санитар выгнулся, схватился рукой за место укола, потом за кобуру на поясе, но вдруг обмяк и свалился со скамейки на камни дорожки.

Гелик же через несколько минут блаженно спал в своей палате, отдав этому занятию практически целые сутки. Он потом узнал, что нашли медсестру Анну в сестринской комнате и доставили в больницу с тяжелым сотрясением мозга (что с нею произошло – женщина не могла вспомнить), а нового прикомандированного санитара – в скверике, умершего от сердечного приступа. Все его жалели. Жалел и Гелик, но не за раннюю смерть, а за глупость.

За последующие три года на него покушались несколько раз: пытались отравить, душили, запирали в палате с особо буйными, пытались проткнуть спицей, зарезать, но ему удавалось не только остаться в живых, но и побеждать своих убийц. Он стал очень осторожным и предельно внимательным, понимая, что долго на одном везении ему не протянуть: когда-нибудь заявится опытный убийца-профессионал, и тогда…

Гелик часто думал о том, что не досказал ему тогда в ординаторской Суровкин, что утаил за своей нерешительностью, или осмотрительностью. Пытался сам узнать, построить по обстоятельствам закономерность, которая могла бы все прояснить… И постоянно приходил к выводу, что у него не может быть настолько опасных врагов здесь, в больнице, иначе бы давно все устроили – хороший врач все бы сделал так, что никто бы и не заподозрил убийство вообще.

О внешних врагах думал еще больше. Вспомнил практически все свои связи, знакомства, отношения с этими людьми. Со многими и разными типами ему приходилось встречаться и иметь дела, и не всегда эти встречи были теплыми и дружественными – разное случалось. Многие из этих людей добились значимого и видного положения, но они не стали столь могущественны, чтобы против него, как своего врага, использовать государственную мощь, систему, которой все права человека, законы были до одного места… Его невидимый и хитрый враг обитал в тех государственных сферах, где все решала сила. Но кто он, и чем ему не угодил, помешал стареющий Гелик, которого и врагом можно было назвать с большой натяжкой – этого Лекарь не мог знать.

На самом деле не знал и полковник Суровкин, но подозревать, и подозревать с большой точностью – мог. И боялся своих догадок, бежал от них прочь, укрываясь за надежным инстинктом самосохранения.

В этом ему "помог" его же подчиненный.

Как-то к нему заглянул полковник Кропиц, заведующий отделением, тот самый Кропиц, которого, с легкой руки Кукушонка, стали называть Ловцом блох. Между Суровкиным и полковником с самого начала сложились далеко не лучшие отношения. Кропиц метил в кресло главного врача, и для этого пускался в разные, далеко не безобидные, интрижки против своего начальника. Суровкин поначалу болезненно реагировал на это, но скоро понял, что этим лишь утверждает сильное положение своего противника. Поменял тактику, чем на многие годы обезоружил карьериста, но в последнее время стал замечать, что подчиненный ищет, и находит, дружбу с сильными мира сего, понимал, что все это скоро будет использовано против него, но пока, никаких мер не спешил предпринимать, надеясь, что Кропиц все-таки добудет своими стараниями себе лучшую долю где-нибудь в стороне от больницы – была и такая надежда. Андрей Юрьевич для этого даже смотрел на дела в отделении подчиненного, где была самая большая смертность, сквозь пальцы. Не надо иметь семь пядей во лбу, чтобы понять, что там убирают ненужных людей. Главврач же в это благоразумно не вмешивался, правда, до того момента, пока врач не зацепил его дела.

– Андрей Юрьевич, я вот о чем подумал. – Кропиц всегда говорил очень быстро и юлил глазами с такой скоростью, словно наблюдал броуновское движение; вел себя вальяжно, даже надменно – со всеми, переменившись за какой-то год; облысел еще больше, пополнел, порозовел; ездил в дорогом автомобиле, купил дорогую квартиру, обставил ее из лучших мебельных салонов города. – Может передали бы мне этого Лекаря?

– Дмитрий Степанович. Гелик. – Резко поправил его Суровкин.

– Да, да, конечно, – протараторил с лебезением Кропиц. – Ну, так как?

– Он вам ни к чему, Виосив. Гелик здоров и ждет выписки.

– Да, – сказал и задумался врач. – А все-таки?

– Зачем он вам?

Суровкин встал из-за стола и тяжело, в упор посмотрел на подчиненного, который от такого взгляда забегал глазками с еще большей скоростью.

– Он у вас… как на курорте: костюмчик, тренажер, телевизор!..

– У вас полно своих забот, – отрезал главврач, и добавил: – Он полностью здоров и имеет право на некоторые вольности. – И снова сел за стол, уткнувшись в бумаги.

– Но эти-то вольности полностью крошат дисциплину! – неожиданно взорвался Кропиц.

– У меня в отделении все в порядке с дисциплиной. – Суровкин был спокоен, наслаждаясь своей выдержанностью, хотя с трудом мог терпеть этого человека. – Если у вас бардак, то не Гелик за него отвечает, а – вы и передо мной. Наверное, пришла пора спрашивать с вас строго! Потрудитесь, кстати, написать рапорт по поводу смерти Федора Глущенко. Сегодня, через час, у меня на столе лежит ваш рапорт. Как поняли?

Кропиц вздохнул, успокоился.

– Глущенко сам виноват – перегрызся со всеми…

– Все опишите в рапорте. Есть еще вопросы?

– Я о Лекаре…

– Гелик Дмитрий Степанович, – сухо поправил Суровкин. – Не дам я его тебе, прыщ!.. Пошел вон.

– Но-но, – непривычно для себя протянул полковник. – Это вы зря так со словами, уважаемый Андрей Юрьевич… Я ведь к вам по-хорошему. Лекарь уже мертв, и нет никакой разницы, где это случится – в вашем отделении, или моем.

Суровкин от такого заявления даже растерялся:

– Что ты себе позволяешь?!

– Я здесь ни при чем, – обычно протараторил Кропиц. – На Лекаря есть большой заказ.

– Кому же и чем он так не угодил? – Суровкин уже совладал с чувствами.

– Не могу сказать. Не имею права. Очень большие ставки в этой игре. Я затем, в принципе, и пришел к вам, чтобы от беды вас уберечь. Пусть грех с Лекарем лучше лежит на мне, чем на вас. Я – дело привычное. Смогу все устроить, как положено – без подозрений.

– Откуда вдруг такая доброта?

– Привык я к вам за столько лет… Неплохой вы человек, Андрей Юрьевич.

– Хороша привычка – ничего не скажешь!..

На том и расстались.

Через несколько дней нагрянула большая и важная комиссия, и по тому, как дружественно, по-свойски, Кропиц держался с ее членами – стало ясно, кто все это организовал. Кроме того, члены комиссии как бы между прочим интересовались Геликом. Именно тогда Суровкин понял, откуда угрожают Гелику и как смог прозрачно предупредил того, и, кажется, вовремя, иначе Лекарю было бы не выкрутиться с тем прикомандированным санитаром. Кстати, после проверки, просматривая "дело" Гелика, главврач обнаружил, что из него пропали некоторые важные документы… Были моменты, когда известный инстинкт брал верх, но уязвленное Кропицом самолюбие заставило собраться и на несколько дней уехать в Киев, в СБУ. Его там приняли хорошо, слушали, советовали и стали помогать.

В Конча-Заспу он не успел добраться за отведенный час. Киевские трассы в утреннее время были так плотно забиты транспортом, что никто из шоферов не обращал никакого внимания на черный «мерседес», отчаянно кричащий сиреной и осыпающий округу дробными вспышками импульсных сигнальных ламп. У всех водителей на лицах было написано непробивное безразличие. Из притиснутых одна к одной машин на «мерседес» таращились только пассажиры. Их взгляды можно было озвучить, примерно, следующим образом: «Видите ли, ему к Президенту надо – какие хлопоты! Вот мне Машеньку в детский сад отвезти, а потом самому на работу успеть! Вместо того, чтобы всех „мигалками“ своими пугать – порядок бы навели»… Иногда можно было прочесть в этих взглядах и ненависть.

Шестой Президент редко бывал в своей загородной резиденции в Конча-Заспе: отдыхал после напряженных заграничных турне, привечал важных гостей в неофициальной обстановке, или поправлял здоровье, что бывало крайне редко. И сейчас была как раз пауза между встречами в верхах во Франции и Германии. Набирался сил, готовился к ответственной встрече с Канцлером Объединенной Германии: уточнялись детали протокола будущего скорого визита, и много другой важной ерунды, которая сопровождает подобные события. Переверзнев не относился к этому серьезно – суета да показуха, – довольствуясь собственной, куда более скромной ролью, отчасти сочувствуя главе Службы безопасности, у которого в такие моменты дел было по горло. Но каждый выбрал свою дорогу, свою ношу, по своим умению и старанию, и надо было работать.

Наконец, "мерседес" министра вырвался из дорожной пробки, а вскоре – и из душного и знойного города и, шелестя колесами по ровному покрытию дороги, полетел в блаженный лесной рай парка, где в окружении многочисленных прудов и днепровских заток, на площади нескольких гектаров, раскинулось сказочное царство, правда, собственность государства.

Скоро свернули с трассы. Машина поехала по бетонной дороге в лесу.

Переверзнев открыл окно, и в пропитанный запахом кожи салон ворвался буйный хвойный аромат, который хотелось бесконечно вдыхать, чтобы не рвать тонкую нить свежести. Закружилась голова. Ровные, с рыже-бордовыми стволами сосенки мерно и величаво чистили своими пушистыми зелеными кронами бездонно-голубое небо. Между редких кустарников перепархивали быстрые птицы, в ровной густой траве, лаково зеленой, свежей, весенними точками живых звезд крались головки цветов – целая россыпь, разделенная качающимися тенями стволов.

– Останови, – приказал Переверзнев шоферу. – И заглуши мотор.

Машина плавно остановилась. Министр неторопливо развязал галстук, отбросил его куда-то в сторону, расстегнул ворот сорочки, закатил рукава и вышел из машины.

– Господин министр!.. – неслось с мольбою вслед. – Олег Игоревич!.. Мы и так опаздываем на час!

– Твое дело холопье – извоз, – сказал генерал, но его никто не слышал: нежный лесной шум убаюкал, успокоил душу, смыл с нее окалину.

Поддавшись настроению, Олег разулся, снял носки, закатил брюки и пошел осторожно, с закрытыми от наслаждения глазами, чувствуя стопами приятную густоту боли от уколов сучков, опавших иголок, шишек, впитывая веками слабое золото солнечного света, спиной – ласку прозрачного ветра, набираясь всей этой красоты, хмелел от ее безграничной щедрости.

Вдохнул воздуха, медовой весенней густоты до боли в ребрах, до отказа, раскинул руки и закричал звонко и ясно, совсем по-мальчишески, озорно и полно:

– Хо-ро-шо жи-ить!

Сорвал несколько цветов, пощекотал их головками свое лицо, подобрал две шишки, ершистые, тугие и пошел обратно к машине.

– Докладывали из Центра, – сказал водитель, подавая министру галстук и пиджак. – Автобус с террористами проследовал Буск. Никаких происшествий по пути следования. Ведется постоянное наблюдение.

Переверзнев поморщился, как от дурного воспоминания, резким движением забрал свою одежду из рук водителя, бросил ее в салон.

– Поехали.

Через несколько минут "мерседес" катил по территории резиденции Президента. Здесь был все тот же лес, трава, но какие-то неестественные, словно муляжные – ровные, как на подбор, и редкие. Кустарников не было вообще, и лес, казалось, стоял нагой, стыдливый. Эту неестественность, искусственность, оживляли белки – грязно-рыжие огоньки рывками метались между стволами деревьев, резвились, радуясь первому, по-настоящему летнему теплу.

Перед зданием, парадным и белостенным, с очень сложной для восприятия новомодной архитектурой, на большой гравийной площадке замерли ровным рядом несколько автомобилей. Рядом с площадкой, в беседке, тесно сидели шоферы, спасаясь от раскаленных зноем автомобильных салонов. Перед просторными дверями входа в холл дачи стояли люди гораздо более важные и хорошо знакомые Переверзневу.

Пока подъезжали, Олег Игоревич обулся, сунул в карман брюк шишки и так, в расстегнутой, с закатанными рукавами рубашке, вышел из машины и неторопливо подошел к стоящим на крыльце.

Здесь был глава СБУ. Нечет Виталий Витальевич. Самый молодой из "силовиков", но его тридцать семь годков от роду не мешали ему управлять государственными тайнами; высокий, стройный, красивый, густоволосый и постоянно мило улыбающийся. С ним Переверзнев дружил, не очень близко, по-рабочему; был бы, может быть, рад и большему, но мешала разница в возрасте – свои, уже, увы, по-стариковски прочные комплексы. С Нечетом можно было изъясняться полуфразами, намеками – "молодой да ранний" был в курсе всех дел и все понимал сразу. Родственная душа, хотя и не военный. Родственный работой в разведке.