Текст книги "Недвижимость (СИ)"

Автор книги: Роман Путилов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 15 страниц)

Роман Путилов
Недвижимость

Глава 1

Февраль 1995 года.

Мы каждый день боремся с страхами, которые сопровождают нас всю жизнь. Кто-то до одури боится заразиться раком, передаваемым воздушно-капельным путем, поэтому не придет проводить в последний путь друга детства, несколько лет боровшегося со страшным недугом. Кто-то боится одиночества, кто-то – родов, кто-то смерти, а я всю жизнь боялся слепоты и паралича, не хотел жить в вечной темноте или бессильным овощем, медленно сгнивающим в своей постели. А еще говорят, что мысль материальна и если часто думать о чем-то, то Вселенная обратит внимание на тебя и твои мысли и обратит в реальность то, о чем ты часто думаешь, что вызывает в тебе сильные эмоции. И вот Вселенная обратила на меня свое внимание, хотя я об этом и не просил. Да и не вспоминал я о своих потаенных страхах, некогда было, другие мысли заполняли голову. Ну, возможно и вспоминал, раз, ну два раза в год, не чаще, но где-то, во облацех, Боги решили пошутить, и я получил то, чего боялся.

Смотрели или читали про голову профессора Доуэля? Там, где голова жила в банке? Так и у меня, голова живет, а больше я ничего не чувствую. Возможно, у меня, в отличии от несчастного профессора, что-то еще осталось, ведь я разумный человек и понимаю, что голова не может жить отдельно от всего остального… Или может? Я уже ничего не знаю, потому что я ничего не чувствую, моя голова просто лежит и смотрит в потолок, да еще в носу у меня вставлены две трубки, из которых подается струя воздуха, день периодически сменяется ночью, а в периферии зрения иногда мелькают человеческие лица, но я не успеваю их рассмотреть, слишком быстро эти лица двигаются. На этом все, никаких иных ощущений у меня нет, я просто мыслящая голова. Я даже боли не чувствую, такое ощущение, что я действительно живу в банке.

Н-ск. Городская больница.

Март 1995 года.

Самое страшное для меня – видеть глаза родителей. В эти минуты мне больше всего хочется умереть, чтобы все это, эта пытка, закончилась. И я понимаю, что им в тысячу раз хуже, чем мне, когда они видят своего ребенка в таком состоянии, понимают. Что это навсегда, пытаются улыбаться, говорят все эти банальные, беспомощные, как им кажется, нужные мне, но от этого сильнее разрывающие мое сердце, слова. Боже мой, больше всего прошу тебя – дай мне умереть спокойно, умереть немедленно.

Вчера у меня был аншлаг. В гости ко мне пришли нотариус и психиатр, естественно, за хорошие деньги. Психиатр дал письменное заключение, что моя голова вменяема, ну а нотариус заверил завещание. Как оказалось, у меня за мою жизнь накопилось достаточно много недвижимого и прочего имущества и вчера я завещал их дочери. Последние годы избегал свою родную кровь, беспричинно чувствуя неподъёмную вину за смерть ее матери, а сейчас оказалось, что все, чего я добился, и оставить то некому. Родители даже слушать отказались о возможности стать моими наследниками, поэтому все пришлось завещать дочери. И теперь, когда все мои дела в этом мире закончены, я больше всего хочу, чтобы жизнь моя закончилась. Наверное, я плохой христианин, не готовый прощать должникам своим. Все эти дни и ночи, с момента, когда я очнулся безвольной, недвижимой куклой, а старательно гнал от себя мысли о тех… о тех, кто сделал это со мной, так как боялся, что от ненависти к ним у меня лопнет какой-то сосуд в голове или что там у меня осталось, и я не успею закончить свои дела. Но сегодня можно вчера я все закончил, со всеми попрощался, а сегодня хочется вспомнить их всех поименно. Перед глазами замелькали знакомые, до мельчайших черточек, лица, я почувствовал жар и внезапно провалился в огненное пекло небытия…

Н-ск. Городская больница.

Март 1995 года.

Палата интенсивной терапии.

– Молодой человек… – надо мной склоняется голова мужчины средних лет, на голову которого была натянута кургузая докторская шапочка: – Как наши дела? Как сегодня чувствуете себя?

– А я не знаю, доктор… – прошептал я в склоненное ко мне ухо: – Я кроме потолка ничего не вижу. Я даже не знаю, есть ли у меня хоть что-то ниже подбородка. Может быть там у меня все уже отвалилось…

На этих словах мои силы кончились, и я вновь провалился во тьму беспамятства.

Очнулся я от боли. Где-то внизу я испытывал чудесное и забытое, известное мне по прошлой жизни, чувство боли, наверное, дежурная сестра втыкала очередную тупую иглу многоразового шприца куда-то в ногу или еще куда-то.

Я никому не сказал о появившейся в моей жизни боли, да меня особо и не спрашивали – медики привычно ворочали колоду моей тушки, делали необходимые манипуляции, оплаченные моими родителями, потому что бесплатно у нас в больницах теперь ничего не делалось. Почему я молчал? А я потерял всякую надежду, я закончил свои дела и молил Бога о смерти. А эта тупая, невнятная, как через вату, боль, представлялась мне галлюцинацией, последней издевательской шуткой судьбы. Наверное, Вселенная, подарив мне вторую жизнь, ожидала от меня чего-то иного, выполнения какой-то сверхзадачи, которую я должен был понять и исполнить, к примеру, сделать всех счастливыми, чтобы никто не ушел обиженным. Но я своим разумом до своей миссии не дошел, и очевидно, некие высшие силы решили меня, бестолкового, с шахматной доски жизни смахнуть, как черную пешку, не прошедшую в ферзи.

А на следующий день ко мне пришли коллеги. И, если вы думаете, что имело место дружеские «обнимашки» с коллегами, апельсинки в авоське, и фляжка коньяка под подушку страдальца, то вы глубоко ошибаетесь. В палату интенсивной терапии ввалился румяный с мороза здоровяк, в кургузом застиранном халате, сползающем с его могучих плеч.

– Здравствуйте, товарищи… – прошептал милиционер трагическим шепотом, оглядывая шестерых голых мужчин и женщин, кое-как прикрытых, серыми от многочисленных стирок, простынками: – А кто тут Громов?

Милиционер скорее почувствовал, чем услышал мой слабый голос и обернулся.

– О, здорово! – мент шагнул к моей кровати и протянул руку, которая повисла в воздухе.

– А, ну да. Как здоровье? – милиционер понял свою оплошность и смущенно отвернулся, ища стул: – Ну ты совсем молоток, не сравнить, как было прошлый раз…

– Какой прошлый раз? – прошептал я.

– Так это я на тебя выезжал… – милиционер нашел кривоногую табуретку и подтянул ее к моему изголовью: – Дежурный сказал, что труп, я мимо с семейного проезжал, вот меня попросили заехать. Ты лежишь у дороги, весь кровью залитый, без признаков… Тебя бабка нашла, не помню, как ее зовут. Ну, короче, ждем следственно – оперативную группу, «труповозку» сразу заказали, чтобы тело не лежало долго. Я полез в твои карманы, документы найти, личность установить, а документов нет никаких, зато в кармане куртки ключи от квартиры или еще откуда, с личной печатью, а там выбито «Дорожный РОВД.» И тут бабка спрашивает – а почему у покойника снег на лице тает? И я прикинул, что ты лежишь уже несколько часов, уже остыть должен, а ты еще теплый. Короче «скорая» прибыла через двадцать минут, но тут врач заартачился, говорит, что ты все равно покойник, поэтому он забирать тебя не будет, целесообразнее будет мне дать помереть спокойно.

Все равно, говорит, если его тронуть, то у него голова окончательно оторвется и все, как только на носилки попробуем переложить, то помрешь сразу. А голову зафиксировать у него нечем, так как у него в медицинской сумке только бинты и вата. Ну, а к этому времени наша опергруппа уже подъехала, и пацаны сказали доктору, что если он тебя не довезет до больнички, то ему лучше сразу повеситься. Я в подвале соседнего дома нашел дверь незапертую, и мы эту дверь под тебя смогли подсунуть и так на этой двери в «скорую помощь» и засунули. А потом из вашего отдела парни приехали и сказали, что ты в тот день выходной был и на машине «калымил», а какая машина у тебя была, никто не в курсе. Так-что, братка, рассказывай, что помнишь, что за машина у тебя имеется, чтобы хоть в розыск ее выставить… Э! Ты что, плачешь что ли? Прекращай! Живой же остался, и то хлеб. Врач сказал мне лично, что ничего еще не потеряно, все вполне может восстановиться… – Милиционер растерянно достал из кармана не самый свежий платок и принялся старательно промакивать, внезапно набежавшие, жгучие слезы, делая только хуже – теперь жгло половину лица.

– Погоди, брат. – я попытался отвернуть лицо, но у меня плохо получалось: – Принеси стакан воды просто мне на глаза вылей, а то от слез кожу всю разъедает…

Пока озадаченный милиционер ходил за водой я с трудом успокоил свои эмоции. Посторонние парни из чужого отдела милиции, найдя у меня в кармане ведомственную печать, которой положено опечатывать сейф и дверь кабинета, сделали все, что могли, чтобы я доехал живой до больницы, а парни, с которыми я работал равнодушно пожали плечами – он в тот день не был на работе, он подрабатывал извозом частным образом, тем самым лишая меня милицейской пенсии, обрекая сдохнуть с голоду на пенсии по бытовой травме… И тут для меня все встало на свои места, как будто, со смутных воспоминаний последнего дня сдуло непроглядный туман, я вспомнил каждое слово, произнесенное в тот день и каждого человека, с которым я общался. Меня просто подставили под ножи, заказав двум наркоманам, и сообщив, что я пострадал во время бытового конфликта, что бы не было шума и какого-то расследования. Если я сейчас дам показания этому доброжелательному здоровяку, что сейчас растерянно топчется возле моего изголовья с граненым стаканом мутного стекла в руке, что меня заказал собственный начальник, то допускаю, что поднимется шум на какое-то краткое время, но Максим Поспелов легко отметет от себя все мои обвинения, несмотря на заключение психиатра о моей вменяемости. А потом меня просто убьют, и сделают это также легко, как стряхнуть грязь с подошвы ботинок, чтобы просто не вонял и не портил настроение занятым людям. А потом, глубокой ночью в палату войдет некто в темном и просто сдвинет чуть-чуть в сторону мою голову или накроет продавленной подушкой мое лицо – в любом случае результат будет один и он будет фатальным. Чтобы войти в палату и отправить меня на тот свет не надо прилагать особых усилий – больница – это большой проходной двор, через который ежечасно проходят сотня людей. Зато плюсы от моей смерти несомненны. И, поэтому, для того, чтобы выжить у меня остается только один способ – лежать на кровати, изображая беспомощного инвалида… Хотя почему изображая? Я этот самый инвалид и есть и единственный способ выжить для меня – затаится, чтобы обо мне все забыли и надеяться, что когда-то я смогу подняться с этой кровати, хоть каким образом.

– Братан… – закончивший излагать историю моего спасения милиционер, видя, что я ушел в себя, помахал перед моим лицом лопатообразной ладошкой: – С тобой все в порядке? Тут там живой?

– Извини, как тебя зовут?

– Самохин Виталик, участковый, а что? – насторожился мой собеседник.

– Да ты не волнуйся, просто, если выживу, хотел бы знать, кому проставиться за спасение моей жизни.

– Да ладно, что за пессимизм. – попытался приободрить меня Виталик: – Ты обязательно встанешь. Вон, Мересьев и без ног воевал на самолете… Н-да, это, наверное, не к месту будет.

– Не парься… – я сморгнул влагу в глазах: – Давай пиши, что я ничего не помню, что произошло в тот день. Номера машины я помню, сейчас я тебе их назову. Я купил ее через доверенность, но переоформить на себя я не успел. И да, я никогда не «таксовал». Ты же помнишь, где я работаю… работал, и прекрасно знаю статистику по убийствам и пропавшим без вести таксистам. Так что извини, врать не хочу, но и вспомнить ничего не могу. Даже никаких образов в голове не сохранилось.

Пожелав мне успешного выздоровления и пообещав выставить машину в розыск, мой жизнерадостный коллега вышел из реанимации, чуть не застряв плечами в дверном проеме, а я остался лежать в кровати, в своем отчаянном одиночестве.

Н-ск. Городская больница.

Март 1995 года.

Палата интенсивной терапии.

Врачи принялись уверять меня и моих родственников, что мои дела идут на поправку после того, как сестра обнаружила, что мои, синие от инъекций, ноги стали реагировать на их тупые иглы. Под этим предлогом они и вызвали моих родителей, сообщив о замечательном прогрессе в моем состоянии.

– Сынок, это такая радость, мы с папой уже и не надеялись… – мам сбилась, поняв, что сказала то, чего говорить моей пока живой, но абсолютно недвижимой тушке, не стоило, но я не обратил на ее оговорку никакого внимания. Для меня важным было, что мамины глаза сияли впервые за этот месяц.

Я и сам чувствовал, что в этой бесчувственной колоде, которая раньше было моим телом, подвижным и послушным, начала теплиться какая-то жизнь вернее жизнь из него чудом не ушла, но теперь появилась иллюзия наличия каналов, через которые я вновь смогу управлять собой, двигаться, да просто иметь возможность почесать свой нос, когда он чешется. Я, с того момента, как перестал каждые пять минут проваливаться в бездонный омут снов, сродных забытью, пытался пробиться, достучаться до своих нервных окончаний, послать сигнал к мышцам, напрячь хоть какой-то из них, и вот, после миллионов бесплодных попыток, я стал получать какой-то отзыв, схожее с эхом, что придавало мне сил и дарило надежду.

Глава 2

Возвращение себя.

Май 1995 года.

Н-ск. Дом родителей Громова.

– Привет. – Ирина вошла в комнату, которую мне выделили родители в своей квартире и чуть заметно поморщила носик. Понимаю, сидящий постоянно в инвалидном кресле молодой мужик – не самый лучший ароматизатор.

– Привет, прости что раньше не могла зайти…

– Это тебе спасибо, что нашла время. – я улыбнулся вполне искренне – Ирина мне ничего не должна, мы расстались до того, как со мной случилось то, что случилось. Выглядела моя бывшая прекрасно – стройная фигура, платье с рукавом в две трети, выгодно подчёркивающие достоинства молодой женщины, подвеска с небольшим зеленым камушком на груди, что я лично подбирал под цвет ее глаз, и серьги с такими-же камушками в ушках.

– Я хотел тебя попросить… – я замялся.

– Да, Паша, что угодно… – очень быстро ответила моя бывшая, старательно не глядя мне в глаза: – Скажи сколько?

– Ты про деньги, что ли? – я слабо махнул рукой: – Да, с деньгами проблем пока нет. Я хочу на дачу отсюда съехать, поэтому прошу тебя привези мне Демона и Грету…

Ира хорошая девочка, как только узнала, что со мной случилось, приехала ко мне домой с мастером, который вскрыл дверь, и забрала обезумевших взаперти собак, которых она, в итоге, забрала к себе.

Я перехватил взгляд девушки, брошенный на мои гантели, лежащие по бокам от моей коляски и грустно ухмыльнулся. Да, совсем не так впечатляюще выглядят, как те гири, что я поднимал, когда мы жили вместе, но если бы она видела с каких крошечных утяжелителей мне пришлось начинать, то, возможно, порадовалась бы моим успехам. Пока не окажешься на этом месте, с телом, которое отказывается тебе подчиняться, очень сложно понять, через что мне пришлось пройти, чтобы мои руки могли хотя-бы держать ложку. И сейчас, через тысячи повторов упражнений, через адскую боль, разрывающую каждую молекулу твоего тела изнутри… Но я каждый день прохожу через этот ад, увеличивая размер своих гантелей и радуя родителей, вот только свои успехи работы с ногами я вынужден прятать от всех, включая самых родных и близких. И хотя я чувствую боль моих родителей при взглядах, которые они невольно бросали на мои обездвиженные ноги, но поступить иначе я не могу. Если меня попытались убить дважды, и оставили в покое только по причине моей нынешней ничтожности и искреннего желания держать язык за зубами, которые я старательно демонстрирую. Но, стоит этим ребятам узнать, что я почувствовал свои ноги и могу в перспективе начать ходить, то проживу после этого я совсем недолго. Поэтому, моя задача на ближайшие несколько месяцев переселиться в дачный домик, где меня будет очень сложно контролировать в отличие от любой городской квартиры. И какое алиби может быть лучше, чем медицинское заключение о том, что я не способен передвигаться на нижних конечностях, а что может быть более жалким, чем сгорбленная фигура инвалида, целыми днями сидящего в инвалидной коляске на огороженном участке, охраняемом злобными псами? Вот поэтому я категорически стоял на том, что не чувствую ног, несмотря на все ухищрения врачей, доказывающих, что у меня все в порядке, и я должен встать на ноги. Наконец, доктора отступились от меня, придя к выводу, что вся проблема лежит в области психосоматики и пока я сам не преодолею свой внутренний блок, современная медицина тут бессильна.

– Прости, ты что-то сказала? – я сфокусировал взгляд на Ирине: – А то я, сам не заметив, ушел в себя, накатывает, в последнее время, если ты понимаешь, о чем я…

Ирина торопливо заверила меня, что прекрасно понимает меня, на нее иногда тоже, что-то такое, накатывает и уточнила, хочу ли я забрать у нее обоих псов? Правильно ли она поняла мое желание?

– Да, Ира, если тебе нетрудно, я бы хотел взять и Грету, ну, хотя-бы до сентября, если в этом нет особых проблем. Мне кажется, что Демону будет веселее жить на участке с подругой…

– Ты знаешь, Паша, а ведь ты, сам того не зная, снимешь с меня одну проблему. У меня отпуск в сентябре – я хотела в Турцию поехать, и куда девать мою девочку была, до сегодняшнего дня, одной из главных проблем, связанных с этой поездкой. И, если ты согласишься, что Греточка поживет с тобой до октября… Ой, прости, тебе, наверное, неприятно слушать про отпуска и поездки на море?

– Ну что-ты, Ира, меня все эти разговоры абсолютно не трогают. У меня теперь новые приоритеты в жизни, новые цели и этапы.

Ирина бросила мимолетный взгляд на мои гантели, посчитав их очередным этапом и заторопилась распрощаться, пообещав привезти собак на дачу, как только я сообщу, что готов.

Отлично, одна задача вполне решена. Зачем мне, инвалиду, который то себя обслужить неспособен, два пса на участке? А собаки вместе, немного ревнуя друг друга к хозяину, начинают исполнять свои собачьи обязанности более ревностно, чем в одиночку. А мне, готовящемуся к исполнению роли злобного, нелюдимого бирюка – инвалида, постоянно маячащего где-то посреди участка, границы которого охраняют злые псы, отсутствие посетителей очень и очень важно.

Как только хлопнула входная дверь квартиры, как на пороге моей комнаты появилась взволнованная мама.

– Паша, а почему Ирочка так рано ушла? Я только пироги в духовку поставила, хотел вас свеженькими угостить…

– Мама, меня угости, а Ирине сегодня совсем некогда, у нее сейчас много дел. Надо к осенней сессии готовиться, бюджет верстать, а я с ней обо всем, что запланировал, договорился…

– Правда? Ну и хорошо. – мамино лицо посветлело: – А пирожков я тебе сейчас принесу…

– Один, мама, один. – моим слабым ногам, чтобы начать работать, нужно легкое и сухое тело, поэтому я урезаю свой паек, как только могу.

– Ну хорошо, один. – мама, настроение которой заметно поднялось, даже не стала затевать со мной обычный спор о том, что ребенку надо хорошо питаться, чтобы были силы. Она, верно, решила, что мы с Ириной разговаривали о нашем совместном будущем, о восстановлении наших отношений с успешным городским депутатом, а я не стал разубеждать маму в ее наивности, задав волнующий меня вопрос.

– Мама, то у нас с деньгами? С отцом все вовремя рассчитываются?

– За твою новую квартиру, Паша, все отдают вовремя. Какой ты, все-таки, молодец, что купил квартиру в таком хорошем месте…

– Мама!

– Паша, мы не хотели тебя расстраивать, но в магазине деньги отцу не дают, твою Матрену Васильевну отец с марта не видел, там постоянно какие-то посторонние люди в кабинете сидят, которые говорят, что ничего не знают. А в твоем «Южном кресте» девочка эта, Тамара, тоже постоянно говорит, что денег нет, дает какие-то копейки.

– Какие копейки? – заскрежетал я зубами.

– Ну вот, Паша, я так и знала, что этим все закончиться! Лучше бы я тебе не говорила ничего.

– Мама, скажи, какие копейки?

– Паша, у тебя лицо покраснело, наверное, давление подскочило, а тебе это категорически нельзя допускать. Сейчас я таблетку…

– Мама!

– Сначала примешь таблетку, только потом я тебе принесу тебе тетрадку, где отец все приходы записывал, и все расходы.

– Мама, мне расходы не интересны, я не сомневаюсь, что вы на меня потратили гораздо больше, чем денег получили. Мне просто интересен порядок цифр. Просто я планировал на даче забор обновить и пандус сделать, чтобы на коляске в дом заезжать, и вообще. Там много чего надо изменить, чтобы я мог туда переехать…

– Куда переехать? Паша, ты что такое говоришь? На какую дачу ты собрался? У тебя здесь все условия, сейчас отец приедет, вывезем тебя на улицу…

В общем, спор с мамой, а потом вернувшимся с работы отцом затянулся… Вернее всего будет сказать, что спор окончательно утих только через три дня, и я, в результате не самых честных манипуляций, смог убедить родителей, вернее, они смирились, надеясь, что я, быстро уткнувшись в бытовые проблемы, сам попрошусь обратно, в родительский дом, на все готовое.

Июль 1995 года.

Н-ск. Квартира родителей Громова.

Эпопея с дачным домиком оказалась не таким скорым делом, как я его представлял, и главной проблемой были отсутствие денег и отсутствие вменяемых работников. Первые три бригады, которые подрядились обновить забор вокруг участка и переделать крыльцо доделать работу не смогли по причине глубокого и длительного запоя, а отказ заплатить деньги за невыполненную работу чуть не привел к драке с моим папой, в результате я уже решил, что план никуда не годится, и его срочно надо менять, так как рисковать здоровьем отца я не собирался. Но, в конце концов, всё уладилось, и третья бригада, которую отцу передали по рекомендации, выполнила все работы за неделю и в приемлемом качестве. Из других новостей – меня уволили из милиции. Из УВД пришло уведомление, что, в связи с тем, что я нахожусь на непрерывном лечении, вследствие бытовой травмы, более четырех месяцев подряд, то я подлежу увольнению по соответствующей статье Кодекса законов о труде. Трудовую книжку я могу забрать лично, в удобное для меня время, в отделе кадров городского УВД, так как пересылке почтовыми отправлениями этот документ не подлежит. С моим директором финансовой корпорации «Южный крест», бывшим скорняком Беловой Тамарой Александровной, мне удалось поговорить по телефону.

– Привет Паша, я рада, если у тебя все нормально! – голосе девушки звучала искренняя радость: – А у нас тут завал полнейший, без твоих денег не справляемся. Количество залогов, пока тебя не было, в три раза увеличилось, работаем «с колес» и почти каждый вечер кому-то приходится отказывать, так как в кассе пусто. Ты денег не подкинешь?

И тут меня отпустило. Мои друзья, которые имели полнейший доступ к моему второму, после магазина, активу, оказались действительно друзьями, и если у Тамары обороты действительно выросли в три раза, то я удивляюсь, как они все это время выкручивались без моей поддержки.

– Нет, Тамара, я ближайшее время я не появлюсь. У меня ноги парализованы, а руками я с трудом ложку ко рту подношу. Нет, Тамара, ближайшее время, если не случится чудо, я буду проводить в инвалидном кресле. Но помочь я вам… Прости, вы еще с Русланом вместе? Сама понимаешь, я за вашими отношениями после Нового года не следил. Так вот, вам я помогу. Завтра – послезавтра, тебе позвонит человек, представится моим отцом и привезет тебе денег. Да, достаточно, чтобы вы не дергались. Ну все, рад был с тобой услышаться и не расстраивайся, главное, как говорится, что живой, а там все наладится. Нет, с Ирой мы расстались, но это еще до травмы произошло, так что она меня не бросала из-за увечья. Все, давай, еще позвоню.

Я положил трубку на рычаг и откинулся на спинку, испытывая необычную для меня в последнее время радость. Хоть что-то в моей жизни осталось стабильным. Необходимо только завтра попросить отца отвезти меня в банк и оформить на него доверенность на право снятия денежных средств со счета. Деньги с завода до сих пор поступают регулярно. Директор, Григорий Алексеевич, узнав о том, что я болтаюсь между жизнью и смертью и помня, как случилось несчастье с ним самим, дал команду сотрудничество с моей конторой не разрывать, тем более, что Валентина – юрист, которую я давно натаскал до приемлемого уровня, пока вполне справлялась со своими обязанностями. Может быть Валентину это и не совсем устраивало – раньше я, как бы то ни было, брал на себя значительную часть самых сложных дел, оставляя ей многочисленную руину, но, когда в Городе работают только бюджетники с их копеечными окладами, железнодорожники и энергетики, особо свой норов показывать затруднительно, хватаешься за любую работу.

Пока я валялся в больнице в полнейшей недееспособности, зарплата Валентины на книжку Сберегательного банка продолжала регулярно поступать, согласно данного мной заранее поручения, а оставшаяся часть денег конвертировалась на валютном счету, считалась уже моим личным доходом, и хотя с этой суммы приходилось отчитываться перед налоговой, как за мой личный доход, а проценты за доллары на счете были совсем мизерными, до того, как Ельцин не пообещает отрезать себе руку, эта схема была вполне надежной. Но, раз Тамара в «Южном кресте» так успешно прокручивает деньги, выгоднее распотрошить кубышку с американскими мертвыми президентами и кинуть большую часть денег туда… Ненавижу, когда приходится появляться в этой сраной инвалидной коляске в общественных местах. Так и хочется вскочить, и заорать – «Я могу ходить, могу! Смотрите!». Я представил жалостливо – презрительные рожи банковских клерков, особенно их лощеных девиц, «белый верх, черный низ», и скривившись, изогнулся, хватая с пола гантели и начиная повторять бесконечно повторяющиеся упражнения, пытаясь загнать в самые дальние уголки души, перехватывающий мое горло, гнев.

Божечка, раз уж сохранил мою жизнь, скажи, когда я закрою свои проблемы и смогу нормально жить дальше?

Ну да, в краткие часы отсутствия родителей и дочери я встаю и даже делаю робкие шаги… Почему в отсутствие? Да потому, что падаю на пол я с оглушительным грохотом, а потом долго и мучительно поднимаюсь, ища точки опоры, дрожащими от слабости, руками, а если родители увидят, что мои ноги начинают понемногу работать, то всей тайне конец. Я не смогу рассказать им, что меня несколько раз пытались убить, и эти попытки могут повториться, а без этих, чрезвычайно важных обстоятельств, мои мама и папа даже не поймут, почему они должны хранить тайну об таких важных успехах их сына.

Июль 1995 года. Город. Садовое общество.

Дачный домик.

Ну вот я и обжился на даче. Отец пару дней подряд завозил на садовый участок запасы по моему списку. Не обошлось без скандала, так как родители не могли понять, зачем сыну, поехавшему «на пленэр» поправлять здоровье, обязательно нужны пять ящиков водки. И я не мог объяснить, что водка нужна не мне лично, а для установления надежной телефонной связи. Не можете уловить связь? Нет, протирка оптических осей тут совсем не причём. Просто единственный доступный для меня вид обратной связи – это телефонный аппарат, установленный в правлении нашего садового общества. Отец ходил к председателю с предложением, по коммерческой цене пробросить телефонный кабель на мой участок, и председатель с бухгалтером были готовы пойти мне навстречу, но втихую это делать побоялись, так как спрятать этот факт будет невозможно, поэтому вынесли данный вопрос на голосование общего собрания.

Добрейшие соседи, с которыми я всегда здоровался и никому не отказывал, дружно проголосовали против, посчитав, что безногому инвалиду связь, с возможностью вызвать «скорую помощь» в ночное время будет слишком жирно. Раз у них нет телефонной линии на участке, так и этому алкашу она не нужна. Почему алкашу? Ну, у меня теперь тут репутация тихого безногого алкоголика, целыми днями пьющего водку на крыльце садового домика, от стыда, отгородившегося от добрых людей серым капюшоном ментовской плащ-палатки. Ну да, я поставил коляску в тенистый уголок крыльца, откуда видна только голова сидящего в инвалидной коляске человека, соорудив под плащ-палаткой каркас из стальной проволоки. В калитке я подъезжаю только при визите ночного сторожа, который с завидной регулярностью, в вечерних сумерках подходит к моим запертым воротам. Иногда я подкатываю к воротам и угощаю ночного стража стаканом водки, с нехитрой закуской, а также сую чего-то вкусного маленькой собачке рыжей масти, по кличке Ириска, которая постоянно сопровождает сторожа в его патрулировании. Зачем я пою сторожа водкой? А наш садовый сторож, дядя Вова – алкоголик, и моего стакана хватает, чтобы в эту ночь мужчина крепко спал в своей сторожке до самого утра, что давало мне возможность проникнуть под покровом темноты в домик садового правления и воспользоваться телефоном. Ключ от дверей в кабинет председателя садового общества я заполучил еще, когда получил эту недвижимость от покойного капитана Князева, Ириска, громкоголосая пустолайка ждет моих ночных визитов, как манны небесной, так как я хорошо понимаю собачье сердце и не прихожу в правление без маленьких и вкусных подарков. Ну а с прошлого года в Городе установка домашнего телефона перестала быть проблемой и все мои близкие деньги на оплату подключения к городской телефонной сети получили, поэтому, без связи я не останусь и буду теперь, как паук в паутине, получать сигналы от своих близких.

Правда дядя Вова, наш ночной страж, искренне не понимает, почему я, со всем почтением, не угощаю его водкой каждый день, и почему ограничиваю свое почтение одним стаканом, даже была попытка с его стороны прорваться через запертые ворота на мою территорию, чтобы взять то, что сторож считает своим по праву, но я оказался совсем не тихим парнем. А пару раз больно стукнул сторожа по рукам металлическим костылем, а на шум прибежали мои воспитанные собачки, которые внезапно превратились в разъяренных зверей, что чуть не перепрыгнули через забор, чтобы добраться до тушки дяди Вовы. В общем, через день, грустный дядя Вова пришел мириться, так как я был почти единственным источником халявной выпивки, а остальные соседи, после такого громкого скандала, предпочитают к моему забору вообще не подходить и со мной в беседы не вступать. Поэтому, моя жизнь приобрела некую размеренность и упорядоченность.

С утра я выкатываюсь в неизменной плащ-палатке, глубоко надвинутой на голову, на крыльцо, чтобы на четвереньках выползти из каркаса и пробраться в домик, где я, за плотно завешанными окнами яростно занимаюсь, восстанавливая свою физическую форму, в перерывах делая нехитрые домашние дела. Ну, а вечером, прокравшись обратно в кресло, «инвалид» садиться обратно, под свою плащ-палатку, и возвращается на коляске в домик, где, за плотными тёмными шторами, продолжает свою приватную жизнь.