Текст книги "Кант: краткое введение"

Автор книги: Роджер Скратон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 11 страниц)

Моральность и субъект

Моральная интуиция, по мнению Канта, приводит нас к идее трансцендентальной свободы. Если эта идея бессмысленна, то бессмысленны и все наши моральные и практические размышления. Ибо если внимательно рассмотреть интуицию, то можно увидеть, что мы интуитивно отделяем морального субъекта от его желаний и свободную, управляемую только разумом автономную человеческую натуру от несвободной, пассивной (или, в терминологии Канта, патологической) натуры животного. И, разумеется, при этом мы сталкиваемся с парадоксом свободы. Поскольку мы мыслим себя и как эмпирические существа, подчиняющиеся законам причинности, и как трансцендентальные существа, подчиняющиеся только императивам разума.

Мы должны здесь напомнить себе о методологическом характере термина «трансцендентальный объект». Он означает не предмет знания, но границы знания, установленные возможностями практического разума. Разум заставляет меня видеть мир как «поле деятельности», постулируя таким образом свободу моей воли. Только из этого постулата я в состоянии разумно рассуждать. От мысли о границах практического разума я закономерно подхожу к категорическому императиву, который управляет моей деятельностью. Теория о субъекте и его деятельности является не теорией о том, каковы вещи в трансцендентальном мире, а о том, какими они кажутся в мире эмпирическом. «Понятие интеллигибельного мира есть, следовательно, только точка зрения, которую разум вынужден принять вне явлений, для того чтобы мыслить себя практическим» (т. 4, с. 240). Разумному деятелю требуется особый взгляд на мир: он рассматривает свои действия с точки зрения свободы, при этом, хотя он видит то же самое, что и при научном изучении мира, его практическое знание не может быть описано в научных терминах. Он ищет не причины, а разумные обоснования, не механизмы, а разумные цели, не описательные законы, а императивы. Кант утвердительно отвечает на вопрос, поставленный в первой «Критике»: возможно ли рассматривать одно и то же событие и как результат природы, и как результат свободы? (т. 3, с. 416). Однако ответ, отсылающий нас к трансцендентальной перспективе, таков, что мы в состоянии постигнуть только его непостижимость (т. 4, с. 243).

Объективность морали

Если моя свобода и управляющие ею законы обусловлены особыми представлениями о вещах, откуда мне известно, что принципы нравственности являются объективными ценностями? Кант утверждает, что только разум побуждает меня подчиняться категорическому императиву как «объективной необходимости». И не важно, что изначально это подчинение вызвано точкой зрения. Точно так же мы подчиняемся объективным законам природы. Какой еще объективности мы можем требовать, если разум, который побуждает нас к действию, в то же самое время подталкивается природой к определенной точке зрения? Вопрос человека: «Почему я должен быть нравственным?» – обращен к разуму. Ответ со ссылкой на его интересы будет полным лишь «условно»: при перемене условий он потеряет свою силу. Практический разум в состоянии подняться над всеми условиями, потому что включает в себя то, что мы называем трансцендентальной природой. Он вырабатывает императивы, которые повелевают безусловно, и этим отвечает на вопрос «почему должно быть нравственным?» всем без исключения разумным существам, независимо от их желаний. И человек, желающий зла, подчинен им ничуть не меньше, чем тот, кто желает только блага.

Сформулированная таким образом задача доказать объективность морали представляется куда менее сложной, чем доказательство объективности науки, хотя многие убеждены в обратном. Свойство познания нуждается в двух «дедукциях»: того, во что мы должны верить, и того, что есть истина. Практический же разум не имеет дела с истиной, ему не нужна вторая объективная «дедукция». Достаточно того, что разум заставляет нас думать в соответствии с категорическим императивом. И тут нечего доказывать о независимом мире. И если иногда мы говорим о моральных истинах, реальности морали, это всего лишь еще одно выражение ограничений, накладываемых на нас разумом.

Нравственная жизнь

Нравственная природа разумных существ заставляет их сверять все свои суждения, мотивации и пристрастия со всеобщими требованиями практического разума. Даже в самых наших потаенных мыслях разум абстрагируется от сиюминутных обстоятельств и напоминает нам о законах морали. Такие философы, как Шефтсбери, Хатчесон и Юм, подчеркивавшие важность нравственности для наших чувств, были неправы только в своей концепции чувств. В понятие нравственной жизни входят и гнев, и угрызения совести, и неблагородство, и гордость, и уважение. Все это чувства, поскольку не подчиняются воле. Но в основе всех этих чувств лежит уважение к моральному закону и абстрагирование от сиюминутных обстоятельств, и это доказывает их принадлежность к нравственной жизни разумных существ. «Уважение – это дань, которую мы не можем не отдавать заслуге, хотим мы этого или нет; в крайнем случае, мы можем внешне не выказывать его, но не можем не чувствовать его внутренне» (т. 4, с. 466). В этой связи особенно важны рассуждения Канта о гордости и самоуважении. Подчеркивая, что в основе человеческих эмоций всегда лежит элемент разума, он снимает обвинение в том, что «моральное чувство» не играет никакой роли в мотивации поступков человека. Однако любое исследование морального чувства должно учитывать лежащий в его основе императив.

По мысли Канта, любое абстрагирование ведет нас в направлении метафизики. Нравственная жизнь содержит в себе намек на трансцендентальную реальность: она подталкивает нас к вере в Бога, в бессмертие души, в божественное происхождение природы. Эти «постулаты практического разума» есть такие же неизбежные продукты размышлений о нравственности, как и императивы, которые нами управляют. Чистый разум не в силах доказать бытие Бога и бессмертие души. Однако «можно и должно допустить их возможность в этом практическом отношении, хотя мы и не можем теоретически познать и усмотреть ее» (т. 4, с. 375–376). Это воззвание к теологии нам трудно и понять, и принять. Однако некоторый свет на него проливает третья «Критика», к рассмотрению которой мы сейчас перейдем.

Глава 6
Красота и творчество

Не воля Бога подчиняет нас нравственности, но именно нравственность указывает на возможность «святой воли». Кант предостерегает против стремления «фанатически или даже нечестиво при добродетельном образе жизни отказываться руководствоваться разумом, создающим законы морали, дабы в своем поведении непосредственно исходить от идеи высшей сущности» (т. 3, с. 598). Посвященные религии труды Канта представляют собой попытку систематической демифологизации теологии. В работе «Религия в пределах только разума» (1793) он отметает все формы антропоморфизма и утверждает герменевтическое правление моральной интерпретации. И Священное писание, и религиозные доктрины, входящие в противоречие с разумом, следует понимать аллегорически, как доступное изложение ценных моральных принципов. В самой мысли о том, что Бога можно познать посредством образов и, соответственно, описать его категориями, содержит внутреннее противоречие. Если Бог является трансцендентальным субъектом, то о нем нечего сказать с нашей точки зрения, кроме того, что он находится вне ее. Если же он не является трансцендентальным субъектом, то заслуживает нашего почитания не более, чем любое другое существо в природе. Принимая первое утверждение, мы почитаем Бога только потому, что на его существование указывают моральные законы. Принимая второе, мы можем почитать его только как существо, подчиняющееся моральным законам, которые управляют его деятельностью.

Кантовскую демифологизацию религии разделяли многие его современники. Он, однако, выделялся тем, что ставил традиционные религиозные образы на службу морали. Поклонение Богу в его интерпретации превращается в поклонение нравственным законам. Вера, вырастающая из верований, превращается в уверенность практического разума, которая, превосходит понимание. Объектом поклонение становится не Высшее существо, но высшие свойства разума. Мир нравственности описывается как «царство благодати» (т. 3, с. 593), сообщество разумных существ как «corpus mysticum» (мистическое тело) мира природы (т. 3, с. 590), а Царство Божие, к которому восходит мораль, как Царство целей, которые становятся реальностью, устанавливая свои законы. И мы не удивляемся, прочитав в одном из писем Яхманна, что «многие евангелисты пошли еще дальше (по сравнению с кантовскими теологическими концепциями) и поют псалмы Царству Разума».

И все же Кант принимал традиционные теологические утверждения и даже пытался придать им новую жизнь с помощью теории о «постулатах практического разума». Более того, он был убежден, что одно из традиционных доказательств бытия Бога, а именно доказательство «из творчества», содержит в себе ключ к решению проблемы творения. В последней части своей третьей «Критики» после рассуждений об эстетическом опыте он предпринимает попытку рассмотреть его реальное значение.

Третья «Критика»

«Критика способности суждения» – это обширная, достаточно путаная работа со множеством повторов, которая имеет мало отношения к попыткам Канта выстроить свою трансцендентальную философию. Современник, посещавший лекции Канта по эстетике, записал, что «основные мысли «Критики способности суждения» были даны в такой простой, ясной и развлекательной форме, какую только можно себе представить». Когда Кант приступил к написанию этой работы, ему исполнился уже 71 год, и нет сомнений в том, что мастерство доказательства, присущее другим его трудам, стало изменять ему. И все же «Критика способности суждения» и по сей день остается одной из важнейших работ в области эстетики, и не будет преувеличением сказать, что без нее эстетики в современном понимании не было бы вовсе. И даже самые беспомощные аргументы служат для доказательства исключительно оригинальных выводов.

Кант не имел намерения продолжить в третьей «Критике» исследование вопросов, которым посвящены две первые. Более того, он мечтал доказать, что эстетика, как познание и практический разум, обладает собственной значимостью. Между познанием и практическим разумом лежит «свойство» суждения. Именно оно позволяет нам видеть, что эмпирический мир подтверждает цели практического разума, а практический разум приспособлен к нашим знаниям об эмпирическом мире. Считая, что суждение имеет как субъективный, так и объективный аспекты, Кант в соответствии с ними разделил свою «Критику». Первая часть, рассматривающая субъективный опыт целеполагания, посвящена эстетическому суждению. Вторая, рассматривающая объективные цели природы, посвящена природным проявлениям творения. Я остановлюсь на первой, потому что она связывает воедино разрозненные цели критической системы.

Современная эстетика родилась в XVIII веке. Шефтсбери и его последователи осуществили масштабный обзор чувственного восприятия красоты. Бёрк провел свое знаменитое различие между прекрасным и возвышенным. Батто во Франции и Лессинг и Винкельман в Германии предприняли попытку создать критерии оценки произведений искусства. Свой вклад внесли и лейбницианцы, а современное употребление термина «эстетика» ввел учитель Канта А. Баумгартен. И все же со времен Платона ни один философ не

14. Исполненная глубокого понимания красоты природы картина «Меловые скалы в Рюгене» была написана Каспером Давидом Фридрихом под впечатлением от знакомства с Кантом отводил эстетике такое важное место в своей системе, как это сделал Кант. Равно как ни один из его предшественников не догадался, что метафизика и этика неполны без третьей составляющей – эстетической теории. Только разумное существо способно ощущать красоту, без ощущения красоты деятельность разума ущербна. Кант предположил, что только в эстетическом восприятии природы мы осознаем отношение наших свойств к миру и постигаем и предел своих возможностей, и возможность преодолеть его. Именно эстетический опыт указывает нам, что наша точка зрения есть именно наша точка зрения, и что мы являемся творцами природы не в большей степени, чем творцами той самой точки зрения, с которой мы смотрим на нее и действуем в ней. Иногда мы переходим за нашу точку зрения, но не для того чтобы постичь трансцендентный мир, но чтобы погрузиться в гармонию наших чувств и объективных вещей, по отношению к которым они действуют. И в то же время мы осознаем божественный порядок, который делает эту гармонию возможной.

Проблема красоты

Кантовская эстетика базируется на фундаментальной проблеме, которую он выражает множеством различных способов, впрочем, всегда относя ее к структуре антиномии. Согласно антиномии вкуса, эстетическое суждение всегда находится в противоречии с самим собой, потому что должно быть в одно и то же время эстетическим (то есть выражением субъективного опыта) и суждением, претендующим на всеобщее признание. И все же все разумные существа просто в силу своей разумности выносят такие суждения. С одной стороны, объект доставляет им удовольствие, и это удовольствие сиюминутно и не основано ни на каком анализе объекта, его причинности, предназначения или строения. С другой стороны, они выражают свое удовольствие в форме суждения, говоря так, «будто красота есть свойство предмета» (т. 5, с. 49), то есть представляя то, что доставляет им удовольствие, как объективную ценность. Однако возможно ли это? Приятные ощущения моментальны, не основаны на размышлении или анализе, так на каком же основании мы требуем всеобщего признания?

Чем ближе мы подходим к проблеме красоты, тем яснее вырисовывается этот парадокс. Наши ощущения, чувства, суждения называются эстетическими, поскольку они имеют отношение к опыту. Никто не может судить о красоте предмета, которого он никогда не видел и о котором не слышал. Научные или практические суждения можно получить «из вторых рук». Я принял на веру ваше авторитетное суждение о проблемах физики или о пользовании железной дорогой. Но я не могу принять на веру ваше авторитетное суждение о достоинствах картин Леонардо или музыки Моцарта, если я не видел одних и не слышал другой. Из этого следует, что в эстетическом суждении не может быть ни правил, ни принципов. «Под принципом вкуса следовало бы понимать основоположение, под условие которого можно подвести понятие предмета и затем посредством умозаключения вывести, что предмет прекрасен. Но это совершенно невозможно. Ибо удовольствие я должен получить непосредственно от представления о предмете и вынудить у меня это удовольствие посредством болтовни о доказательствах нельзя» (т. 5, с. 125–126). Представляется, что право на эстетическое суждение дает нам только опыт, а не умозаключения, так что все, что отличается от чувственного восприятия предмета, вносит отличие и в его эстетическую значимость (поэтому, например, непереводима поэзия). Кант утверждает, что эстетическое суждение свободно от понятий, и красота не является понятием. Так мы оказываемся перед первой формулировкой антиномии вкуса: «Суждение вкуса не основано на понятиях, либо в противном случае о нем можно было бы диспутировать (приходить к решению посредством доказательств)» (т. 5, с. 180).

Однако этот вывод, как кажется, противоречит тому факту, что эстетическое суждение все же является суждением. Когда я называю что-либо прекрасным, я не имею в виду, что это нравится только мне: я говорю об этом, а не о себе, и, если потребуется, постараюсь дать обоснование своей точке зрения. Я не объясняю свое ощущение, но даю обоснование ему, указывая на свойства предмета. А любой поиск обоснования имеет универсальный характер рассудочной деятельности. В сущности я утверждаю, что другие, если они разумные существа, должны испытывать такой же восторг, какой испытываю я. Это приводит ко второй формулировке антиномии вкуса: «Суждение вкуса основано на понятиях, ибо в противном случае о вкусах… нельзя было бы даже спорить (притязать на необходимое согласие других с данным суждением)» (т. 5, с. 180–181).

Синтетические априорные основы вкуса

Кант утверждает, что суждение о прекрасном основано не на понятиях, а на ощущении удовольствия; в то же время это удовольствие постулируется как универсально ценное и даже «необходимое». Эстетическое суждение содержит «долженствование»: другие обязаны чувствовать то же, что чувствую я, а если не чувствуют, то они или я неправы. Это ведет нас к поискам обоснования наших суждений. Термины «универсальное» и «необходимое» отсылают нас к точно установленным свойствам априорного. Ясно, что утверждение о том, что другие должны чувствовать то же, что и я, не выводится из опыта; напротив, оно изначально предопределено эстетическим удовольствием. Не в большей степени оно и аналитично. Значит, это синтетическое априорное суждение.

Это доказательство достаточно зыбко. «Необходимость» суждения вкуса имеет мало общего с априорными законами познания, а его «универсальность» проистекает из другого принципа. Кант иногда и сам признает это и говорит, что универсальностью обладает не эстетическое суждение, а само чувство удовольствия. И все же он был убежден, что эстетика решает те же проблемы, что и другие области философии. «…Задача критики… суждения входит в общую проблему трансцендентальной философии; как возможны априорные синтетические суждения?» (т. 5, с. 129.)

В качестве ответа Кант предлагает трансцендентальную дедукцию. Она занимает всего 15 строчек и понятной ее не назовешь. Он говорит всего лишь: «Эта дедукция так легка потому, что ей нет необходимости обосновывать объективную реальность понятий» (т. 5, с. 131). На деле, однако, Кант доказывает априорный компонент суждения вкуса и отдельно от него законность его «универсального» характера.

Объективность и созерцание

Кант, как и всегда, занят проблемой объективности. Эстетическое суждение претендует на ценность. На чем основана эта ценность? В то время, как теоретическое суждение требует доказательства, что мир таков, каким представляет его себе наше Познание, ни в чем подобном практический разум не нуждается. Достаточно было показать, что он навязывает человеку набор основных принципов. Эстетическому суждению также многого не требуется. Нас никто не просит устанавливать принципы, которые подтолкнут все разумные существа согласиться с нами. Достаточно показать, как возможна мысль об универсальной ценности. В эстетическом суждении мы – всего лишь участники соглашения. И дело не в том, что существуют объективные правила вкуса, а в том, что мы должны думать, что получаем удовольствие, потому что его объект представляет ценность. Люди могут сомневаться в том, что эстетическое суждение претендует на объективность. Но это потому, что они не в состоянии представить эстетическое суждение как важное для себя. Видя испорченным любимый пейзаж или разрушенным уютный старинный городок, человек ощущает огорчение, горечь, боль. Они принимают законы, чтобы не допустить повторение такого варварства, организуют комитеты в защиту того, то они любят, и компании по преследованию разрушителей. Что же это, если не претензия на объективную ценность?

Кант различает чувственное и созерцательное, умозрительное удовольствие. Удовольствие от прекрасного, даже если оно «сиюминутно» (то есть не основано на мысли, понятии), предполагает созерцание. Чистое суждение вкуса «связывает благоволение или неблаговоление с созерцанием предмета» (т. 5, с. 80). Эстетическое удовольствие, таким образом, отличается от чисто чувственных удовольствий, например от еды или питья. Оно поступает посредством чувств, подразумевающих созерцание (то есть зрения и слуха).

Акт созерцания подразумевает отношение к объекту не как к части всеобщего (понятию), но как к вещи такой, как она есть. В эстетическом суждении предмет изолирован и рассматривается сам по себе. Но созерцание не ограничивается актом изоляции. Оно включает процесс абстрагирования, точно такой же, с помощью которого практический разум вырабатывает категорический императив. Эстетическое суждение абстрагируется от любых «интересов» наблюдателя, который рассматривает предмет не как средство для достижения своей цели, но как цель саму по себе (хотя и не нравственную цель). Желания, стремления и амбиции наблюдателя подчиняются созерцанию, и предмет рассматривается вне всяких интересов (т. 5, с. 49). Акт абстрагирования имеет место, когда мы сосредоточиваемся на предмете и выносим «единичное суждение» (т. 5, с. 52). Следовательно, в отличие от абстракции, результатом которой становится категорический императив, оно не вырабатывает общезначимых правил. И все же претендует на всеобщность. Именно это дает мне возможность «выступать судьей в вопросах вкуса» (т. 5, с. 42). Абстрагировавшись от всех моих желаний и интересов, я извлекаю из своего суждения все «эмипирические условия» и адресуюсь единственно к разуму, точно так же как я сверял с ним мои цели, стремясь поступать нравственно. «Суждению вкуса, лишенного, как мы сознаем, всякого интереса, должно быть присуще притязание на значимость для каждого, но без всеобщности… другими словами, с суждением вкуса должно быть связано притязание на субъективную всеобщность» (т. 5, с. 49). В этом случае, как кажется, удовольствие от предмета эстетического суждения устанавливается как обязательное для всех разумных существ.

Незаинтересованность – признак «интереса разума» возникает тогда, когда разумные люди отстраняются от своих интересов и пытаются смотреть на мир, как мог бы смотреть Бог, с точки зрения суждений. Именно это мы и делаем, решая, что правильно и что нет, когда заседаем в суде, когда добиваемся доказательств и, как ни странно это звучит, когда созерцаем мир видимостей. Незаинтересованное созерцание – это распознавание того, что значит предмет, причем значит до такой степени, что наши интересы не влияют на суждение. Если эта мысль кажется вам странной и в то же время убедительной, вы в состоянии оценить гениальность Канта, сделавшего ее центральной в своей эстетике.