Текст книги "Кант: краткое введение"

Автор книги: Роджер Скратон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 11 страниц)

Феномены и ноумены

Первое издание «Критики» содержало пространное изложение теории трансцендентального идеализма. Из второго Кант его изъял, причем, по всей видимости потому, что оно давало слишком большой простор для описанной выше двусмысленности. Зато Кант добавил большой раздел «Опровержение идеализма», о котором мы упоминали выше. В нем он сделал попытку дать позитивное доказательство объективности и развенчать берклианский «эмпирический идеализм». Суть последнего в утверждении, что «эмпирические» объекты представляют собой не более, чем чувственные впечатления, и наука не имеет под собой никакой реальности, кроме опыта наблюдателя. Таким образом, все объекты опыта превращаются' в некие «идеальные» сущности, не существующие вне наших представлений о них. В противоположность этому предлагаемый Кантом «трансцендентальный идеализм» есть эмпирический реализм: он принимает эмпирические объекты как реальность.

Кантовское определение трансцендентального идеализма как эмпирического реализма затруднительно интерпретировать. Например, он утверждает, что пространство и время эмпирически реальны и одновременно трансцендентально идеальны (т. 3, с. 69). Это можно понимать так: сточки зрения опыта, пространство и время реальны, то есть мы сознаем их реальность, с трансцендентальной же точки зрения, эти вещи «есть ничто» (т. 3, с. 69). Однако понятие трансцендентальной точки зрения, и Кант с этим согласен, достаточно растяжимое. Эта точка зрения недоступна для нас, и следовательно, мы не можем составить себе относительно нее позитивного представления. В упрощенном виде эту мысль Канта можно сформулировать так: эмпирические объекты реальны, трансцендентальные объекты идеальны. Трансцендентальные объекты недоступны ощущениям, они не принадлежат к миру пространства, времени и причинности. Таким объектом является монада Лейбница, и поэтому она остается идеей разума, не обладая независимой реальностью. Но что такое эмпирический объект? Предполагается, что ответом должно быть: «любой объект, который можно обнаружить и определить опытным путем».

Вышесказанное устанавливает метафизический взгляд, полностью соответствующий кантовской теории познания. Не важно, описываем ли мы различие между эмпирическим и трансцендентальным объектом как различие между существующим и несуществующим или между познаваемым и непознаваемым. Поскольку, заимствуя емкую фразу Витгенштейна, «ничто это то же самое, что и нечто, о котором нечего сказать». Похоже, что различие между эмпирическим и трансцендентальным объектом соответствует различию между феноменом и ноуменом, где первый познаваем, а второй нет, потому что понятие ноумена может употребляться только в отрицательном смысле для определения границ опыта. Все ноумены являются трансцендентальными объектами, а все трансцендентальные объекты, будучи только «интеллигибельными» (не познаваемыми через опыт) – ноуменами. Итак, перед нами три совпадающих противопоставления: феномен – ноумен, трансцендентальный объект – эмпирический объект и явление – «вещь в себе». Именно об этом говорит Кант (особенно в т. 3, с. 266–267) в длинном, посвященном Лейбницу пассаже, служащем переходом от «Аналитики» к «Диалектике». Многие ученые не приемлют такой интерпретации, однако мне кажется, что, не приняв ее, мы припишем Канту больше несообразностей, чем он заслужил.

Неудивительно в этой связи обнаружить, что двусмысленность кантовского употребления понятия «Явление» распространяется и на понятие «феномен». Иногда этот термин обозначает реальный чувственно познаваемый объект, существующий независимо от наблюдателя, иногда – отпечаток этого объекта в рассудке (или, пользуясь современной терминологией, интенциональный объект). Во втором понимании феномен становится субъективным (он таков, каким кажется, а кажется таким, какой есть). И установление его существования вовсе не гарантирует объективности. И таким образом, не остается никакого различия между позицией Канта (мы мо-. жем иметь знания о феномене) и отвергаемым им эмпирическим идеализмом. Даже Лейбниц допускал большую объективность нашей «точки зрения», чем эмпирические идеалисты, поскольку ввел понятие «хорошо обоснованное явление», согласно которому устойчивость видимостей является достаточным основанием для разграничения сущности и явления. Лейбницевский подход к «миру феноменов», безусловно, повлиял на Канта, причем, возможно, больше, чем он хотел признать. Но он хотел пойти дальше в установлении объективности мира явлений.

Из всего сказанного становится ясно, что единственное приемлемое толкование терминов «феномен», «явление» или «эмпирический объект» сводится к обозначению предметов физического мира. Явления включают в себя столы, стулья и прочие видимые предметы, а также те, о существовании которых мы узнаем по их действию, например атомы или наиболее удаленные звезды (т. 3, с. 386). Эти «теоретические» сущности обладают реальностью вследствие своего существования во времени и пространстве, а также порядка вещей, определяемого категориями. Они распознаваемы, потому что вступают в специфические отношения причинности с разумом, которые познает их. Другими словами, все объекты научного исследования являются феноменами, а все феномены принципиально познаваемы. Однако более ничего не познаваемо. «Нам действительно ничего не дано, кроме восприятия и эмпирического продвижения [то есть научного вывода] от данного восприятия к другим возможным восприятиям» (т. 3, с. 384). Что же касается ноумена, то он не входит в «понятие объекта», а представляет собой «неизбежно связанный с ограничением нашей чувственности вопрос» (т. 3, с. 266).

Безусловное

Целью, которую ставил перед собой Кант в «Диалектике», было показать, что мы не может познать мир, каков он есть, то есть безотносительно точки зрения познающего. Мы не должны рассчитывать, утверждает он, на «безусловное» знание. Однако мы неизбежно на это рассчитываем. Всякий раз, устанавливая что-либо путем доказательства, мы предполагаем правильность исходной посылки. Правильная посылка, таким образом, является «условием» того, что правилен и вывод. Но как обстоит дело с правильностью самого этого условия? Она также устанавливается путем доказательства, что и демонстрирует обусловленность истины. Так разум вовлекает нас в поиски безусловной, высшей посылки, истинность которой ни из чего не выводится. Это стремление разума порождает метафизическую Иллюзию, поскольку все знание, которое законно можно назвать знанием, подчиняется «условиям» возможного опыта. Желать безусловного знания – значит отрицать условия, при котором знания вообще возможны.

Попытка трансцендирования, утверждает Кант, неизбежна. Мы не только стремимся преодолеть обусловленность возможностью опыта. Мы стремимся познать мир «таким, каков он есть», то есть вне условий, по которым он подчиняется категориям, таким как субстанция и причинность. Обе эти попытки на деле одно и то же, поскольку, как показала «Аналитика», эти два набора условий идентичны. В каждом случае стремление разума к безусловному знанию – это погоня за знанием, лишенным точки зрения. Разум всегда стремится смотреть на мир как Лейбниц, а не с конкретной точки.

«Чистый разум»

Сточки зрения кантовской теории познания, разум выступает высшей из функций познания, которая суммирует все, что доступно самосознанию. Помимо его роли в формирование суждений, он используется еще двумя способами: в «практическом» смысле и при построении выводов. Практический разум не рассматривается как область познания, потому что не участвует в построении суждений (не претендует на определение истинного и ложного). И все же его использование правомерно: я размышляю о том, как поступить, а мои действия являются законным продуктом этого размышления. Вывод, процесс построения логических последовательностей суждений, тоже правомерен. Однако в отличие от процесса познания он не использует выработанных им самим концепций (вывод, который «добавляет» концепции к посылке, неправилен).

И только когда в процесс мышления вступает чистый разум, нас начинает одолевать «логика иллюзии». Чистый разум отличается тем, что пытается составлять суждения из самого себя, пользуясь не понятиями, а «идеями», из которых вынуты все эмпирические условия. «Диалектика» – это логика иллюзии, потому что она неизбежно ведет к ложному и противоречивому. Эта тенденция к ложному не случайна, а внутренне присуща ей. Для разума невозможно пытаться познать мир через «идеи» и избежать ошибок, которые ожидают на этом пути. Эти ошибки уже совершены в тот самый момент, когда мы оставляем познаваемое царство опыта и отправляемся исследовать лежащий вне его «безусловный» мир. И точно так же нет возможности попытаться избежать этого бесполезного путешествия в трансцендентальное. Сама наша точка зрения на мир порождает «идею» о том, что можно увидеть мир вне точки зрения. Вот почему мы занимаемся подыскиванием «безусловного для обусловленного рассудочного знания, чтобы завершить единство этого знания» (т. 3, с. 280).

Чистый разум и метафизика

Я уже обращал внимание на очень важное трехчастное разделение Кантом предмета спекулятивной метафизики. В «трансцендентально психологии» разум подает идеи душе; в рациональной космологии он пытается описать мир как «безусловную всеобщность»; в теологии он порождает идею о высшем существе, кото-_рое предшествует трансцендентному миру. Кант примиряет это разделение с традиционными взглядами, заявляя, что «настоящая цель исследований метафизики – это только три идеи: Бог, свобода и бессмертие» (т. 3, с. 299, примеч.). Идея свободы привязывается к космологии на том основании, что все метафизические проблемы, порожденные этой идеей, исходят из веры, что существует нечто – моральный агент – находящийся как в мире, так и вне его. Это одна из важнейших идей Канта, однако к ее обсуждению мы перейдем в следующей главе.

Космология

Иллюзии космологии называют антиномиями. Антиномия – особый род заблуждения, который позволяет из одной посылки вывести утверждение и его опровержение. По Канту, антиномия это не противоречие в чистом виде, поскольку обе его части неверны, потому что базируются на неверном допущении.

12. Кант размышляет над моральным законом, опершись рукой на модель небесного свода

Он назвал «такую противоположность диалектической, а противоречащую противоположность аналитической» (т. 3, с. 391). Кант предложил немало замысловатых доказательств того, каким образом и утверждение и его опровержение одновременно оказываются ложными, но нам, по всей вероятности, нет смысла задерживаться на этих чисто логических упражнениях. Суть их в том, что любая из частей антиномии выводится из ложного допущения. А целью этой его критики было докопаться до ложного допущения и доказать, что оно порождается «идеями» разума. Ложное допущение в случае космологии – мы можем думать о мире как о «безусловной целокупности». Это было бы возможно только вследствие трансцендирования перспективы «возможного опыта» и попытки взгляда на природу извне как на нечто целое. Иллюзорность этой идеи доказывается тем, что из самого допущения трансцендентной перспективы следуют «диалектические» противоречия.

Предположим, например, что я позволю себе порассуждать о целостном мире природы, расположенном в пространстве и во времени. Если я попытаюсь применить эту идею к суждению, то мне нужно будет выйти за пределы того, что я непосредственно наблюдаю, чтобы охватить всю массу объектов опыта. Я должен стать лицом к лицу со всей природой, независимо от моего места внутри нее. Если мне это удастся, я должен далее задать себе вопрос: ограничена эта масса во времени и в пространстве или нет? Имеет она границы или нет? И я обнаруживаю, что могу доказать и то, и другое. Я могу, например, доказать, что мир имел начало во времени (в противном случае бесконечная последовательность событий должна была закончиться, и, как утверждает Кант, «полная бесконечность» представляет собой абсурд). Точно так же я могу доказать, что мир не имел начала (потому что в противном случае должна существовать причина, по которой он начался в тот момент, когда начался, а значит, существовало и свободное от причинности время или же какая-то способность «породить бытие», независимо от происходивших в тот момент событий).

Похожее противоречие возникает из допущения, что существует объяснение мира как целого. Я могу доказать, что мир причинно самозависим, поскольку состоит из бесконечной цепи причин, связывающих каждый момент с его предшественником. Поскольку идея о начале этой цепочки – идея о первопричине – абсурдна и ведет лишь к вопросу: «Что стало причиной начала?», на который нет правильного ответа. Точно так же я могу доказать, что мир причинно зависим, поскольку его существование вытекает из некого существа, являющегося «причиной самого себя», causa sui. Поскольку если такого существа нет, тогда нет и причины, которая породила бы последовательность природы. В этом случае ничто в природе не имеет объяснения, и мы вообще не можем сказать, что существует что бы то ни было.

Такие антиномии возникают вследствие попытки выбраться за пределы опыта на некую абсолютную точку, из которой можно обозреть всю совокупность вещей (то есть мир, «каков он есть»). Если предположить, что природа это «вещь в себе», то есть вывести из понятия природы ссылки на любой возможный опыт, тогда антиномия получит обоснованное доказательство. Однако противоречие, Которое возникает как результат этого предположения, показывает в первую очередь ложность посылки и таким образом приводит нас к открытию истинной сущности вещей как объектов чувственного созерцания (см. т. 3, с. 269–270). Идея «абсолютной всеполноты» охватывает только «вещи сами по себе» (т. 3, с. 392), другими словами, непознаваемое. Например, понятие причины, которое мы применяем в царстве эмпирических объектов, чтобы установить связи между ними, будучи изъято из этого царство и применено к миру в целом, теряет всякое содержание. Раз оно применено вне эмпирических условий, оправдывающих его применение, оно неминуемо ведет к противоречию.

И все же, утверждает Кант, эти антиномии не следует просто отбрасывать как ошибки, которые легче обнаружить, чем избежать. Породившая их посылка о целостности является одновременно и причиной и следствием всего самого важного в науке. Предположим, мы приняли гипотезу так называемого большого взрыва о происхождении вселенной. Только близорукий человек может счесть, что мы получили ответ на вопрос о том, как начался мир. Что стало причиной взрыва? Любой ответ предполагает, что нечто уже существовало. Следовательно, эта гипотеза не объясняет происхождения вещей. Поиск первопричины уводит нас в бесконечное прошлое. И либо он ничем не завершится (а как в этом случае космология объяснит существование мира?), либо опять же приведет нас к causa sui (а значит, мы оставим вопрос науки без ответа и убежим в теологию). Наука сама толкает нас к антиномии, навязывая нам границы природы. Но как я могу знать, где эти границы, если не в состоянии преодолеть их?

И Кант погружается в замысловатое объяснение антиномий, утверждая, что каждая из двух частей антиномии неминуемо соотносится с рационализмом и эмпиризмом и попутно анализирует различные ошибки философов. Объяснение получилось изрядно сложным и породило не меньше комментариев, чем любой другой раздел первой «Критики». Кантовская приверженность к системе заставляет его сочетать аргументы разной ценности и качества. Однако за этой чрезмерностью скрыт один из наиболее остроумных научных методов, когда-либо вышедших из-под пера философа. Кантовское объяснение вдохновляло таких непохожих мыслителей, как Гегель и Эйнштейн, и мало кто не был поражен уровнем поставленных им проблем. Как все же могу я увидеть мир в целостности? А если не могу, то как это объяснить? Как я могу объяснить существование хоть чего-нибудь, если я не могу объяснить существования всего? Если я во всем ограничен моей точкой зрения, как могу я проникнуть в тайны природы?

Теология

Мы охарактеризовали первую и четвертую из кантовских антиномий. Последняя вплотную подводит нас к теологии и к дальнейшему предположению Канта о том, что сама идея causa sui бессодержательна и при применении в суждении приводит только к противоречию. В главе «Идеал разума» Кант анализирует традиционные доказательства бытия Бога и на их основе строит ставшую знаменитой классификацию. Существуют, говорит он, только три типа доказательств: космологические, онтологические и физикотеологические. Первая группа включает все доказательства, построенные на случайных фактах, связанные с ответом на вопрос «почему это так?» и постулирующие существование необходимой сущности. Частный случай такого доказательства – рассмотренная нами выше теория «первопричины»: случайные факты могут когда-либо получить объяснение, только если цепь причин б/рет начало в causa sui. Вторую группу составляют доказательства, которые, чтобы освободиться от случайных допущений (сомнительных, поскольку они могут быть ложными), выводят существование Бога из самого понятия Бога. В третью входят выводящие бытие Бога из «творчества», основанные на том, что если хорошее заложено в самой природе, то тому причиной некое высшее совершенство.

Последний тип доказательств, по Канту, «заслуживает, чтобы о нем всегда упоминали с уважением. Это самый старый, самый ясный и наиболее соответствующий обыденному человеческому разуму аргумент. Он побуждает к изучению природы, так же как он сам получает отсюда свое начало и черпает все новые силы (т. 3, с. 462). Более подробное объяснение привлекательности этого доказательства можно найти в третьей «Критике». Кант не был атеистом, огромное впечатление произвели на него юмовские посмертные «Беседы о естественной религии», вышедшие на немецком, как раз когда первая «Критика» готовилась к печати. Философа поразили мотивы, подвигнувшие Юма на написание этого сочинения, однако времени на анализ его аргументации уже не было (т. 3, с. 549). Юм предвосхитил собственную кантовскую критику рациональной теологии, хотя практически не коснулся доказательства через творчество, утверждая, что оно либо вовсе ничего не доказывает (поскольку не может быть точной аналогии между совершенством природы и совершенством искусства), либо доказывает существование некой силы, ничуть не более совершенной, чем сотворенный ею мир. Кант также не был удовлетворен доказательством через творчество. Однако, хотя он и считал его недостаточно убедительным, ему все же казалось, что оно выражает правильное ощущение. И потому он предпринял абсолютно новое толкование его, но уже в третьей «Критике».

Считающееся интеллектуальным доказательство через творчество не может быть более убедительным, нежели космологическое, на котором оно основано (т. 3, с. 473). Потому, что понятие «творчество» можно применить к миру, только если он имеет объяснение. Однако, если считать убедительным космологическое доказательство, это допущение не имеет смысла. Чтобы постулировать бытие трансцендентной необходимой сущности, от которого зависит весь порядок вещей, нам пришлось бы выйти за пределы природы. Эта сущность должна быть причиной самой себя, более того, ее бытие не может быть случайным фактом, поскольку, если бы оно таким было, она являлась бы звеном в цепи явлений, а не объяснением их всех. Что-либо может существовать с необходимостью, только если его существование подразумевается в самом его понятии. Существование Бога подразумевается концепцией Бога, хотя концепция может служить объяснением только в рамках логики. Итак, в сущности, все три доказательства сводятся к одному – онтологическому, которое, утверждает, что Бог существует, поскольку его существование принадлежит к самой концепции Бога. В этой традиционней форме онтологическое доказательство доказывает не только бытие, но и совершенство Бога. Ни одно из прочих доказательств не способно доказать абсолютное совершенство Бога, так что и в этом они вынуждены опираться на онтологическое доказательство, предоставляющее разумную основу для религиозного чувства. Онтологическое доказательство строится так. Бог средоточие всех совершенств. Среди них надо отметить нравственность, доброту, могущество и свободу. Но также и бытие. Потому что понятие бытия «х» есть понятие чего-то более совершенного, чем «х»; убирая существование, убираем одно из совершенств. Следовательно, бытие тоже совершенство. Следовательно, из идеи Бога как абсолютно совершенного существа вытекает его бытие.

Опровержение Кантом этого доказательства стало знаменитым, потому что было взято на вооружение современной логикой, утверждающей, что бытие это не предикат. (Когда я говорю, что Джон существует, он лысый и ест устрицы, то я приписываю ему два свойства, а не три.) Уже Лейбниц, рассматривая случайности, понял, что существование сильно отличается от обычных предикатов. Тем не менее он принял онтологическое доказательство, не считая, что его логика противоречит его воззрениям. Сказать, что «х» существует, значит, ничего не добавить к его понятию, потому что это уже в нем содержится. Действительно, в самом введении бытия в понятие вещи уже содержится заблуждение (Кант даже говорит: противоречие) (т. 3, с. 451). Потому что в таком случае допущение, что вещь существует, теряет смысл. Это допущение никак не приближает нас к реальности, а значит, вовсе не подтверждает существования. Онтологическое доказательство называет существование совершенством, однако оно не может быть совершенством, потому что не является свойством. Если бы доказательство было верным, полагал Кант, утверждение, что Бог существует, отражало бы аналитическую истину. Теория о том, что бытие не предикат, включает представление о том, что все предположения о нем синтетические (т. 3, с. 451–452).