Текст книги "Кант: краткое введение"

Автор книги: Роджер Скратон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 11 страниц)

Глава 3
Трансцендентальная дедукция

Ответ Канта на фундаментальный вопрос метафизики – «Как возможно синтетическое априорное знание?» – состоит из двух частей. Пользуясь собственными терминами Канта, я назову их «субъективной» и «объективной» дедукцией. (Кант употребляет термин «дедукция» в юридическом смысле, как обоснование права на что-либо, в нашем случае право применять определенные понятия, или «категории».) Понятие субъективной «дедукции», частично обрисованное Кантом еще в диссертации 1770 года, входит в его теорию познания. Там он пытался показать, что включено в процесс выработки суждения – в определение чего-то как истинного или ложного. Особое внимание уделяется природе разума, в частности, природе веры, чувственного восприятия и опыта. Сделанные им выводы представлены как составная часть общей теории «понимания» (способности суждения). Кант несколько раз подчеркивает, что эту теорию не следует толковать как эмпирическую психологию. Точно так же она не является и не претендует быть теорией функционирования человечёского, в противоположность какому-либо иному, интеллекта. Это теория понимания как такового, призванная объяснить, что это такое и как оно функционирует, если вообще существуют суждения.

Во всех философских спорах по этому поводу, настаивает Кант, мы говорим, «не о происхождении опыта, а о том, что в нем заключается» (т. 4, с. 62). Он сравнивает эти чисто философские вопросы с «анализом концептов», с этих пор вошедшим в моду. Кант хочет установить границы понимания. Если существуют вещи, которые нельзя понять, значит, все утверждения относительно их лишены смысла.

Объективная дедукция состоит в попытке установить содержание априорного знания. Система доказательств здесь строится не на анализе способностей познания, а на исследовании его основ. Что представляют собой предположения опыта? Что есть истина, если исходить из взглядов, предписанных нам скептиками? Если мы сможем установить эти предпосылки, значит, их следует отнести к априорным истинам. Поскольку их истинность следует не из того или иного нашего опыта, а из самого факта, что мы имеем опыт. Следовательно, их подтверждение не зависит ни от какого частного опыта, а устанавливается только в процессе мышления. Они будут верны в любом мире, где только возможно задать скептический вопрос (в любом познаваемом мире). И вследствие этого они необходимы. Я не могу представить, что они ложны, поскольку не могу вообразить себя частью мира, в котором они отвергаются.

Кант назвал эту свою систему доказательств «трансцендентальной дедукцией», а вытекающую из нее теорию «трансцендентальным идеализмом». Слово «трансцендентальный» нуждается в разъяснении. Доказательство «трансцендентально», коль скоро оно переходит (лат. transcendo) границы эмпирического знания, как, например, устанавливая априорные условия опыта. Следует различать трансцендентальное и эмпирическое доказательства (т. 3, с. 93), следствием первого, в отличие от второго, является «познание, занимающееся не столько предметами, сколько видами нашего познания предметов, поскольку это познание должно быть возможным a priori» (т. 3, с. 56).

Кант употребляет слово «трансцендентальное» и в другом значении, говоря о «трансцендентальных объектах». Это такие объекты, которые «переходят» через опыт, то есть не постигаются путем опыта, поскольку они не наблюдаемы и не связаны ни с чем наблюдаемым. К проблеме «трансцендентальных объектов» мы еще вернемся в главе 4.

Также мы вернемся и к толкованию «трансцендентального идеализма». В самом общем виде эта теория утверждает, что законы понимания, устанавливаемые субъективной дедукцией, то же самое, что априорные истины, выводимые объективной дедукцией. Другими словами, она говорит о тончайшей гармонии между способностями познающего и природой познания. Только вследствие этой гармонии возможно априорное знание.

Из этого следует, что «формы мышления», управляющие пониманием, в точности соответствуют априорной природе реальности. Мир таков, каким мы его мыслим, а мыслим мы его таким, каков он есть. Едва ли не основная трудность толкования Канта состоит в том, на какой из двух частей этого высказывания поставить ударение. Наша ли мысль определяет априорную природу мира? Или мир определяет то, как мы должны его представлять? Ответ, как мне кажется, должен быть таким: «ни то, ни другое, но оба вместе». Однако лишь в самом конце этой книги смысл этого ответа станет окончательно ясным.

Самосознание

Я все время оперирую, следуя за Кантом, выражениями «наше понимание», «наш опыт». Кто же такие «мы»? Местоимение первого лица множественного числа Кант употребляет в весьма специфическом смысле. Он отнюдь не собирался изучать психологию «существ, подобных нам». Не говорил он и от некоего абстрактного лица, под которым никто реальный и не подразумевается. Под «мы» он подразумевает любое существо, говорящее о себе «я»: любого, кто самоидентифицируется как субъект опыта. Отправной точкой всей философии Канта стала посылка о самосознании, и первые две «Критики» все время задаются вопросами: «Что должно думать существо, обладающее самосознанием?», «Что оно должно делать?» Самосознание – глубинное явление, многослойное и многоаспектное. Не всякое существо способно познать свой собственный опыт, то есть сопровождать утверждением «я мыслю» любое свое ощущение, как Кант перетолковал мысль Декарта (т. 3, с.12б). Это только существо, которое способно задать скептический вопрос: «Таковы ли вещи, какими они мне кажутся (то есть, как их представляет мне мой опыт)?» Рассматривая предпосылки самосознания, Кант делает вывод: условия, сделавшие скептицизм возможным, показывают его ошибочность.

Трансцендентальный синтез

Поговорим сначала о субъективной дедукции – теории «субъективных условий» суждения. Наше знание имеет два источника: чувственное восприятие и мышление. Первое – функция ощущений, оно включает все ощущения, которые эмпирики полагали единственным источником знания. Второе – функция категории. Когда понятие применяется для построения суждения, работают категории, а не чувства. Непонимание этого важнейшего пункта, указывает Кант, есть главнаяошибка эмпириков, сводивших весь процесс познания к чувственному восприятию. (Так, по мнению Юма, понятие является не более, чем бледным воспоминанием о породившем ее впечатлении.) Соответственно, ошибкой рационалистов выступает представление о чувственном восприятии лишь как о смутном стремлении к понятийному мышлению. На этом основании Кант подвел такой итог знаменитому диспуту между Лейбницем и Локком: «Лейбниц интеллектуализировал явления, подобно тому как Локк… сенсифицировал все рассудочные понятия». В то же время перед нами два источника, не сводимые друг к другу: они «только в сочетании друг с другом могут давать объективно значимые суждение о вещах (т. 3, с. 126) между собой» (т. 3, с. 255).

Следовательно, суждение требует совместной работы чувственного восприятия и категорий. Разум без понятий не может думать. Точно так же разуму, вооруженному мыслями, но не имеющему поступления информации от органов чувств, не о чем думать. «Без чувственности ни один предмет не был бы нам дан, а без рассудка ни один нельзя было бы мыслить. Мысли без содержания пусты, созерцания без понятий слепы» (т. 3, с. 90). Суждение требует того, что Кант назвал синтезом категорий и созерцания, только путем этого синтеза вырабатывается истинный опыт (противопоставляемый голым созерцаниям). Что такое этот синтез, Кант охарактеризовал неоднозначно: иногда под ним подразумевается процесс выработки истинного опыта, иногда – что-то вроде структуры, которую содержит в себе опыт. Так или иначе, синтез, похоже, проходит две стадии: чистого синтеза, в процессе которого ощущения группируются в некую целостность, и собственно акта суждения, в котором эта общность обретает форму с помощью категорий (т. 3, с. 109). Синтез ни в коей мере не является фактом психологии, это не «эмпирический» синтез, а «трансцендентальный». Иными словами, он предполагается (как самосознание) в опыте, а не выводится из него. Я не «схватываю» свой опыт, а лотом подвергаю его синтезу. Само это «схватывание» уже предполагает, что имел место синтез. Предположим, хочу описать, как представляются мне вещи, когда я работаю за своим письменным столом. Я уже вовлечен в работу по подчинению моих чувственных впечатлений категориям (такими категориями являются «письменный стол» и «работа»). Я могу представить себе свой опыт, только описывая, «какими вещи мне кажутся», то есть используя категории познания. И наоборот, ни одна из моих категорий не будет интеллигибельна без опыта, который показывает ее применение.

Априорные категории

Эмпирики настаивали, что все понятия выводятся или каким-либо другим образом соотносятся с чувственными впечатлениями, которые поверяют их применение. Не может быть мысли, не соотнесенной с чувственным стимулом, и только этот стимул придает ей содержание. Кант выявил абсурдность таких взглядов. Он показал, что эмпирики смешивали опыт с чувственными впечатлениями. Опыт, тот действительно дает обоснование мысли, потому что вследствие описанного выше синтеза уже содержит ее в себе. Чувственное впечатление, ощущение не содержит понятия и не дает основы суждению. Чувственные впечатления не несут в себе интеллектуальной структуры, пока не подвергнутся обработке мышлением, и не могут послужить основой для убеждений. Если мы постигаем опыт, то только вследствие того, что он уже содержит в себе выведенные из него понятия. Откуда появляются понятия? Не от органов чувств. Следовательно, в самом сознании заложен некий набор понятий, которым и определяются формы его функционирования.

Следовательно, идея Лейбница о «врожденных идеях» в целом верна. Если есть понятия, изначально предпосланные опыту, то вывести понятие из опыта нельзя. Они присутствуют в любой картине мира, которую я могу назвать своей. Без них у нас был бы не опыт, а голое ощущение, из которого не выводится никакого знания. Эти априорные понятия, определяют базовые формы суждения. Все прочие понятия так или иначе испытывают их влияние, а в отдельных случаях к этому примешивается также влияние наблюдения или эксперимента.

Эти основополагающие понятия Кант назвал категориями, заимствуя термин, который в похожем значении, хотя и менее систематично, употреблял Аристотель. Категории – это формы, в которые облечен процесс мышления. На одной из таких категорий базируется система Лейбница – это категория субстанции.

10. Беккер. Иммануил Кант в возрасте 44 лет. 1768 г.

Субстанция – это то, что может существовать независимо и служит основой для качеств (свойств), из нее вытекающих. Понятие «стул» – это специфическое, эмпирическое выражение некого общего понятия субстанции. Им может воспользоваться только тот, кто постиг общее понятие, поскольку только такой человек способен интерпретировать свой опыт соответствующим образом. Еще одной категорией является то, что подвергалось скептическим атакам Юма, – категория причинности. Неудивительно, что большая часть «Аналитики» посвящена категориям субстанции и причинности, именно их Кант хотел сделать понятными. Всего же он перечислил двенадцать категорий, обнаружив, к своему удовлетворению, что они соотносятся со всеми спорными вопросами традиционной метафизики.

Субъективная дедукция

Из изложенного выше следует, что если уж мы вовлечения процесс познания, то наши ощущения должны пройти обработку категорий. Другими словами: нам кажется, что мы окружены субстанциями, причинами и всем остальным. Таким образом, мы априори знаем, что весь познаваемый мир (весь мир, которые содержит самосознание) должен иметь вид, продиктованный категориями. Однако он может иметь этот вид, только если подчиняется определенным принципам. Принципы эти определяют условия, при которых применима категория. Сумма принципов определяет границы нашего априорного знания.

Что утверждает субъективная дедукция категорий? Ответтакой: мы должны думать при помощи категорий и, следовательно, безоговорочно принимать управляющие условиями их применения принципы. Значит, мир должен представляться нам таким образом, чтобы мы приняли эти принципы. Самосознание требует, чтобы мир являлся в соответствии с категориями. Это утверждение представляет собой суть того, что Кант назвал «коперниканской революцией» в философии. Философы-предшественники полагали природу первичной и задавались вопросом, как наша способность к познанию постигает ее. Кант же предположил, что первичны именно наши способности, и из них вывел априорные пределы природы. Это стало его первым решительным шагом в споре с Юмом. Юм, как известно, утверждал, что каше знание основано на опыте. Однако опыт – далеко не такое простое понятие, как предполагал Юм. Опыт имеет интеллектуальную структуру. Она выстроена в соответствии с идеями пространства, времени, субстанции и причинности. Значит, нет никакого опытного познания, которое не указывало бы на мир природы. Наша точка зрения – в любом случает точка зрения на объективный мир.

Но согласится ли с этим скептик? Разумеется, скажет он, даже если Кант прав и мир появляется перед нами именно так, является ли он таким, каким мы его видим? Даже если мы уверены, что категории применяются, это вовсе не значит, что они действительно применяются. И от описания нашей точки зрения пора перейти к Описанию мира. И, следовательно, проблема остается: как «субъективные условия мышления должны иметь объективную значимость» (т. 3, с. 120). Кант утверждает, что нет суждения без объективности (т. 3, с. 133). Ясно поэтому, что требуется «объективная дедукция» категорий: доказательства, подтверждающие, что мир, а не только наша точка зрения на него, соответствует априорным принципам познания.

Формы мышления и формы созерцания

Прежде чем перейти к объективной дедукции, нам придется вернуться к начальным разделам «Критики чистого разума», которые Кант посвятил общим проблемам чувственного восприятия. Кант верил, что список из двенадцати категорий ему удалось получить в процессе абстрагирования. Предположим, я хочу описать то, что я сейчас вижу: пишущую ручку. Понятие «ручка» – это частный случай более широкого понятия «вещь, созданная человеком», в свою очередь являющий частным случаем понятия «материальный объект», и так далее. Эта цепочка абстракции заканчивается на априорном понятии, которое вбирает в себя все частные случаи; понятии субстанции. Вне нее мы не можем продолжать абстракцию, это значило бы прекратить думать. Точно также «писать» – частный случай «действия», который, в свою очередь, является частным случаем «силы» и так далее. Здесь конец абстракции приходится на причинность (или объяснение), и дальше абстрагировать невозможно. Проводя такие и подобные им мыслительные эксперименты, Кант предположил, что своим списком из двенадцати категорий он выделил все формы суждения и создал предпосылки выработки понятия объективной истины. Таким образом, доказательство нашей способности к познанию включает демонстрацию «объективной значимости» категорий и принципов, подразумеваемые при их применении.

Две идеи, однако, несмотря на их важность для науки и для объективного взгляда на мир, Кант не включил в свой список категорий. Это идеи времени и пространства, которые он причисляет не к понятиям, а к формам интуиции. Пространству и времени посвящена вводная часть первой «Критики», «Трансцендентальная эстетика». Греческим словом «эстетика» здесь обозначена область чувствования, чтобы подчеркнуть, что главная тема раздела принадлежит к области чувственного восприятия, рассматриваемого независимо от процесса понимания. Кант утверждает, что пространство и время не являются понятиями, применяемыми к созерцаниям, наоборот, они представляют собой базовые формы созерцания, то есть каждое ощущение несет на себе временной, а иногда и пространственный отпечаток.

Время – это форма «внутреннего чувства», присущего всем уровням мышления, независимо оттого, относятся ли они к объективной реальности. Нет такого ментального состояния, которое находилось бы вне времени, а время становится для нас реальностью благодаря такой организации нашего опыта. Пространство же – форма «внешнего чувства», тех «ощущений», посредством которых мы соотносим себя с существующим независимо от нас миром, через которые «являются» нам объективные вещи. Все, что я ощущаю как независимое от меня, ощущается только как «внешнее», то есть имеющее ко мне пространственное отношение. Пространство, как и время, формирует часть моей чувственной сферы. Сами мои ощущения и впечатления принимают пространственные формы, поскольку принадлежат к феномену «поля зрения».

И все же, почему пространство и время не отнесены к априорным понятиям? Они априорны, однако не являются понятиями, поскольку понятие это нечто обобщающее, суммирующее множество деталей. Но необходимо, что существует только одно время и только одно пространство, подчеркивает Кант. Все пространства представляют собой части единого пространства, все времена – части единого времени. В нескольких местах Кант даже специально отмечает, что пространство и время являются не понятиями, но априорными созерцаниями.

В философии Канта есть страсть к порядку, позволяющая ему в каждом из разделов его системы решать как можно больше философских вопросов. Рассмотрение пространства и времени отдельно от категорий понимания было необходимо, чтобы предложить объяснение существованию двух видов синтетической и априорной истины: математики и метафизики. Представляется, что объяснять их следует по-разному, поскольку математика самоочевидна, и она очевидна для всех мыслящих существ, в то время как метафизика вызывает непрекращающиеся споры, ибо «бесконечно далека от того, чтобы быть столь же очевидной… как положение дважды два – четыре» (т. 3, с. 541). Математика обладает непосредственностью'и несомненностью самой интуиции, в то время как принципы метафизики, выводимые из самого мышления, обязательно спорны. Относя математику к априорным наукам о созерцаниях, Кант предполагал, что сможет показать. почему это так. В математике мы имеем дело с априорными созерцаниями, что автоматически наполняет нашу мысль содержанием, отсутствующим в абстрактном применении категорий. Математические выводы появляются «а priori и непосредственно» (т. 3, с. 540), в то время как к метафизическим требуется идти путем трудоемких доказательств.

Согласны мы с кантовским объяснением или нет, отличительной чертой его философии является взгляд на истины математики как на истины синтетические и априорные. В то же время он отказывается принять платоновское объяснение этого синтетического априорно статуса как выведенного из особой природы математических объектов: абстрактных и неизменных чисел и формул. Не согласен Кант и с Юмом и Лейбницем, которые считали математику аналитической. Вопрос, таким образом, сводится вот к чему: как может математика быть синтетической и априорной и при этом не давать знаний о царстве таинственного и ненаблюдаемого? В своей диссертации Кант доказал, что априорная природа геометрии вытекает из субъекта, а не из объекта математической мысли. И именно это привело его к выводу, что априорное знание пространства возможно, только если пространство проникает в природу ощущения. Отсюда теория о пространстве как форме созерцания.

Раз так, то объективное знание имеет двойное происхождение: из ощущений и из мышления. Первое должно совпадать по форме со вторым, а второе с первым, иначе трансцендентальный синтез невозможен. Однако как понимать то, что мышление должно совпадать с ощущением? Поскольку время является наиболее общей формой ощущения, следовательно, дело в том, что категории находят свое первое применение во времени и, соответственно, им определяются (ограничиваются). Таким образом, понятие субстанции, в самом общем смысле, сводится не к монадам Лейбница и не к абстрактным объектам платоновского мира идей, но к обыкновенным вещам, существующим во времени и, следовательно, подвер-ценным изменениям. Если такие вещи объективны, то, вспомнив, что пространство есть форма наших внешних, чувств, мы придем к выводу, что они пространственны. Итак, доказать «объективную значимость» понятия субстанции не значит доказать, что мир состоит из монад. Скорее, мир состоит из обычных пространственно-временных объектов. Философское доказательство объективности устанавливает существование не абстрактного, лишенного перспективы мира, но полного здравого смысла мира науки и ежедневного ощущения: того самого мира, который подвергали сомнению и юмовский скептицизм, и лейбницевская метафизика. Особенно важно было для Канта показать в процессе доказательства объективности, что его убеждения в точности соответствуют физическим законам, установленным наукой Ньютона для всех чувственных объектов.