Текст книги "Каждая мертвая мечта"

Автор книги: Роберт Вегнер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 45 страниц) [доступный отрывок для чтения: 19 страниц]

– Самое большее пятнадцать, может – шестнадцать тысяч, – проворчала она. – Большая часть се-кохландийской армии была уже прорежена атаками на Мертвый Цветок.

Он вздохнул глухо.

– Мертвый… они поставили Мертвый Цветок? А колесницы? Сколько у них осталось колесниц?

Ну да, фелано.

– А эти дощечки не слишком долго мокнут? – указала Кайлеан на ближайший котел. – Работа не станет ждать вечно. Я помогу тебе и расскажу, что видела, хорошо? А ты объяснишь мне, как собираешься сделать из этого щит.

Следующие полчаса они трудолюбиво работали с жестким, твердым деревом. Щит, а скорее, нечто, что при здешних условиях сошло бы за щит, должен был состоять из восьми горизонтальных и пяти вертикальных планок, выгнутых и склеенных вместе так, чтобы создавать выпуклый щит высотой в пять и шириной в три фута. Кахель-сав-Кирху, пояснил Кор’бен в перерывах между руганью в сторону упрямого дерева и попыткой его победить, хотел иметь в каждом полку две роты таких щитоносцев, поскольку во время битвы под Помве квадрат пикинеров понес серьезные потери от стрел конницы. А кузнец пообещал, что придумает, как быстро изготовить как минимум тысячу больших щитов.

Кайлеан с сомнением взглянула на плоды их труда.

– Из того, что мы тут выгнули, ты сделаешь самое большее три щита. Как долго станешь изготавливать остальные?

Кор’бен ухмыльнулся ей губами и ладонями. Глупышка, – передали его руки, но со знаком искренней симпатии.

– Сейчас дело не в щитах, но в этом вот. – Он стукнул в деревянную раму, которая удерживала шестнадцать дощечек. – Я уже знаю, какой мне нужен размер, а потому мы скоро сделаем сотню таких и тогда, увидишь, получим тысячу щитов за несколько дней.

Она послала ему жест: ловкач.

– Это довольно по-меекхански, – проворчала она. – Работа для многих людей в разных местах, чтобы получить массу вещей одних и тех же размеров.

– Ну, вы ведь покорили половину континента. Не молитвой и работоспособностью, но сотней тысяч одинаковых мечей, щитов и копий.

Верно.

Мужчина уселся перед палаткой, откуда-то вынул флягу и два кубка. Налил.

– Попробуй. Хорошее.

Она глотнула: вино отдавало цветами и дождем. Села рядом, вытянула ноги. Было приятно наконец-то отдохнуть и распрямить кости.

– Расскажешь? О броде через Лассу…

Она рассказала, не упомянув о странствии по Мраку и о том, как она попала на поле битвы; это была слишком странная часть истории. Но поведала, как нашла свою младшую кузину висящей на крюках, как послала ее в лагерь верданно в сопровождении женщины, которую ее родственники должны были убить на месте. О том, как Фургонщики вышли в поле, бросив защищать лагерь, а их гнев пылал, словно огонь. И как Призрачные Волки – Спасенные Дети – узрели истину, а потом бросились на армию Отца Войны и раздавили ее. Это был хороший рассказ, даже если вести его только на анахо. Кайлеан не обладала талантом и смелостью, чтобы представить его на Высоком Языке, но Кор’бен Ольхевар и не стал ее об этом просить.

Сидел рядом и поглощал каждое слово.

– Ласкольник оставил Фургонщикам часть свободных чаарданов, которые собрал для битвы, но опоздал на нее, а лагеря имели достаточно золота, чтобы оплачивать их. Наемники, сахрендеи, Волки и лагеря – этого достаточно, чтобы сломать любую руку, которая снова посягнет на землю Фургонщиков, – закончила она.

Кузнец молчал и только раз за разом поднимал кубок к губам. Наконец наклонил его и опорожнил одним глотком.

– Хороший рассказ, девушка. Очень хороший. Несущий надежду. А теперь – что? Я не дурак, знаю, что ты пришла не для того, чтобы поболтать на ав’анахо. Я должен поблагодарить тебя, выдав наши секреты? Планы людей, которые раньше умрут, чем позволят снова надеть на себя ошейники. – Он дотронулся до шеи, на которой все еще виднелся поясок более светлой кожи.

Его взгляд был сосредоточен и внимателен. Она пожала плечами и без вопроса долила ему и себе вина.

– Пытаешься меня опоить/отуманить? – ухмыльнулся он словами и жестом.

– Естественно. Полагаю, что еще три-четыре фляги – и ты окажешься достаточно пьян, чтобы сказать мне все, что ты знаешь. Потому что я – жутко умелый шпион и всегда спаиваю всех мужчин, прежде чем похищаю их секреты, – произнесла она издевательски, но совершенно серьезно подняла кубок в тосте. – За лагерь Нев’харр, который первым сошел с гор и первый пустил кровь се-кохландийцам.

Они выпили.

– Я не стану спрашивать о ваших планах, обещаю. Но спрошу о Молнии. Ты стоял рядом с ним в шатре, и он остался жив. Каким чудом?

Кор’бен Ольхевар пожал широкими плечами.

– Он командир нашей кавалерии. А большинство ее составляют кочевники. Из разных племен. Не только меекханцы и верданно попали в неволю, девушка. Если ты присмотришься, найдешь тут все племена Великих степей, да и других частей мира, из пустыни, с моря, из больших равнин, где черные люди охотятся на буйволов и слонов. Поре и я… Он никогда не говорил мне, почему его продали в рабство, а я не спрашивал. Когда меня выставили на работорговом рынке, я попал на рудник, где меня приковали к рукояти, чтобы я крутил колесо, которое позволяло поднимать лифт с добычей. Я быстро понял, что железная руда тяжела, как… как железо. А однажды привели этого недомерка и приковали к тому же колесу. То, что я тогда почувствовал…

Он замолчал, словно вновь наслаждался тем мгновением.

– Я думал тогда – после странствия по Степям и невольничьим кораблям, – что уже не буду чувствовать ничего. Но будь у меня цепь подлиннее, я бы задавил его в ту же ночь, несмотря на то что кара за убийство другого раба – выжигание глаз и кастрация. Мы ходили по кругу, месяц за месяцем, с утра до ночи, и никто из нас не смотрел, не обращался к другому. При вороте я выучил меекхан, он, впрочем, тоже, потому что ваших людей там оказалось большинство, а если ты не умеешь договориться с другими рабами, то ты труп. И был там один такой «пепельный», какой-то кочевник из пустыни. Его сделали надсмотрщиком, оттого что решили, будто он не подружится с остальными. Сукин сын и правда любил мучить людей, но так, чтобы смерть их выглядела естественной, как от тяжелой работы. Хочешь слушать дальше?

Кайлеан допила вино, снова долила – себе и ему. В голове ее уже немного шумело.

– Говори, говори. Это хороший рассказ.

– Если так думаешь, то ты более пьяна, чем мне казалось. – Он широко улыбнулся. – Ну ладно, продолжу. За воротом мы ходили вдвенадцатером. Шесть деревянных рычагов, по двое людей на каждый. Этот сукин сын, звали его Тивох, раз в месяц выбирал себе одного из нас, и когда нужно было вертеть колесо быстрее, большая часть батогов доставалась спине этого человека. После десятка дней его спина и мышцы отходили от костей, мухи откладывали яйца в раны, их личинки пожирали его живьем, он опухал и гнил. Но для главного надсмотрщика рудника все казалось нормальным, потому что один труп в месяц при вороте – это совсем немного.

Кузнец отставил кубок на землю, а его большие руки сжались в кулаки, потом невольно прикоснулись к шее. Кайлеан кивнула. Когда бы Ласкольник это видел, поверил бы, что таких людей никто и ничто не заставит снова надеть ошейник.

– Однажды Тивох усмотрел себе следующую жертву, именно Поре. А я обрадовался, очень обрадовался, когда кнут впервые свистнул и оставил кровавую полосу на его спине. И следующую. И еще одну. Девять дней… девять дней я смотрел, как этот проклятый Молния истекает кровью, падает, встает и снова толкает ворот. Как укладывается на ночь, свернувшись в клубок, опухший и воняющий. И все это без слова жалобы, без стона, без единственного взгляда на надсмотрщика. Словно он… проклятие… словно он был…

– Верданно?

– Да. На десятый день он начал подволакивать ноги, покачиваться… а этот Тивох, эта паршивая сволочь, – ладонь Фургонщика затанцевала в ав’анахо, – изъязвленный хер старого козла улыбнулся и провел пальцем себе по горлу. Его это веселило. Наверняка он потом дрочил в палатке, нюхая кровь, засохшую на кнуте.

Он глянул искоса. Кайлеан не покраснела, чаардан закалял, позволял сопротивляться таким глупостям.

– Видишь ли, ворот – это такое… – он заколебался. – Одно тело. Если из дюжины людей кто-то отпадает, остальные почувствуют это по-настоящему, потому что в день мы поднимали двести тележек с рудой. Двести – и ни одной меньше. А крутили колесо, пока последний не выедет наверх, даже если это крало у нас половину ночи отдыха. Потому на вороте нет другого отсчета, чем отсчет поднятых тележек с рудой. Когда один раб слабеет, остальные проклинают его, плюются, а если дотягиваются, то и пинают. Подгоняют. Порой сильнее, чем бич надсмотрщика. И так же делали и другие. А я… начал сердиться. На него, на этого проклятущего Молнию, но не на то, что он слабеет, а на то, что не плачет, не всхлипывает и не молит о милости. Что он настолько проклятуще горд. А потом – на остальных, что они ведут себя как стая бешеных псов. А в конце – на надсмотрщика, потому что он превратил нас в таких собак. А гнев верданно…

– Знаю, как это бывает. Словно боевой караван, что движется степью. Тяжело сдвинуть такой с места, но еще сложнее остановить.

Мужчина засмеялся коротко и сразу оборвал себя, будто смутившись.

– Да. Словно боевой караван. Я заорал на остальных, навалился на свою рукоять, толкнул. Надсмотрщик загоготал, отдал приказ, и остальные, один за другим, переставали толкать. В конце мы остались вдвоем, Поре и я. А он встал, уперся и начал толкать со мной вместе. Человек может вращать ворот и в одиночку, как может сам потянуть телегу, но как долго? Мы крутили его вдвоем четверть часа… может, немного больше, и с каждым оборотом из меня вытекала ненависть к этому коротышке. Я ненавидел всех остальных: владельца рудника, надзирателя, рабов, – но его все меньше. А Тивох вдруг разъярился и принялся хлестать кнутом куда попало. Бил и бил, пока не устал и не отошел. Не забил нас тогда насмерть, хотя наверняка хотел, но убить двух рабов за раз – такое не сошло бы ему с рук.

Кор’бен замолчал, всматриваясь в свои ладони, возможно, он снова был подле ворота, склонял выю и толкал изо всех сил, только бы не упасть. Кайлеан его не подгоняла. Вино оплетало язык цветочной сладостью, шумело в голове. Солнце неторопливо клонилось к земле, а небо румянилось, словно от стыда. Она почти позабыла, где она и что делает.

– Это не будет рассказ о начале прекрасной дружбы, девушка. – На этот раз Кор’бен долил им вина. – Мы не стали братьями по крови, ночью не плакались друг другу о грехах и обидах. Мне все еще не нравятся молнии, вытатуированные у него на груди. Но когда на следующий день на рудник приехал один из «домашних» и спросил, разбирается ли кто-то в лошадях, потому что нужно объездить нескольких трехлеток, Поре вызвался и, несмотря на исхлестанную спину, показал, что умеет. Я до сих пор не понимаю, как он смог это сделать.

– Кха-дар сказал бы, что это называется мо… тивация. Мотивация.

– Да. У него была мотивация. Он знал, что если вернется к вороту, то не проживет следующий день. А потом прислали за мной, потому что он сказал им, что как верданно я умею делать хорошие седла, а новым коням такие понадобятся. Это не было правдой… я знавал лучших шорников, но у меня тоже была мотивация. И кое-что я умел. Благодаря ему я остался в живых.

– А он – благодаря тебе.

– Да. Две собаки, которые не загрызли одна другую только потому, что цепь была коротка, спасли друг другу жизнь. Как бы назвал твой кха-дар это?

– Наверное, иронией.

– Ну так выпьем за это.

Они опорожнили кубки.

– На твоих щитах не будет никакой оковки?

– Усилю верхний и боковые края прутьями железного дерева. Должно хватить. У нас мало железа. Мало стали, мало всего. Хотя – нет, у нас достаточно цепей. Расковываем звенья и делаем из них наконечники стрел. Или завязываем цепь узлом, обливаем свинцом и получаем кистень. Свинца у нас вдоволь, потому что в здешних городах им часто крыли крыши. Но из свинца не сделаешь шлем, панцирь или меч.

– Вы ведь захватили немало оружия.

– Немало, – согласился он. – Так много, что теперь у нас уже одна кольчуга, шлем, меч или сабля на десяток людей. А раньше – были на сто. Богатеем. Кроме того, часть нашего оружия уходит на сторону. У нас есть союзники, и приходится делиться с ними.

Может, причиной было вино, а может – просто интуиция, однако девушка сразу вспомнила линию разделения, которую она заметила в шатре командования.

– Уваре Лев?

Кивок подтвердил ее подозрения:

– Лев и его Уавари Нахс. У него их более двух тысяч. Черные, словно ночь, высотой в семь футов – демоны, которых боятся все, даже Буйволы и камбехийская Пламенная Гвардия. Они были ценными рабами из-за их размеров и силы, но именно потому их и опасались. Говорили мне, что в Коноверине на плантациях нельзя было размещать их больше, чем по трое одновременно. Бьются короткими копьями с наконечниками в два фута, топорами и вомве, длинными, в пять футов, боевыми серпами. Я видел коня, перерубленного напополам одним ударом этого оружия. И собирают вокруг себя других с запада. Из черных племен.

– Зачем?

Он покачал головой.

– Ты задаешь неверный вопрос. Я говорил тебе, что много рабов – не с севера. Меекханцы многочисленней прочих, но примерно четвертая часть – это люди из-за западной границы. Взяты над Нве, с Бахийской равнины и других стран за этими горами. Имрели, Бахоне, Бус Каре… кто бы там упомнил их варварские названия. Большая часть их держится Уваре и его Уавари Нахс, потому что… потому что. Потому что, даже если их племена когда-то вели войны, все равно… Видишь, я за воротом больше всего ненавидел меекханцев – больше, чем этого проклятущего Молнию. Потому что мы происходили из одного уголка мира. Так оно действует. Кроме того, при Льве находится Королева Невольников, и если он правит страхом, она держит их сердца. Деменайя не участвует в советах и нечасто показывается, но если пришлет просьбу о ста бочках солонины – то получит их. Потому что иначе может приказать своим людям оставить нас и уйти.

В ней говорило вино.

– В таком случае, может, сказать им поцеловать в задницу всех демонов Мрака?

Кор’бен вздохнул.

– Кахель не хочет отказываться от Уваре и его воинов. Кроме Уавари Нахс у Льва есть еще несколько тысяч бойцов. Они хорошо сражаются, знают эту территорию, им известно, как выживать в лесу, какие растения можно есть…

– И когда следует уйти отсюда? – спросила она, глядя ему в глаза.

Он странно скривился, а руки его невольно обронили проклятие на ава’анахо.

– Да. И это тоже. Как он говорил на совете, через два месяца придет сезон дождей. Это словно… зима в Степях. Все тогда замирает: торговля, обработка земли, войны. Целый месяц ничего, кроме дождя. Низины к востоку от нас превратятся в заливные луга, реки расширятся вдвое. Я видел это много лет подряд. Армии стоят в городах, потому что здешние дороги едва возможно использовать для пешего пути. Конница или повозки взбили бы их в засасывающую все грязь. А если не найдешь сухого места, на тебя напустится одна из здешних болезней: тиф, горячка, красный понос. Умрешь с внутренностями наружу с той или другой стороны. А может – с обеих сразу.

Большую часть этого она уже слышала на совещании.

– И что вы собираетесь сделать?

Он ответил коротким «Ха!» и показал жестом: нахальная коза.

– Мне пришлось бы выпить еще пяток таких фляг, прежде чем ты сумеешь вытянуть из меня секреты, девушка. Я скажу тебе, чего мы не сделаем. Мы не пойдем, как желают некоторые, на запад. Уваре хочет, чтобы мы отправились в сторону Нве. Это река, текущая поперек континента, знаешь? Вроде бы велика настолько, что если бы Том была пони, то Нве пришлось бы родиться слоном. Течет через половину континента, а устье ее занимает Севендеаха… нери? Кажется, город называется именно так. С большим портом. Доберитесь до него, говорит Лев, а оттуда кораблями у вас будет дорога домой в три раза короче, чем из Белого Коноверина. Всего-то лишь тысяча пятьсот миль, что оно для вас, – вот как он говорит.

Лицо Фургонщика скривилось в гневной гримасе. Кайлеан почти физически ощутила его злость.

– Лжец и дурак, – продолжал он. – Мы не поведем столько народу на погибель в джунгли и равнины за этими взгорьями. К диким племенам, с которыми нам придется сражаться за воду и еду. Для его людей это кратчайший путь домой. Для нас – в могилу.

Да. Именно таких сведений и ждал Ласкольник. Конфликт между местными рабами и невольниками с севера – отчетлив. Черные рабы чувствовали запах своих родных стран в западных ветрах. Пока что держались меекханцев, но, если Кахель-сав-Кирху пожелает повести своих людей в другом направлении, не на запад, не распадется ли армия? И это имя, Деменайя, Королева Невольников? Нужно запомнить и передать. Кха-дар наверняка должен знать, что с ним сделать.

Она вспомнила и еще кое-то.

– А те… слоны?

– Что – слоны?

– Не боитесь их?

– Что, маленькая шпионка, не сдаешься? – Он взглянул на нее сердито, но ладони его показывали шутка, подшучиваю над тобой. – Боимся их не больше, чем конницу или пехоту. Много наших служили рядом с ними, когда корчевали джунгли, строили дороги, тянули грузы. Мы знаем их и знаем, как с ними сражаться.

Ей непросто было такое представить себе, но если уж он говорил…

Солнце коснулось горизонта и начало медленно опускаться ниже. Словно плавилось в пурпурную кляксу, окрашивая большую часть неба. Кор’бен Ольхевар увидел выражение лица Кайлеан, широко улыбнулся и совершенно не по-верданнски приобнял за плечи.

– Здешние закаты – это… Даже ав’анахо не хватит, чтобы их описать.

Багрянец разливался по всему небосклону. И под ним, по земле. Между кронами деревьев на вершине взгорья, по соседним холмам…

Везде на западе стаи птиц взлетали и начинали кружить.

Кузнец встал и, прикрывая глаза ладонью, вглядывался в западный горизонт. Кайлеан не нужно было и смотреть, Бердеф уже успел соединиться с ней, она чувствовала теперь запах. Дым. Огонь. Пылал немалый участок леса, вал пламени шириной в несколько миль шел в их сторону. Все выше и быстрее.

Глухой звук гонга разодрал воздух, словно великан добрался до жестяной крышки. Ему ответил другой, потом еще и еще – со всех сторон лагеря, а их звук нес ясный приказ.

Тревога! Тревога!!! К оружию!

Кайлеан уже все поняла и так, потому что сквозь треск пламени до нее донеслись другие звуки, которые она знала слишком хорошо. Лязг железа, далекие крики, звон тетивы.

На лагерь напали.

Из палаток выскакивали солдаты, уже с оружием в руках, кто-то выкрикивал приказы, кто-то еще приказывал отворять ворота.

– Беги. – Кор’бен подтолкнул ее в спину. – Беги к своим. Впрочем, нет, погоди.

Он исчез в палатке и вернулся через миг, подавая ей кусок красного шелка.

– Порвите на полоски и повяжите себе на шеи. Это знак, что вы – наши.

Лея уже летела верхом через лагерь, держа в руках вожжи Торина.

– Прыгай! Кха-дар зовет.

Кайлеан оказалась в седле мгновенно, но еще оглянулась и бросила на прощанье на Высоком Языке:

– Удачи в битве/танце железа, воин. Пусть Лааль/ Владычица Лошадей бережет тебя в тени за щитом своих ноздрей.

Кузнец улыбнулся и ответил:

– Благословенна пусть будет твоя дорога, приносящая добрые вести/девушка. Пусть стрелы твои дарят смерть/погибель нашим врагам.

Глава 17

Гентрелл скрипел зубами. Колено с утра стреляло сильнее, чем обычно, – знак, что грядет смена погоды. Но это все равно не улучшало настроения, хотя дождь – а лучше серьезная буря – был именно тем, чего все в городе ждали.

Приближался вечер, солнце превращало тень от замка в огромную простыню, покрывающую половину города, но для Третьей Крысы Империи не существовало чего-то такого, как свободное от обязанностей время. Вызов к императору застал его за омовением и содержал всего три слова: «Важное совещание. Немедленно».

Он вышел из своего жилища во влажной одежде и побежал к замку.

Но теперь – выругался, простреленный внезапной болью, и остановился, чтобы перевести дыхание, прекрасно понимая, что только что привлек внимание бдительных глаз, следящих за окрестностями. Менанер все сильнее напоминал осажденную крепость. Удвоили стражу у ворот, между зубцами башен раз за разом мелькали шлемы, новые ставни поблескивали стальной оковкой, а по «саду», что окружал замок, неторопливо прохаживались, тяжело дыша, собаки. Не слишком большие, не слишком опасные и очень шумные. Гентрелл знал, что большие и опасные нетерпеливо царапали дверки клеток, которые отворятся, если их товарищи поднимут шум.

Он сам подписывал документы, согласно которым финансировалось обучение этих зверюг. Они не только должны были находить, ловить и нейтрализовать пришельцев; их обучили, в отличие от большинства сторожевых псов, не бояться магии. Уже считалось доказанным, что животные реагируют на внезапное изменение Силы, подобно некоторым людям, регистрируя странные реакции обоняния, зрения, вкуса, чувствуя свербеж – и для большинства это было сигналом к бегству. Этих псов учили находить и указывать все места, где использовалась магия. После обучения животные могли локализовать каждого шпиона, использующего магию, сбивающую с толку, – например, прикрытого чарами невидимости, – любого, кого подсовывала им Нора.

Секреты их тренировки находились под клаузулой Синего Камня, то есть – переводя на нормальный язык – надлежало «убить каждого, кто спросит об этом».

Одно из животных сейчас подошло к Гентреллу, понюхало его и, помахивая коротким хвостом, вернулось на газон, к миске с водой.

Он прошел тест, а замок не угостил его стрелой.

Крыса помассировал колено и направился дальше.

Официально все эти средства защиты были приняты потому, что Менанер сделался временной резиденцией императора: толстые стены давали его величеству прохладу и отдых. А императору был необходим отдых после трудов в связи с войной, вызванной неблагодарными Фургонщиками, непокоем на востоке и вероятным падением Йавенира. Движение войск, дипломатические миссии, работа шпионов, создание новых и поддержание старых союзов – все это сгоняло сон с глаз первого среди меекханцев, и он мало спал, ел абы что и днями и ночами пытался сохранять спокойствие.

Гентрелл видел бумаги, касающиеся этих действий Норы. Крысы заботились, чтобы образ Крегана-бер-Арленса в глазах людей оставался незапятнанным. И контролировали слухи или обвинения, что распускали некоторые из членов Совета Первых, недовольные тем, что происходит нечто, о чем они не имеют понятия.

Ха. Если бы только они знали… Последние рапорты из Вендерладского болота говорили, что ночами там видят странных тварей. И это в Урочище, что вот уже сотни лет считалось неактивным! Анде Салурин, Вторая Крыса Норы, получил согласие от самого императора стянуть туда Пятьдесят Второй пехотный полк и в рамках «учений» начать отстраивать кольцо валов, которые остались от Сестер Войны. Несколько десятков миль земляных укреплений… у полка это займет месяц. Разве что Анде посчитает, что это слишком долго, и переведет туда еще пару подразделений. Но это означало бы, что Империя готовится к войне в самом своем сердце.

Кан-Овар наконец-то добрался до дверей дворца и провел ритуал омовения рук и лица, глотнул разведенного водой холодного вина. Все под присмотром дюжины слуг, трудящихся в коридорах, тех, чьи свободные одежды едва прикрывали стеганые доспехи и стилеты в ножнах. Остальное вооружение – мечи, щиты и топоры – висело на стенах под рукой.

Это его удивило. Бурый Ключник редко ставил своих людей под оружие таким непосредственным, бросающимся в глаза образом.

Дверь в парадный зал была приоткрыта, и стук молотков, что доносился из-за нее, звучал довольно угрожающе.

– Господин Люво как раз заканчивает свою установку. – Слуга, который вел шпиона, носил на лице маску холодного равнодушия, хотя глаза его говорили все, что он думал об «установках» Первой Крысы. – Прошу быть внимательным.

Гентрелл вздохнул. Его не было здесь лишь три дня, а Люво-асв-Нодарес уже успел довести до белого каления даже такую дисциплинированную банду, как личные слуги императора. Прекрасно.

Он почувствовал что-то вроде гордости.

Но, когда Крыса вошел внутрь, гордость улетучилась вместе с тихим стоном, едва он приложился больным коленом о стоящую напротив входа лавку.

Хаос, царивший в парадном зале, можно было сравнить только с полем битвы. Куски дерева, доски, жерди с торчащими из них гвоздями, ведра с разноцветными красками и тряпки лежали на полу вокруг Безумия, а сам барельеф выглядел так, словно несколько пьяных маляров падали на него и катались там, оставляя цветные полосы. К тому же на нем разместили десятки, нет, сотни мелких фигурок, среди которых шпион с удивлением распознавал глиняные и оловянные статуэтки солдат, лошадей, животных, игрушечные повозки, дома, мосты…

Святейший символ империи превратили в большую игрушку.

Несколько слуг, вооруженных странными палками вроде маленьких грабель на длинных рукоятях, стояли вокруг с лицами, на которых было написано, что ничего в жизни они не жаждали больше, чем оказаться подальше отсюда.

И он не удивлялся.

«Император его убьет, – эта мысль первой появилась в голове Гентрелла, едва только стихла боль в колене. – А потом прикажет распустить Нору. Как он посмел…»

– Ну наконец-то и ты. – Голос Крегана-бер-Арленса раздался откуда-то сверху. – Я уж думал, что придется посылать за тобой носилки.

Третья Крыса поднял голову. Под потолком – а комната была в двадцать футов высотой – шел помост шириной в несколько ярдов, с балюстрадой и местом для маленького столика. Сверху на него смотрели император, Сука и Люво-асв-Нодарес, который выглядел словно кошак, объевшийся сметаной по самые усы.

Гентрелл прищурился, кривясь. Лестница, идущая наверх, обещала его колену еще одну порцию страданий, но император смотрел с таким выражением, что было понятно: ждет только предлога. В воздухе висел привкус злой иронии.

Крыса влез наверх. Сорок уколов боли, прошившие его колено, когда он поднимался по ступеням, заставили покрыться потом его лицо. К счастью, он мог все свалить на жару под потолком.

– Уф-ф. Душно тут, ваше величество.

– Привыкнешь. Как и я. Жду рапорт о верданно и сахрендеях. Это позволит нам дополнить карту. – Палец императора указал вниз. – Говори.

Проклятие, ради этого его вынули из купели? Гентрелл глянул на Безумие Эмбрела. С этой высоты цветные полосы и мазки выглядели иначе. Менее хаотично. Барельеф превратился в гигантскую стратегическую карту, на которой фиолетовой краской изобразили – причем очень точно – границы провинций, синей – реки и озера, а красной – важнейшие города. Фигурки солдат и лошадей разместили (и в этом он тоже был уверен) в местах важнейших гарнизонов. Северная часть Великих степей отделялась от остальных цепочкой повозок, что начинались у подножья Олекадов и бежали вдоль Амерты до самой Ламбийской возвышенности, обозначенной на северо-восточной части Безумия.

– Ну?

– Простите, ваше величество. Речь о землях, заселенных сахрендеями?

– Да. Ты должен был выяснить.

– Мне жаль, но точных границ в Степях узнать не удалось. Там расстояние указывается в днях дороги, а это довольно свободная мера.

– Я не прошу от тебя точности наших картографов, мне достаточно будет и приблизительной, в шаг коня.

Один из служащих вынул из стоящего на земле ящика оловянную лошадку высотой в несколько дюймов и гордо продемонстрировал.

– Хорошо. Начинайте расставлять. От места, где Ласса впадает в Амерту, сначала на восток. – На основании его указаний на карте росла граница из стоящих одна за другой лошадок. – Теперь на юго-восток, чуть дальше… еще три лошадки, и снова на восток. До самого конца. Хорошо.

Кан-Овар обернулся к императору.

– Сахрендеи занимают примерно в два раза больше земель, чем верданно, но они малочисленней. Их объединяют в союз те, кого называют Спасенными Детьми. Это деликатное дело, но, пока все они чувствуют угрозу с юга, разойтись они не должны.

Сука вздохнула и махнула веером. Проклятие, женщинам хорошо, а ему – никак не помахать куском расписного шелка, растянутого на деревянной рамке.

– И насколько деликатно это дело?

– Спасенные Дети, которых еще зовут Призрачными Волками, ездят верхом. И все больше молодежи Фургонщиков берет с них пример. Там рождается новый культ… а скорее, новая интерпретация культа старого, согласно которому Лааль Сероволосая выбрала Кей’лу Калевенх, чтобы освободить верданно от клятвы и показать новый путь. Чтобы посадить их на спины лошадей – скажем прямо. Это должно обрадовать наших жрецов Лааль, поскольку их до сих пор раздражали эти фургонщиковы странности.

– Хватит, – махнул рукой император. – Мне нет дела до фанаберий жрецов. Каков риск конфликта между верданно и сахрендеями на текущий момент?

– Никакого, ваше величество. Это скорее сопротивление… традиции. Но среди верданно многие командиры понимают важность собственной конницы. Призрачные Волки могут стать осью, становым хребтом кавалерии Фургонщиков, но они не ударят по своим приемным родителям. Да и многие из них считают себя скорее сахрендеями и сражаются на их южной границе, поддерживаемые лагерями и колесницами Фургонщиков. Нет. Не будет никакого конфликта. Но и у самого Аманева Красного существует проблема, поскольку на его землю все сильнее напирают верные Йавениру племена. Как я и говорил, тамошние границы текучи, и порой достаточно нескольких дней, чтобы они передвинулись на много миль. Кроме того, хотя эта весть не подтверждена, якобы сахрендеи в битве у брода через Лассу потеряли большинство своих племенных духов. Те не вернулись в резные столбы, а их присутствие всегда было частью тамошних племен. Столько мы знаем из рапортов наших людей, ваше величество.

– Как раз об этом бы я не особо переживал. Чем меньше валандающихся по миру духов, тем лучше. Но ослабление сахрендеев нынче нам не на руку.

Некоторое время император задумчиво постукивал пальцами по балюстраде, а взгляд его блуждал по восточной части карты.

– Добавьте четыре, нет, пять красных на границе сахрендеев и се-кохландийцев.

Несколько раскрашенных в красный цвет лошадок направилось в атаку на ряд оловянных собратьев.

– Люво.

– Да, господин.

– У нас есть какие-то чаарданы подле Совиненна Дирниха?

– Готовятся к перегону скотины Фургонщиков по его земле. Сейчас их там примерно тысяча.

Границы земель взбунтовавшегося Сына Войны, примерно четвертая часть Степей, видных на карте, обозначал ряд лошадок, которые были едва тронуты по спинам красной краской. Гентрелл начинал понимать код. Дирниха не считали союзником настолько же верным, как Фургонщиков. Потому главную границу Меекхана, Амерту, все еще охраняли стройные ряды оловянной конницы.