Текст книги "Потерпевшие кораблекрушение (сб.) ил. И.Пчелко"

Автор книги: Роберт Льюис Стивенсон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

X
Команда судна исчезает

Выйдя на улицу, я столкнулся со среднего роста господином, тем самым, который так неожиданно выступил в качестве третьего покупателя брига «Летящий по ветру» и затем также неожиданно отступился.

– Поздравляю вас, мистер Додд, – сказал он, – вы геройски отстояли свое дело!

– Ну, мне не за что вас благодарить, вы немало и больно для нас подняли цену брига!

– О, это было временное безумие, – сказал он, – и я благодарю Всевышнего за то, что остался свободным человеком. Вам сюда, мистер Додд? Я пройдусь с вами. Такому старому хрену, как я, приятно видеть энергичную молодежь; в свое время я тоже проделывал штуки в этом самом городе, когда он был поменьше, а я помоложе. Да, я знаю вас, мистер Додд, в лицо. Я, можно сказать, знаю вас очень хорошо, вас и вашу свиту, ребят в шотландских юбках, э? Простите. Но у меня есть домишко на берегу Сауселито. Я буду рад видеть вас там каждое воскресенье – без ребят в шотландских юбках – и предложить вам бутылку вина и наилучшую в Штатах коллекцию о полярных путешествиях. Моя фамилия Морган – судья Морган – валлиец, сорок девятого года.

– О, если вы пионер, – воскликнул я, – идемте ко мне, я снабжу вас топором.

– Топоры вам самому понадобятся, сдается мне, – возразил он, бросив на меня быстрый взгляд. – Если у вас нет частных сведений, то вам придется превратить судно в обломки прежде, чем вы найдете этот… опиум, не так ли?

– Во всяком случае, выбор у нас невелик: или на этом бриге есть опиум, или мы с товарищем здорово влетели! Но только мы не имеем никаких частных сведений на этот счет и действовали, руководствуясь исключительно наблюдениями!

– Хм! Смею сказать, что это, так сказать, мое ремесло! А какого вы мнения об этом вашем конкуренте, Беллерсе?

– Право, я о нем чрезвычайно мало думал, мне кажется, что сам по себе этот человек совершенно ничего не значит!

– Что же касается меня, то я до сих пор не могу понять, кому могло прийти в голову поручить столь серьезное дело, как покупка брига, этому человеку. Ему нельзя доверить ни одного гроша. Я знаю его, и он знает меня, так как не раз имел со мною дело в суде. Это – совершенно пропащий человек, самый жалкий, самый мерзкий мошенник, какого я знаю, и поэтому я почти уверен, что обратившийся к его помощи человек – нездешний, наверняка приезжий, да к тому же издалека.

– Уж не капитан ли Трент?

– Нет, это немыслимо. Откуда у него могут найтись такие деньги, чтобы купить корабль. Тем более после того, как он потратил, вероятно, весьма значительную сумму на покупку опиума в Китае?! Во всяком случае, тут кроется какая-то тайна, и если хотите послушать моего доброго совета, отправляйтесь немедленно на остров Мидуэй. Дело ваше, очевидно, денежное, а мистер Беллерс и компания – не такие люди, чтобы останавливаться на полпути!

С этим прощальным советом мистер Морган пожал мне руку и пошел своей дорогой, а я направился в вестибюль «Западного отеля», на ступенях которого мы закончили наш разговор. Служащие отеля хорошо меня знали, и, когда я объяснил, что должен дождаться Пинкертона, после чего мы здесь позавтракаем, меня пригласили присесть в офисе. Там, в уединенном уголке, я начал было приходить в себя после всех этих волнений, но вдруг в комнату влетел и, перекинувшись несколькими словами с клерком, кинулся к телефону не кто иной, как сам мистер Беллерс. Можете осуждать меня, но я не устоял перед искушением и, потихоньку приблизившись, сел за самой его спиной. Может быть, некоторым извинением послужит тот факт, что я вообще любил подслушивать разговоры по телефону людей, совершенно мне незнакомых, – просто для удовольствия. Трудно представить что-нибудь более смешное и нелепое, чем подобного рода односторонняя беседа.

– Центральная, – сказал Беллерс, – двадцать два сорок один и пятьсот восемьдесят четыре-бе. Кто говорит?.. Хорошо… Мистер Беллерс. Тот телефон был испорчен… Да, около трех минут… да… да… К сожалению, за сумму, вами названную… Нет… у меня не было полномочий… Не более и не менее… Полагаю, что так… О! Пинкертон, контора в квартале Монтана… Да… да… Хорошо, сэр. Как вам угодно, сэр…

Беллерс повернулся, собираясь уходить, но вдруг заметил меня, отшатнулся и поднял руки, словно опасаясь пощечины.

– Как! Это вы? – вскричал он, а потом, несколько оправившись, добавил: – Компаньон мистера Пинкертона, если не ошибаюсь? Рад вас видеть, сэр, и спешу поздравить с вашим недавним успехом.

Угодливо поклонившись мне, пройдоха-адвокат ушел. Тут мне в голову пришла сумасшедшая мысль. Я не сомневался, что Беллерс разговаривал со своим клиентом. Подслушав, я узнал номер его телефона, хотя и не знал имени. Неудивительно поэтому, что я решил, что, если позвонить по этому номеру немедленно, к телефону, скорее всего, подойдет он сам. Так почему бы мне, хотя бы заочно, не познакомиться с этим таинственным человеком и не получить за свои деньги хоть какое-нибудь удовольствие? Я снял трубку.

– Центральная, – сказал я. – Дайте двадцать два сорок один пятьсот восемьдесят четыре-бе.

Телефонистка повторила номер, затем наступило молчание, а затем у меня в ухе прозвучал негромкий голос, несомненно, принадлежащий англичанину и человеку образованному:

– Это опять вы, Беллерс? Повторяю вам: бесполезно. Это вы, мистер Беллерс?.. Кто это?

– Я просто хочу задать один вопрос, – сказал я вежливо. – Зачем вам понадобилось покупать «Летящий по ветру»?

Ответа не последовало. В трубке раздавалось легкое жужжание – это говорили все другие абоненты города Сан-Франциско, – но номер 22–41 молчал. Я еще два раза повторил свой вопрос. Но голос таинственного англичанина так больше и не раздался. Так, значит, он испугался моего бесцеремонного вопроса? Мне это показалось подозрительным: легко пугаются только те, у кого совесть нечиста. Я взял телефонную книгу и отыскал этот номер: «22–41, миссис Кин, ул. Миссии, дом 942». Этим, если только я не собирался ехать туда, чтобы лично повторить заданный по телефону вопрос, мне приходилось удовольствоваться.

Однако, когда я снова сел на стул в дальнем углу офиса отеля, я почувствовал, что наше предприятие таит в себе элемент какой-то неопределенности, таинственности, даже опасности. Теперь перед моим умственным взором, помимо картины выброшенного на мель брига, над которым кружат чайки, и капитана Трента, вытирающего побагровевший лоб носовым платком, возник еще образ человека, прижимающего к уху телефонную трубку и внезапно бледнеющего как полотно, когда в этой трубке раздается простой и, казалось бы, невинный вопрос.

От этих размышлений меня отвлек бой часов. С тех пор как Пинкертон ушел за деньгами, прошел час и двадцать минут. Он опаздывал уже на двадцать минут – я хорошо знал, как быстро он умеет совершать сделки, – я не раз восхищался его невероятной пунктуальностью, и нынешнее его опоздание говорило мне очень о многом. Двадцать минут медленно превратились в час. Час сменился вторым, а я все еще сидел в своем уголке или выходил в вестибюль и принимался мерить шагами мраморный пол, испытывая жгучую тревогу и раскаяние. Время обеда почти прошло, когда я вдруг вспомнил, что с самого утра ничего не ел. Есть мне не хотелось, но впереди предстояло много дел, и я должен был сохранять свои силы хотя бы для того, чтобы с большим мужеством перенести дурные известия, которые меня, вероятно, ожидали. И вот, попросив портье передать Пинкертону, что он найдет меня в ресторане, я сел за столик и заказал суп, устриц и бутылку шампанского.

Вскоре появился мой друг. Он был очень бледен и выглядел постаревшим. Он заказал себе чаю, заметив, что самая мысль о еде ему противна.

– Ничего не вышло? – спросил я, совершенно упав духом.

– Нет, – возразил он, – я собрал все полностью, Лауден; все полностью собрал. Но больше мне не удалось бы достать ни цента во всем Сан-Франциско. Никто не одобряет наше дело, а Лонгхерст даже повернулся ко мне спиной. Если через девяносто дней судно и груз не будут на месте, если затраченные деньги не вернутся, то мы окончательно разорены и прогорели, так что никто не согласится открыть нам кредита, и тогда все безвозвратно пропало! – сказал Джим.

– Лауден, говорю же тебе, что мне пришлось кровью платить за эти деньги! – мрачно продолжил Пинкертон. – И срок… ужасно… всего девяносто дней. Мне не удалось выпросить ни одного лишнего дня, ни единого! Если мы будем продолжать это дело, Лауден, ехать придется тебе – и работать так, чтобы пух и перья летели. А я останусь здесь. Я должен остаться, чтобы распутывать дела в Сан-Франциско. Если бы ты знал, как мне хочется поехать самому! Я бы показал этим лентяям матросам, что такое работа. Я бы обшарил этот корабль из конца в конец, прежде чем они успели бы влезть на палубу! Но ведь ты приложишь все усилия, Лауден! Я полагаюсь на тебя. Как только вы отплывете, ты должен сделать своим девизом слово «скорей». Этот корабль с сокровищами на борту должен быть здесь до истечения трех месяцев, помни это хорошенько. Иначе мы банкроты!

– Я сделаю все, что смогу, Джим. Я буду работать круглые сутки, – сказал я. – Тебя в это дело втянул я, и либо я тебя выручу, либо покончу с собой. Но почему ты говоришь «если мы будем продолжать это дело»? Или у нас есть какой-то выбор?

– Сейчас объясню, – сказал Джим. – Не думай, что я раскаиваюсь в нашей сделке. Пожалуйста, ни в чем себя не вини. Ты проявил замечательный и здравый деловой инстинкт. Я ведь всегда говорил, что он у тебя есть, и вот он прорвался наружу. Совершенно очевидно, что этот мерзкий сутяга был отлично осведомлен о положении вещей, а он так и рвался еще повысить цену. Нет, мы, несомненно, можем рассчитывать на прибыль. Беда в другом – я надавал векселей на девяносто дней и истощил весь наш кредит: я обегал весь город, занимая, выпрашивая и подмазывая, чтобы занять. Ей-богу! – вскричал он с неожиданным взрывом самодовольства. – Кроме меня, во всем Фриско никто не сумел бы занять эти последние десять тысяч! И еще одно: я надеялся, что ты сможешь продать опиум там же, на островах – это гораздо безопаснее и выгоднее, – но трехмесячный срок связывает нас по рукам и ногам, тебе придется немедленно плыть в Гонолулу и добираться сюда на пароходе. Правда, я постараюсь что-нибудь подготовить для тебя там. Я свяжусь с человеком, который занимается подобными делами. Выглядывай его, как только доберешься до островов: весьма возможно, что он встретит тебя еще в море, в вельботе или на катере, и привезет тебе деньги прямо на шхуну.

Из этого видно, насколько загрубела моя совесть за время моего пребывания в Сан-Франциско: хотя на карту были поставлены все наши деньги, я все же не должен был давать согласия, которое делало меня контрабандистом, и, что еще хуже, контрабандистом, ввозящим опиум. Однако я дал свое согласие, даже ни разу не возразив, даже глазом не моргнув.

– А вдруг, – сказал я, – а вдруг этот опиум так хорошо спрятан, что я не смогу его найти?

– Тогда ты останешься там, пока весь бриг не превратится в щепки, а потом расколешь каждую щепочку своим перочинным ножом! – вскричал Пинкертон. – Опиум там, мы знаем это, и его надо найти. Но это лишь одна из открывающихся нам возможностей, хотя, как я уже говорил, я принял все меры, чтобы претворить этот план в жизнь. Да, не успев еще занять ни цента и обдумывая второй вариант, я начал с того, что зафрахтовал шхуну. Это «Нора Крейн». Водоизмещение шестьдесят четыре тонны. Но для нас этого достаточно, потому что рис испорчен, а она самое быстроходное судно своего класса во всем Сан-Франциско. Я внес аванс двести долларов и обязался выплачивать триста долларов ежемесячно, получив ее в свое полное распоряжение. Жалованье и провизия обойдутся, предположим, еще в четыреста долларов. Это же капля в море. Капитан начал готовить ее к плаванию два часа назад, и тогда же Джон Смит получил заказ на поставку продовольствия. Вот это я называю делать дело!

– Да, конечно, – сказал я. – Но в чем же состоит другой вариант?

– А вот в чем, – сказал Джим. – Ты согласен, что Беллерс собирался торговаться и дальше?

Я увидел, к чему он клонит.

– Да. Ну и что? – спросил я. – Это и есть твой вариант?

– Именно так, Лауден Додд, – подтвердил Джим. – Если Беллерс и его клиент захотят дать мне отступного, я готов заключить с ними сделку.

Теперь только меня, как молния, осветила мысль, что я своей глупой выходкой запугал нашего неведомого соперника и таким образом испортил все дело. Внутренне сознавая свою вину, я ни единым словом не обмолвился Пинкертону ни о своей встрече с Беллерсом, ни о своей глупой шалости у телефона.

– Очевидно, что сумма в пятьдесят тысяч долларов была назначена Беллерсу с самого начала, – согласился я, – но мы не можем знать, была ли эта цифра упомянута в качестве средней суммы или как последняя крайняя цифра, выше которой уже нельзя идти!

– Я убежден, что Беллерс пошел бы и до шестидесяти, но даже если я и ошибаюсь, то готов уступить ему «Летящий по ветру» даже за те же пятьдесят тысяч: я не вижу ничего дурного, если мы даже немного потеряем!

– Неужели мы настолько запутались, Джим? – воскликнул я.

– Да, мы зарвались, Лауден, – ответил он. – Ведь эти пятьдесят тысяч долларов, когда мы расплатимся по векселям, обойдутся нам в семьдесят. Нам придется выплачивать долг из расчета десяти процентов в месяц. Меньшей цифры я не мог добиться, да и никто не смог бы. И так это было чудом, Лауден. Я просто сам собой любовался. Эх, если бы нам дали четыре месяца! А ты знаешь, Лауден, мы все-таки можем добиться своего. С твоей энергией, с твоим обаянием ты сможешь управиться на шхуне, как управлялся на наших пикниках. И нам может повезти. А в этом случае – какая блестящая будет операция! Какая реклама! Какие воспоминания до конца нашей жизни! Однако, – перебил он сам себя, – сперва надо попробовать менее рискованный вариант. Пошли к этому крючкотвору!

Даже после всех этих слов я не решился сознаться Джиму, что адрес нанимателя мне известен и, чтобы избежать расспросов, согласился, что действительно удобнее будет вести переговоры через посредство Беллерса. К стыду своему, я решил, что уже упустил благоприятный момент, и теперь мне придется объяснять не только, как этот адрес стал мне известен, но и почему я не сказал об этом раньше. Я, однако, утешил себя мыслью, что, обращаясь к Беллерсу для переговоров с его клиентом, мы будем действовать, как принято. А самое главное, я с тревогой подозревал, что мы все равно уже опоздали и что тот человек, который был нам нужен, покинул Сан-Франциско те же два часа назад. Но и тут я постыдно промолчал. Позвонив по телефону Беллерсу, чтобы убедиться, что он у себя, мы отправились в его контору…

Бесконечные улицы американских городов переходят одна в другую в прихотливом смешении богатства и нужды – под одним и тем же названием улица тянется между гигантскими складами, между воровскими притонами и дешевыми кабаками, между газонами и живыми изгородями роскошных особняков. В Сан-Франциско крутые холмы и бесчисленные морские заливчики еще больше усиливают такие контрасты. Улица, по которой мы шли, начиналась неподалеку от кладбища Пустынной горы, затем она некоторое время вилась по ветреным олимпийским выгонам Ноб-Хилла, а вернее, тянулась вдоль его границы, потом она решительно нырнула в лабиринт крохотных домиков, весьма развязно выкрашенных и предлагавших наблюдательному взгляду следующую многозначительную особенность: на огромных медных дощечках, украшавших миниатюрные и пестрые двери, значились только женские имена без фамилий – Нора, или Лили, или Флоренс. Оттуда улица заглядывала в Китайский квартал, где под ней, несомненно, прятались тайные курильни опиума, а кварталы вокруг напоминали кроличьи садки – столько там было дверей, проходов и крытых галерей. Затем, приобщившись к элегантной жизни на перекрестке Кирни, она пробиралась между складами и матросскими ночлежками к набережной и месту обитания городских отбросов. И вот там-то, где улица окончательно стала угрюмой и пустынной, где ее тишина нарушалась лишь грохотом ломовых подвод, мы нашли искомый дом, претендовавший на опрятность и снабженный наружным деревенским крыльцом. К столбу была прибита черная дощечка с золоченой надписью «Генри Беллерс, юрист. Часы приема с 9 до 18». Поднявшись по ступенькам, мы оказались перед открытой дверью, ведущей в галерею. На двери была надпись «Мистер Беллерс принимает». Но в комнате, куда вела эта дверь, никого не было.

Мы вошли, стали покашливать, постукивать тросточками – словом, давали знать о нашем присутствии. В комнате, довольно большой и светлой, не было, кроме конторки и конторского высокого табурета, решительно никакой мебели, ни стула, ни скамьи. Господин поверенный в делах, как видно, имел привычку сидеть сам за конторкой, а господ клиентов заставлял стоять перед собой во все время консультаций.

Наконец, по прошествии нескольких минут, хозяин квартиры боязливо появился из-за красной занавески, отделявшей следующую комнату от той, где мы находились, – появился с таким видом, будто опасался, что мы явились поколотить его. Но затем, узнав своих посетителей, разразился целым потоком любезностей, перебежал в смежную комнату за стульями и положительно не знал, как нас ублажить: суетился, вертелся, раскланивался и расшаркивался без всякой надобности. Выждав, когда этот нервный пароксизм любезности немного пройдет и поверенный начнет мало-помалу успокаиваться, мы приступили к делу. Маленький гаденький человечек сначала замялся и не знал, что сказать.

– Видите ли, – начал Пинкертон, – я приобрел этот бриг и знаю, что не прогадал, хотя и приобрел его за сумму, никак не отвечающую видимой стоимости груза.

– А теперь вы передумали и готовы отказаться от своей сделки? Я так и предполагал, – ответил Беллерс. – Мой клиент, не скрою от вас, был крайне недоволен, что я зашел так далеко, мистер Пинкертон. Мы с вами оба слишком разгорячились. Дух соперничества, так сказать. Но я буду с вами совершенно откровенен – я знаю, когда имею дело с людьми благородными, – я почти уверен, что мой клиент, если вы предоставите это дело мне, перекупит у вас бриг, и тогда вы потеряете… – он впился в нас буравящим взглядом, – Нет, вы ничего не потеряете.

И тут Пинкертон изумил меня.

– Не об этом речь, – сказал он. – Я купил бриг. Я знаю, что на нем ценный груз. Я не собираюсь с ним расставаться. Но я не прочь получить кое-какие указания, которые позволили бы мне избежать ненужных расходов, и за них я готов заплатить наличными… Вы же должны решить, буду ли я иметь дело с вами или прямо с вашим клиентом. Если вы готовы сообщить мне эти факты, то называйте вашу цифру. Но еще одно, – добавил Джим, погрозив пальцем, – когда я говорю «наличные», я имею в виду векселя, подлежащие оплате по возвращении корабля и при условии, что сведения окажутся верными. Котов в мешке я не покупаю!

Пока Пинкертон говорил, я видел, как лицо маленького человечка вдруг прояснилось, глазки заискрились и забегали, затем при последнем, добавочном разъяснении разом потухли.

– Мне, собственно говоря, известно об этом бриге не больше, чем вам! – начал он. – Я знаю только, что мне приказано было купить его, и я пытался это сделать, но не смог, вот и все!

– Прекрасно, в таком случае сообщите мне только фамилию и адрес вашего доверителя, и затем мы простимся!

– Собственно говоря, я не считаю себя вправе сообщать кому бы то ни было имя моего клиента, – начал было несколько уклончиво Беллерс, – но, если вы желаете, переговорю с ним от вашего имени по телефону!

– Нет уж, благодарю вас! Вы не передумаете насчет адреса, верно? А если мы предложим за эту услугу доллар, быть может, вы смените мнение?

– Господин Пинкертон! – воскликнул оскорбленный поверенный. Я и сам подумал, что Джим зашел слишком далеко, но мой приятель ничуть не смутился, очевидно, он лучше меня знал, с кем имеет дело.

– А, вы в данный момент не нуждаетесь в долларе! Прекрасно, в таком случае я назначу вам сразу наибольшую сумму, какую могу предложить за это…

– Брось это, Джим, – прервал я его, возмущенный этой грязной торговлей, – я знаю адрес: улица Миссии, дом девятьсот двадцать четыре!

Не знаю, кто из них, Джим или Беллерс, был более поражен моими словами.

– Что же ты сразу не сказал мне этого?! – воскликнул Пинкертон.

– Да ведь ты же не спрашивал меня! – отвечал я, краснея под его взглядом.

– Раз уж адрес мистера Диксона вам известен, – вмешался поверенный, – то полагаю, что мои услуги вам более не нужны!

Маленький человечек откланялся, и мы вышли одновременно с ним в другую дверь. У меня душа уходила в пятки при мысли, что Пинкертон вот-вот спросит, откуда я узнал адрес. Да, я готов был уже со слезами признаться ему во всем, но он не спросил, и я смолчал.

Очутившись на улице, мы вскочили в первый попавшийся извозчичий экипаж и погнали во всю прыть на улицу Миссии.

– Надо успеть застать этого господина: нельзя терять ни минуты! – говорил Джим. При этом я ожидал, что он спросит меня, как я узнал этот адрес, но он снова не спросил, говоря о другом.

– Отчего ты не спрашиваешь меня, как мне стал известен адрес нашего соперника? – проговорил я наконец, не выдержав долее своей внутренней пытки.

– Нет, а как это вышло?.. – сказал он скороговоркой, и как бы сам робея и конфузясь своего вопроса. – Я очень желал бы знать!

– Лучше не спрашивай меня об этом!

– Хорошо, хорошо! – поспешил согласиться Пинкертон. – Я вполне уверен, что ты поступил именно так, как следовало! Больше ни слова об этом!

Я дал бы Бог знает что, чтобы вернуть мои последние слова и заставить Джима вынудить меня признаться, но пролетка наша остановилась у дверей дома девятьсот двадцать четыре, и, позвонив, мы осведомились о мистере Диксоне.

Хозяйка, славная старушка, нам почти сочувствовала.

– Мистер Диксон? Он уехал.

– Куда?

– Не могу вам сказать, – ответила она. – Он прежде никогда у меня не останавливался.

– А куда он адресовал свой багаж, сударыня? – спросил Пинкертон.

– У него не было багажа. Он приехал вчера вечером, а сегодня уехал, и был у него только небольшой саквояж.

– Когда он уехал? – спросил я.

– Часов в двенадцать, – ответила хозяйка. – Кто-то позвонил ему по телефону и, наверное, сообщил что-то важное. Ведь он тут же уехал, хоть и за комнату было заплачено на неделю вперед. И вид у него был очень расстроенный. Наверное, кто-нибудь умер.

У меня упало сердце. Пожалуй, причиной его поспешного отъезда действительно была моя идиотская шутка. И опять я спросил себя, почему она могла на него так подействовать, и снова погрузился в водоворот самых невероятных предположений.

Очнувшись от своих мыслей, я услышал, как Пинкертон спрашивает хозяйку:

– А каков он был с виду, сударыня?

– Такой бритый, – ответила хозяйка и никаких дальнейших примет о нем не могла сообщить.

Простившись с хозяйкой, мы заехали в ближайшую аптеку и оттуда по телефону спросили, какое судно самым первым пристанет к Гонолулу. Нам отвечали, что «Город Пекин», вышедший сегодня в час тридцать пополудни из Сан-Франциско.

– Ясно, как день, что этот мистер Диксон сел на это судно и намеревается опередить нас на острове Мидуэй. Я готов прозакладывать все, даже собственный сюртук! – заметил мой приятель.

Я лично не был в этом так уж уверен и предложил справиться о списке пассажиров «Города Пекина».

– Диксон – фамилия слишком распространенная, – возразил Джим. – А, кроме того, он, наверное, записался под вымышленным именем.

И тут меня словно озарило. Перед моими глазами возникла улица, на которой жил Беллерс, – когда мы шли туда, я был слишком занят другими мыслями, чтобы обращать внимание на окружающее. Но теперь я как будто снова увидел грязную мостовую, тяжело нагруженные подводы, путаницу телеграфных проводов, китайчонка с корзиной на голове и, у самого угла, – бакалейную лавку, на вывеске которой огромными золотыми буквами сияла фамилия «Диксон».

– Ты прав, – сказал я, – он наверняка так и поступит. Да и вообще это не его фамилия. Я убежден, что он заимствовал ее с вывески бакалейщика напротив конторы Беллерса.

– Возможно, – рассеянно ответил Джим и продолжал стоять, хмуря брови.

– Ну, что будем делать дальше? – спросил я.

– С одной стороны, надо бы поторопить подготовку нашей шхуны, – ответил он, – но не знаю, удастся ли это. Я уже звонил капитану, чтобы он не терял времени даром, и, судя по его ответу, у него работа кипит вовсю. Знаешь что, Лауден? Попробуем взяться за Трента. Он в этом как-то замешан. Да и не как-то, а больше всех. Даже если он не может перекупить у нас бриг, он может объяснить нам, в чем дело.

– Согласен, – сказал я. – Как нам его разыскать?

– Через английское консульство, конечно, – ответил Джим. – И это еще одна причина, почему следует начать с него. Шхуной мы можем заняться и вечером, но консульство вечером будет закрыто.

В консульстве мы узнали, что капитан Трент остановился в «Уайт-Чир-Хаусе». Мы покатили в эту большую и неаристократическую гостиницу и обратились к рослому клерку, который жевал зубочистку, устремив взгляд вперед.

– Капитан Джекоб Трент?

– Уехал, – сказал клерк.

– Куда уехал? – спросил Пинкертон.

– Кто его знает! – сказал клерк.

– Когда уехал? – спросил я.

– Не знаю, – сказал клерк и с простотой монарха показал нам свою широкую спину.

Боюсь и представить себе, что могло бы случиться дальше, так как возбуждение Пинкертона росло и теперь достигло опасной степени, но вмешательство второго клерка избавило нас от крайних мер.

– А, мистер Додд! – воскликнул он, подбегая к нам. – Рад вас видеть, сэр! Не могу ли быть чем-нибудь полезен вам?

Добрые дела вознаграждаются. Это был молодой человек, восхищенный слух которого я тешил романсом «Перед самой битвой, мама» на одном из еженедельных пикников; и вот, в тяжелую минуту моей жизни, он явился на помощь.

– Капитан Трент с разбившегося судна? О да, мистер Додд, он уехал около двенадцати, он и еще один матрос. Канака уехал раньше, я знаю это, я отправлял его сундук. Капитан Трент? Я справлюсь, мистер Додд. Да, они все были здесь. Вот их имена в списке, не угодно ли вам просмотреть, пока я сбегаю узнать насчет багажа?

Я потянул к себе книгу и смотрел на четыре имени, написанные одной и той же рукой довольно крупным и довольно плохим почерком: Трент, Броун, Гэрди и Джоз Амалу.

– Пинкертон, – сказал я неожиданно, – у вас нет с собой того номера «Западной газеты»?

– Всегда при мне, – сказал Пинкертон, доставая листок.

Я обратился к отчету о кораблекрушении.

– Здесь есть еще одна фамилия, – сказал я. – «Элиас Годдедааль, помощник». Почему мы больше ничего не слышали об Элиасе Годдедаале?

– Правильно, – сказал Джим. – Его ведь не было с остальными, когда ты видел их в кафе?

– По-моему, нет, – ответил я. – Их было только четверо, и никто из них не был похож на помощника.

В эту минуту вернулся мой клерк со справкой.

– Капитан сам нанял какой-то фургон, – сообщил он, – и вместе с одним из матросов погрузил на него три сундучка и большой саквояж. Наш швейцар помогал им, но фургоном они правили сами. Швейцар думает, что они поехали в приморский район. Это было около часу дня.

– Они могли еще успеть на «Город Пекин», – заметил Джим.

– Сколько их у вас останавливалось? – спросил я.

– Трое, сэр, и еще гаваец, – ответил портье. – Второй матрос тоже уехал, но я не знаю, когда и как.

– А мистер Годдедааль, помощник, здесь не проживал? – спросил я.

– Нет, мистер Додд, только эти четверо, – ответил портье.

– И вы о нем ничего не слышали?

– Нет. А почему вы их разыскиваете, мистер Додд? – осведомился портье.

– Мы с моим другом купили их корабль, – объяснил я, – и хотели выяснить кое-какие подробности. Крайне неприятно, что мы никого не нашли.

К этому времени вокруг нас собралось несколько любопытных – сенсационный аукцион еще не был забыт. И тут один из зевак, дюжий матрос, неожиданно сказал:

– А помощник, наверное, еще в городе. Он ведь совсем больной. Говорят, на «Буре» он не выходил из лазарета.

После этой неудачи я осведомился у управляющего гостиницей, чьей рукою были вписаны имена моряков в их книгу, на что тот отвечал, что вписал их за капитана кто-то другой, так как капитан Трент незадолго до гибели своего судна жестоко поранил правую руку, вследствие чего писать не мог. Настолько сильно поранил, что даже судовая запись за последнее время велась не им, а его помощником, тем самым мистером Годдедаалем, а капитан Трент только подписывал ее левой рукой.

Джим дернул меня за рукав.

– Вернемся-ка в консульство, – сказал он.

Но даже в консульстве о мистере Годдедаале ничего не было известно. Судовой доктор с «Бури» выдал справку, что он находится в тяжелом состоянии, сам помощник в консульстве не появлялся, а только прислал свои документы.

– Ну а теперь куда? – спросил я Пинкертона, когда мы снова очутились на улице.

– Теперь на зафрахтованную мною для тебя шхуну, и если я завтра к вечеру не захвачу этого Годдедааля, то не будь я Пинкертон!

– Но как же ты это сделаешь?

– Это ты увидишь еще сегодня. А пока, надеюсь, вид шхуны, на которой теперь, вероятно, кипит работа, несколько утешит нас после всех этих передряг… Наверное, ее уже разгружают, чтобы назавтра она могла быть готова выйти в море!

Однако на пристани царила полная тишина и спокойствие. И если не считать дымка, поднимавшегося над камбузом, на «Норе Крейн» не было заметно никаких признаков жизни. Пинкертон побледнел и, стиснув зубы, прыгнул на борт шхуны.

– Где капитан этой… – Он не докончил фразы, потому что не нашел слова, достаточно сильного, чтобы выразить свои чувства.

Вопрос его, казалось, был обращен в пустоту. Однако из дверей камбуза высунулась чья-то голова – очевидно, кока.

– Закусывает у себя в каюте, – ответил этот субъект, что-то пережевывая.

– Шхуна разгружена?

– Нет, сэр.

– И разгрузка, вижу, даже не начиналась?

– Да нет, начиналась. Завтра мы возьмемся за дело поживей.

– Ну что ж, клянусь, кое-кому это даром не пройдет, – сказал Пинкертон и решительным шагом направился к капитанской каюте.

Там за накрытым столом сидел смуглый толстяк и увлеченно расправлялся с жарким. При нашем появлении он оторвался от еды и смерил взглядом Пинкертона, который, скрестив руки на груди, смотрел на него в упор, сурово сжав губы. На добродушном лице капитана появилось удивление, смешанное с досадой.

– Так вот что вы называете спешкой? – сказал наконец Джим.

– А вы кто такой? – воскликнул капитан.

– Кто я такой? Я Пинкертон, – ответил Джим, как будто это слово было магическим талисманом.

– Вы не очень-то вежливы, – возразил капитан, но это имя, по-видимому, произвело на него впечатление, потому что он все-таки встал и поспешно добавил: – Когда-нибудь надо же и пообедать, мистер Пинкертон.