Текст книги "Предательство Тристана"

Автор книги: Роберт Ладлэм

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 36 страниц) [доступный отрывок для чтения: 15 страниц]

– Очень рад это слышать, – ответил Меткалф. – Впрочем, я в этом и не сомневался.

Лана кашлянула.

– Если вы извините меня, джентльмены, я все же вернусь в дом. А то Руди подумает, что я его бросила.

Часом позже Меткалф влез в большой «Бентли», за рулем которого сидел второй секретарь британского посольства. В машину набились другие гости, возвращавшиеся в Москву. Настроение у всех было неестественно приподнятое, громкие шутки вызывали заразительный смех, подогреваемый алкоголем. Когда автомобиль доехал до конца длинной темной проселочной дороги и собрался повернуть на асфальтированное шоссе, Меткалф вдруг спохватился:

– Проклятье, я забыл на даче портфель!

Сразу несколько человек дружно застонали. Кто-то надтреснутым голосом заметил:

– Нет никакого смысла за ним возвращаться – можете не сомневаться, что мальчики из НКВД уже открыли его и стащили все, что было внутри.

– Только притормозите, если это вас не затруднит, – не возражая, попросил Меткалф.

– Но ведь вы не пойдете назад пешком, ведь правда? – воскликнула одна из женщин.

– С удовольствием подышу свежим воздухом, – ответил Меткалф. – Уеду с другой машиной.

Он вышел и неторопливо побрел по направлению к даче, но, как только шум мотора «Бентли» начал стихать, остановился и внимательно осмотрелся, чтобы удостовериться, что его никто не видит.

Успокоившись, он сбежал с дороги и углубился в густой лес. Он был уверен, что за ним никто не следит. Ни сероглазый суперфилер, ни Кундров, прикрепленный агент Ланы, его не видели.

Если он ошибался – если за ним на самом деле следили, – то последствия будут ужасными.

В его положении чрезмерной осторожности быть просто не могло.

17

Под ногами потрескивала хвоя и сухие сучья. Как только он вошел в лес достаточно далеко, чтобы не опасаться, что его могут заметить с дороги или случайно осветить фарами отъезжающего автомобиля, он извлек из карманов фонарик и компас военного образца. Держа фонарь в левой руке, Стивен осветил компас и сориентировал стрелку на магнитный север.

В его распоряжении, конечно же, не было и не могло быть карты необходимого района, и потому Роджер изобрел сетку, используя координаты компаса. Меткалф знал, что Роджер спрячет передатчик здесь, в лесу и укажет его местонахождение при помощи простой системы меток. Водя лучом фонарика по сторонам, он искал пятно красной краски на стволе дерева. Лес здесь был довольно густым и состоял из старых берез с разлохмаченной корой и высоких стройных сосен. Вне узкого луча света сгущалась почти непроглядная темнота. Ночное небо было пасмурным, тяжелый покров туч полностью скрывал луну. Он поглядел на часы. Покрытые радием светящиеся стрелки подбирались к двум. В лесу не было полной тишины, леса никогда не бывают безмолвными. Случайные порывы ветра шевелили листья берез и заставляли ветви скрипеть; то тут, то там пробегали какие-то мелкие зверушки.

Меткалф шел медленно, ступая как можно легче, хотя особой необходимости скрываться у него, пожалуй, не было. В то же время он настороженно прислушивался к любому необычному звуку, любому шуму, который был чуть громче остальных. Поскольку он находился возле дачи, принадлежавшей американскому посольству, было разумно предположить, что лес более или менее регулярно патрулируется сотрудниками управления охраны НКВД. Возможно, они и не бродят здесь глубокой ночью, но исключить такую опасность он не имел права.

Где же помеченное дерево? Конечно, могло быть и так, что Роджер почему-либо не сумел поставить метки, что ему помешали. Хотя вероятнее, что повинна в этом была неточность компасов. Без тщательного определения девиации и калибровки обоих приборов два разных компаса могли дать расхождение в несколько сотен футов. Да компас просто и не был предназначен для столь точного ориентирования на маленьком клочке земли, хотя прекрасно годился для приблизительного определения направления.

В конце концов он все же натолкнулся на березу со свежим пятном красной краски – она еще не успела высохнуть. Это была самая дальняя из трех меток, которые должны были привести к месту, где Роджер спрятал большой радиопередатчик. Меткалф снова сориентировал компас на север, нашел азимут шестьдесят градусов к западу и вскоре оказался у следующей красной метки.

Откуда-то издалека, наверно, с расстояния в несколько сотен футов, донесся треск, показавшийся ему оглушительно громким. Меткалф застыл на месте, выключил фонарик и некоторое время стоял, прислушиваясь. Через минуту он все же убедил себя в том, что это какой-то природный звук, а не человеческий шаг, снова включил фонарик и принялся медленно водить им из стороны в сторону, пока луч не уперся в блестящую нашлепку красной краски на стволе дерева в двадцати пяти футах к северу – северо-западу от того места, где он стоял.

Это была она, последняя метка.

Меткалф и Роджер заранее договорились, как должен быть спрятан передатчик. Проблема состояла в том, что Роджер не мог знать, пока не доберется до места, удастся ли ему это сделать. В этом просто нельзя быть уверенным до того, как окажешься на месте, и потому, очень вероятно, пришлось бы импровизировать. Что там окажется – старое дерево с большим дуплом? Или какой-нибудь шалаш, навес или лачуга?

Ответ на эти вопросы представлял собой небрежную надпись алфавитно-цифровым кодом, которую Роджер вырезал перочинным ножом возле корней третьего из отмеченных деревьев. Меткалф нашел маленькие грубые печатные буквы: «C/8/N». Это означало, что рация находится точно в восьми футах к северу от дерева. Буква C означала третий из шести возможных способов укрытия: рация зарыта в землю и спрятана под любым естественным предметом, который окажется под рукой. Меткалф отмерил шагами восемь футов и сразу же углядел большой плоский камень, полуприкрытый ветками кустарника. Случайный прохожий ничего не заметил бы. Меткалф опустился на колени, отгреб в сторону сосновые иглы, ветки и опавшие листья и отодвинул камень. Прямо под ним оказался зеленый брезент. В него Роджер завернул кожаный портфель, прежде чем уложить его в яму, которую он, очевидно, обнаружил днем во время подготовки. Извлекать портфель пришлось с большим усилием – он был туго втиснут в яму, – а потом Меткалф стер с портфеля грязь и открыл его. Он легко мог работать в темноте, так как прекрасно знал радиодело.

Портфель весил около тридцати фунтов, поскольку в нем находились двенадцативольтовая автомобильная сухая батарея и преобразователь напряжения, наушники и антенна, ну и, конечно, сам передатчик – стальная коробка размером приблизительно фут на фут, обтянутая черной тисненой кожей. Это и была рация «БП-3» – самый совершенный прибор для осуществления тайной радиосвязи из всех, какие когда-либо существовали. Аппарат был создан в глубокой тайне группой польских беженцев в Летчуорте, местечке милях в тридцати к северу от Лондона. Эти поляки, группа замечательных специалистов, прошедших обучение у немцев (оно закончилось всего за несколько месяцев до вторжения вермахта в Польшу; инженеры успели вовремя бежать), были гражданскими; британская секретная служба наняла их работать на себя. Получив задание усовершенствовать никуда не годный старый радиопередатчик «Марк XV», который был настолько велик, что его приходилось перевозить в двух чемоданах, они изобрели компактную, но тем не менее мощную рацию, осуществлявшую прием и передачу. Основу рации составляли миниатюризированные компоненты.

Приемник был превосходен, с выходным сигналом около тридцати ватт, а мощность передатчика позволяла установить межконтинентальную связь. Инженерное решение и выполнение прибора были непревзойденными. Когда Корки в церкви на площади Пигаль в Париже передал чемодан Меткалфу, шеф не устоял перед искушением сообщить о том, что ему удалось заполучить несколько первых опытных образцов рации даже раньше, чем их получила британская МИ-6. «По сравнению с этим все остальное безнадежно устарело. Все другие аппараты теперь годятся только для музея. Но, прошу вас, берегите это больше жизни. Вас можно заменить, а вот это устройство, боюсь, не удастся».

Инструкция по пользованию рацией была приклеена под крышкой черной стальной коробки, но Меткалф успел выучить ее наизусть. Он сделал короткую паузу, чтобы еще раз прислушаться к звукам леса. Услышал слабый шелест деревьев, отдаленный крик ночной птицы. Но ничего больше. Его брюки до колен промокли от снега, а ступни начинали коченеть. Вся эта затея сопровождалась большими неудобствами – насколько легче работалось бы, сидя где-нибудь в закрытом помещении (хотя выбора на самом деле у него не было), – и все же он не видел причины делать условия более неудобными, чем это необходимо. Стивен развернул зеленый брезент холста, в который был завернут портфель, и расстелил его на земле. По крайней мере, он теперь мог хотя бы сесть на сухое. Вряд ли его одежда должным образом годилась для ночных походов по лесу: на нем были смокинг и черное кашемировое пальто. Мало того, что пальто уже испачкалось и даже кое-где порвалось, пока он продирался сквозь чащобу, но его внешность теперь очень сильно ограничивала возможность скрыться, если, конечно, это потребуется. Любой с первого взгляда узнал бы хорошо одетого иностранца, прячущегося в лесу поблизости от Москвы, что в случае поимки вызвало бы сильнейшие подозрения; он не мог попытаться выдать себя, скажем, за местного жителя, охотника, спортсмена. Он говорил по-русски с акцентом, хотя акцент был у многих граждан Советского Союза, приехавших из каких-нибудь отдаленных частей державы, поэтому можно было не опасаться, что его акцент вызовет слишком уж пристальный интерес. Нет, его с головой выдавала одежда.

В мыслях Меткалф начал составлять более или менее правдоподобную легенду, при помощи которой при необходимости можно было бы объяснить свое пребывание в лесу. Он походил на приезжего американца, значит, он таковым и будет. Он был гостем, приехавшим на уик-энд на дачу посольства – ведь Лана сказала, что она и фон Шюсслер останутся там на ночь; выходит, такое здесь в порядке вещей, – и он просто заблудился, выйдя ночью погулять в лес. Хотя, может быть, будет лучше сказать, что в лесу у него было любовное свидание. С одной женщиной… замужней женщиной, женой атташе посольства.

Они хотели поговорить наедине и потому ушли в лес, но женщина уже возвратилась на дачу… В возбужденном сознании он прокручивал версию за версией, проверяя каждую на правдоподобность и логичность.

Одновременно он, не торопясь, но быстро занимался своим главным делом. Из часового карманчика брюк он извлек маленький черный продолговатый предмет с двумя зубцами на одном конце – кристалл, который был искусно скрыт в его чемодане, оставшемся в гостиничном номере, под видом части замка. Этот кристалл определяет кодируемые частоты, на которых он будет вести передачу и прием. Его было опасно держать вместе с радиоаппаратом, поскольку, если бы все вместе попало в руки властей, безопасность всей сети Корки подверглась бы серьезному риску. Ведь никто не держит ключ и замок в одном и том же месте. Стивен вставил кристалл в специальный разъем в нижней части рации, затем воткнул в гнездо штекер наушников и надел их.

Потом он включил фонарь и положил его так, чтобы тот освещал приборную панель рации. Он должен был работать очень быстро: он сидел в пятне яркого света посреди ночного леса, и его можно было заметить с сотни ярдов, а то и больше. А если его заметят те, кому положено… более отягчающих обстоятельств нельзя и придумать. Наверняка немедленный арест, а потом столь же быстрая казнь в подвалах здания на Лубянке.

Из внутреннего нагрудного кармана пиджака он извлек пачку «Лаки страйк» и авторучку. В пачке было спрятано несколько маленьких листочков бумаги; он вынул один. Это был лист одноразового шифроблокнота, напечатанный на пропитанной нитратами рисовой бумаге, которая мгновенно сгорала, растворялась в горячей воде и даже могла быть проглочена в случае необходимости. Затем он развинтил корпус авторучки, в котором оказался туго свернутый носовой платок из тончайшего шелка площадью девять на четыре дюйма. Он развернул платок и расстелил на непромокаемом брезенте. Всю поверхность материи покрывала таблица из групп крошечных букв.

Эти две вещи – одноразовый шифроблокнот из рисовой бумаги и шелковый платок с ключом, – вместе взятые, составляли самую сложную систему шифрования из всех, какие когда-либо существовали. Этот метод, известный как таблица Виженера, был недавно разработан в Лондоне черчиллевским Управлением специальных операций для использования агентами в поле. Британцы далеко опередили американцев по части кодов и шифров, часто жаловался Корки, потому что они намного более серьезно относились к делу шпионажа.

Гениальность этой системы состояла в том, что она была не только защищена от ошибок и довольно удобна, но и практически не поддавалась расшифровке даже при помощи самых мощных дешифровочных машин. Каждая буква английского алфавита заменялась любой другой в совершенно случайном порядке. В коде нельзя было выявить никакой закономерности, так что враг никогда не мог бы решить криптограмму, даже если и перехватит передачу. Каждый ключ использовался только один раз, а потом уничтожался; единственный дубликат хранился на центральной станции, и ни один ключ никогда не повторялся. Официально этот многоалфавитный подстановочный шифр назывался «бесконечный бессвязный ключ». Корки часто называл его абсолютным оружием.

Меткалф включил питание и взялся за настройку. Нажав кнопку, он поворачивал ручку, отмеченную стрелкой, пока на табло не загорелась неоновая трубка. Поворачивая другую ручку, он нашел положение, при котором ярче всего светилась лампочка настройки – это указывало на самый сильный уровень сигнала. Теперь передатчик был готов к работе.

Конечно же, он составил и зашифровал свою радиограмму заранее. Это было срочное сообщение для Корки, в котором он докладывал о том, что случилось в Москве, о существовании «прикрепленного» сотрудника ГРУ Кундрова, который повсюду сопровождал Светлану, и просил дать ему объективку на этого человека. Меткалф также известил Корки о тревожаще плотном наблюдении за ним самим и, в частности, о наличии агента, обладающего выдающимся талантом. Он, естественно, сообщил и о своем опасении по поводу неприкосновенности «крыши».

Напоследок он хотел поставить Корки в известность о своей личной оценке фон Шюсслера, полностью совпадавшей с мнением Амоса Хиллиарда, – немец не являлся перспективным объектом для вербовки. Но все это нужно было предварительно очень кратко сформулировать и свести к нескольким коротким группам при помощи стандартных и других согласованных сокращений. Напечатанный на шелковом платке ключ содержал в дополнение к алфавитно-цифровой сетке подстановки ряд кодовых групп, которые представляли обычно используемые фразы, скажем, «прибыл благополучно» или «обнаружена явка на квартире». Больше того, Корки разработал и набор сверхсокращенных групп букв, в которых были зашифрованы сложные мысли или длинные выражения. Еще одна трудность состояла в том, что Меткалф должен был передавать не голосом, а ключом при помощи азбуки Морзе. Тут не было никакого выбора. Дело заключалось не только в вопросах безопасности передачи, хотя это тоже являлось немаловажным фактором. Но куда важнее было то, что голосовые сигналы просто-напросто нельзя передавать на расстояние больше чем несколько сотен миль; такое ограничение вносила техника. Сигнал в режиме непрерывных колебаний – а именно так шли передачи с использованием азбуки Морзе – расходился в пять раз дальше.

Поднеся фонарь поближе, Стивен перечитал бессвязный текст на листке бумаги и снова сунул его в пустую пачку из-под «Лаки страйк». Длинный ряд букв показался бы тарабарщиной случайному человеку, найди он его, да вот беда, шифр, вероятнее всего, попадет в руки человеку не случайному и вызовет у него большой интерес. Квалифицированные агенты, такие, например, как прикрепленный Ланы или белокурый агент НКВД, с первого же взгляда поняли бы, что это какой-то код, пусть даже они никогда не смогут его расшифровать. Этот клочок бумаги, а также одноразовые блокноты и шелковый ключ оказались бы необыкновенно опасными для Стивена, если бы ему пришлось подвергнуться обыску.

Шевелись! – приказал он себе. Ты сидишь здесь, освещенный, как памятник во время иллюминации, посреди темного леса в двух шагах от Москвы. Каждая минута увеличивает опасность твоего обнаружения.

Он взялся за ключ телеграфа, расположенный в нижнем правом углу приборной панели приемопередатчика. Дело шло медленно: он не был большим мастером работы на ключе, поскольку в Париже ему совсем не приходилось пользоваться рацией, да и плохое освещение немало затрудняло задачу. И все же он сумел закончить передачу за минуту с небольшим. Она была адресована на станцию 23-C, а это значило, что депеша придет прямо к Коркорану. Расшифрованное сообщение немедленно направят ему по защищенному каналу. Как только Стивен услышал группу, подтверждавшую прием, он сразу же снял наушники и выключил рацию.

Теперь он двигался очень быстро: выключил свет, отделил все, что нужно, от рации, прежде всего отключив кристалл, затем положил прибор в портфель и снова завернул все в брезент. Сверток он опустил обратно в яму, положил сверху плоский камень, а затем со всей возможной тщательностью поправил сучья и опавшие листья, чтобы это место выглядело никем не потревоженным.

И тут он услышал вдали треск сломавшейся ветки.

Он замер на месте и прислушался. Нет, он нисколько не сомневался, что это не более чем бурундук или белка, но все же всегда лучше соблюдать меры предосторожности.

Опять треск и громкий шорох раздвигаемого подлеска. И снова.

Это было не животное. Это был человек. Кто-то ломился по густому лесу через кусты, и тяжелые шаги, похоже, приближались.

Да, теперь он был в этом уверен. Ошибки быть не могло.

Кто-то приближался.

Меткалф, двигаясь как можно тише, сделал несколько шагов влево и встал за толстой сосной. Его сердце отчаянно билось. Он оставался всего в нескольких футах от передатчика, который только что захоронил. Но он не мог быть уверен в том, что никто не следил за ним, когда он прятал аппарат. Как долго, попытался он сообразить, горел его фонарь? Неужели свет привлек внимание кого-то, шедшего в эту сторону?

Он осознал также, что, если его обнаружат здесь, то, скорее всего, очень скоро обнаружат и передатчик. Станут думать, что он делал в лесу, и произведут тщательный обыск, перевернут все листья, заглянут под каждый кустик.

Нужно бежать; он не мог рисковать быть обнаруженным. Мало того, что он стоял в нескольких шагах от тайника с новейшим шпионским снаряжением, теплые лампы которого скажут о том, что его недавно использовали, но у него при себе имелись и другие уличавшие его предметы. Шелковый носовой платок с типографским способом отпечатанным шифровальным ключом, который он скомкал и сунул в карман пиджака, пачка из-под сигарет с одноразовыми шифроблокнотами на рисовой бумаге. Был кристалл от рации. Все это неопровержимо доказывало, что он шпион. Если меня поймают, то я наверняка погиб.

Должен ли он избавиться от всего этого, выбросить на землю? А что дальше? Как только он кинется бежать, за ним погонятся, и то, что он бросит там, где стоял, скорее всего, сразу обнаружат. Бросить на бегу – значит, привлечь внимание к выброшенному. И еще дело заключалось в том, что он не хотел лишиться этого жизненно важного снаряжения. Кристалл был незаменим. Без него он больше ничего не сможет передать на свою центральную станцию. Без одноразовых блокнотов и шелкового ключа он не сможет шифровать сообщения. Он окажется изолированным в Москве и утратит возможность связаться с Коркораном.

Было ясно, что выбора нет никакого. Он должен бежать – но как только он сделает первый шаг, начнется преследование. На мгновение Стивен застыл в нерешительности, перебирая варианты, стараясь выбрать наилучший образ действий. Уставившись в темноту, он пытался разглядеть приближающегося. Кто это был? Тот проклятый агент НКВД, белокурый человек с бледными глазами, который, казалось, находил его всюду, куда бы он ни пошел? Или лейтенант ГРУ Кундров, приставленный следить за Ланой?

Нет. Ни тот, ни другой. Теперь Меткалф смог различить во мраке контур приближающейся фигуры. Это, похоже, был военный в шинели и полевой фуражке. Меткалф понял, что этот человек из НКВД. Он смутно различал эполеты, кокарду на фуражке. Определенно из советской службы безопасности, возможно, из управления охраны НКВД – особого отдела, занимавшегося охраной национальных границ и различных территорий особого назначения.

Логически рассуждая, этот отдел НКВД вполне мог патрулировать окрестности дачи американского посольства. НКВД любил держать всех иностранцев, особенно американцев, под пристальным наблюдением, а загородные дома требовали особого внимания. Органы безопасности предполагали, что все дипломаты являются тайными шпионами – в конце концов, большинство советских дипломатов, работавших за границей, были шпионами, так почему же все остальные страны должны поступать по-другому? Таким образом, это был жизненно важный вопрос национальной безопасности: обеспечить патрулирование территории, окружающей собственность посольства. Также нельзя было исключить возможности того, что этот лес примыкает к какой-то засекреченной зоне. Леса вокруг Москвы были напичканы базами и институтами, связанными с Красной Армией, ГРУ или НКВД.

Но он не ожидал наткнуться на патруль в это время ночи. И можно ли было рассчитывать на то, что патрульный идет в одиночку? Нет, это исключалось. Они совершали обходы по двое, по трое, и это самое меньшее. Очевидно, глубокой ночью обходы были редкими, потому Меткалф ничего до сих пор не видел и не слышал.

А патрульный подходил все ближе и ближе. Ему было на вид лишь немногим больше двадцати, но это не означало неопытности. Он шел в темноте, без всякого света, следовательно, хорошо изучил эти места и знает назубок все дорожки и полянки. Благодаря этому у русского автоматически оказывалось преимущество перед Меткалфом, который ничего здесь не знал. Шли секунды; Меткалф больше не мог оставаться здесь, прячась за деревом. Стоит солдату подойти поближе, и он заметит нарушителя.

Внезапно вспыхнула спичка! Вспыхнула и тут же погасла.

Спичку зажег патрульный из НКВД, но не для того, чтобы что-то осветить или закурить. Это был сигнал – сигнал другим! – с изрядного расстояния донесся топот сапог по земле. Затем он услышал голоса, быстро произнесенные фразы; тон голосов выдавал спешку. Другие члены этого патруля, вызванные светом зажженной спички, бежали, ломая сучья, через лес, нисколько не беспокоясь из-за того, что шум выдает их присутствие. Они все сходились, приближаясь к нему!

Меткалф резко повернулся, перепрыгнул через узкий просвет между двумя деревьями и с оглушительным, но неизбежным шумом вломился в кусты. Он мчался со всей возможной скоростью, делая зигзаги от просвета к просвету, пытался как можно дальше высматривать путь впереди, но ночь была слишком темна, и видно было плохо – не более чем на пятьдесят футов. Сзади раздались крики по-русски, указания, которые командир давал младшему. Хотя Меткалф не рискнул обернуться, по голосам ему удалось определить, что преследователи разделились, рассчитывая, видимо, перехватить свою жертву на любом возможном пути бегства.

Впрочем, света они не зажигали. Возможно, он им и не был нужен, поскольку они очень хорошо знали этот лес. А может быть, не хотели задерживаться, чтобы достать фонари. Как бы там ни было, Меткалфа это устраивало: темнота была для него лучшим укрытием.

Об этих местах он знал только то, что запомнил во время краткой прогулки с Ланой вокруг дачи да пока ехал в автомобиле с британскими дипломатами. Лес расположен в холмистой местности, где-то поблизости была долина – он видел ее с заднего двора дачи, – и умение быстро ориентироваться говорило ему, что он бежит в направлении этой самой долины. Это подтверждалось и тем, что земля постепенно уходила под уклон.

Но как он мог надеяться оторваться от команды опытных охранников?

Возможно, не мог. Но должен был попытаться. Альтернатива была пугающей. Если его схватят и доставят на Лубянку, его посадят в тюрьму, и никто – ни Корки, ни кто-либо еще в американском правительстве – не сможет ему помочь. Американского шпиона в Советской России приговорят к тюрьме, возможно, отправят в Сибирь, в один из страшных лагерей ГУЛАГа, о которых он слышал, или, что более вероятно, казнят.

Подгоняемый страхом, он бежал, как никогда в жизни еще не бегал, огибал деревья, проскакивая прогалы между ними, забирая то вправо, то влево, что, как он надеялся, может запутать его преследователей.

Внезапно позади раздался выстрел!

Он прогремел, как настоящий взрыв. Пуля врезалась в ствол дерева в пяти футах от Стивена. Затем еще один! Этот поразил березу на расстоянии не более чем в фут от него. И в лесу началась пальба; гремели выстрелы, свистели пули; одна из них пролетела так близко к голове Меткалфа, что он почувствовал, как порыв ветерка тронул его ухо. Он на бегу кинулся ничком на землю, чтобы смутить преследователей, пробежал несколько шагов на четвереньках, затем вскочил на ноги и побежал, опустив голову, все время судорожно меняя направление движения. Испуганный человек всегда ведет себя предсказуемо, любил говорить Корки. Он выбирает самый простой путь, самое короткое расстояние между двумя точками. А из этого следовало, что Стивен должен нарушить этот естественный, предсказуемый образ действий.

Позади снова загремели выстрелы, несколько, очевидно, были направлены в темноту наугад, но одна пуля снова просвистела пугающе близко. Видимо, стреляли с трех достаточно далеких одна от другой точек, а это значило, что погоня разделилась, чтобы окружить его. По крайней мере, один из патрульных обладал редкой способностью стрелять довольно метко даже на бегу. Меткалф углядел невдалеке камни на вершине небольшого пригорка и устремился туда, надеясь, что валуны и россыпь камней окажутся для него временным укрытием, защитой от винтовочного огня. Вдруг земля ушла у него из-под ног, и он, больно ударившись, приземлился на скалистый выступ. Стивен застонал и, оглянувшись, увидел в слабом лунном свете блестящий лед. Он находился на склоне глубокого оврага. Внизу, покрытый льдом и снегом, протекал ручей.

Обрыв под ним оказался высотой в добрых двадцать футов. Прыгать было опасно. Но возвращаться назад было во много раз опаснее, это он отчетливо сознавал. Еще один недружный залп, судя по звуку, поразил землю и валуны. Такая неточность сказала Меткалфу, что ему удалось-таки немного оторваться от преследователей, которые теперь, даже из своих выгодных позиций, не могли прицельно стрелять по нему. Возможно, они даже не видели его. Меткалф схватил кстати оказавшийся под рукой большой камень, швырнул его как можно дальше назад и направо. Камень с глухим стуком упал на землю и немного прокатился, хрустя мерзлой травой.

Сразу же раздался грохот выстрелов; пули ударялись в деревья и землю там, где упал камень, указывая, что тактическая хитрость оказалась эффективной.

И тогда он, не позволяя себя раздумывать, подчиняясь только инстинкту самосохранения, прыгнул вниз и тяжело приземлился на полусогнутые ноги, чтобы ослабить удар на твердом обледеневшем берегу ручья. Боль пронзила все его тело, и он, не устояв на ногах, рухнул на россыпь холодных камней. Не без труда поднявшись на ноги, он шагнул вперед и проверил лед вытянутой ногой. Лед казался твердым, толщиной самое меньшее в несколько дюймов. По нему можно было перейти. Меткалф осторожно ступил на лед, сделал еще шаг… и сразу же по колени провалился в воду. У него перехватило дыхание. Вода оказалась невероятно холодной, настолько, что, пока он торопливо выбирался на твердый прибрежный лед, его ноги едва не закоченели.

Гремевший далеко позади винтовочный огонь сообщал о том, что преследователи введены в заблуждение и кинулись в неверном направлении. Впрочем, им требовалось совсем немного – одному из них опустить голову и посмотреть сверху на речку; тут-то его и засекут.

Застывший лед оказался здесь очень тонким и ломался под ногами, так что Меткалфу пришлось и дальше брести по обжигающе холодной воде. Когда он почти добрался до противоположного берега, его правая нога, которая к тому времени превратилась в какой-то чужой непослушный предмет, за что-то зацепилась, и он рухнул ничком на обледеневший каменистый берег. Теперь его одежда полностью пропиталась холодной водой; пытаясь встать, он уже дрожал всем телом. Его ноги, потерявшие всякую чувствительность, отказывались повиноваться. Они стали мертвой тяжестью, полностью лишенной всякой подвижности. Посмотрев по сторонам, он увидел футах в двадцати пяти от себя груду покрытых наледью мертвых ветвей и листьев на крутом склоне, ведущем вверх от реки; очевидно, все это накидало сюда осенней бурей.

Меткалф, как ему показалось, целую вечность полз по земле, пока не достиг вожделенной груды, и тогда, чувствуя, как его тело теряет последние унции силы, нырнул в нее. Ломкие ветки легко подались, и он оказался в кроне обрушившегося дерева, глубоко запрятанный в его ветвях. Ноги дрожали; он не мог бежать дальше. Ему необходимо было отдохнуть. Если бы он теперь, в таком состоянии, попытался уйти от погони, его быстро поймали бы. Выносливость у него иссякла, а реакция замедлилась. Протянув руку, он поспешно схватил несколько пригоршней мертвых листьев, обломанных ветвей и заснеженного суглинка и рассыпал все это на свое пальто, пытаясь получше укрыться.

Прошло не менее минуты, а то и двух, прежде чем он услышал бегущие шаги и приближающиеся оживленные крики. Меткалф не мог понять, откуда точно они раздавались: патрульная команда могла находиться над обрывом, но, возможно, она спустилась вниз, к руслу, и тогда они увидят сломанный лед на замерзшей поверхности потока. Это укажет им путь и точно приведет к его ненадежному укрытию, где он лежит и дрожит. Действительно, его тело била неукротимая дрожь.

А затем раздался крик. Как далеко – он не мог сказать.

– Он там – я вижу его! – Вероятно, это кричал самый младший член группы, тот, которого он первым увидел в лесу. Это был деревенский парень, провинциал; его выдавало крестьянское произношение.

– О чем ты говоришь?

– Вон там! Вася, чудак, смотри, во-он там!