Текст книги "Предательство Тристана"

Автор книги: Роберт Ладлэм

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 36 страниц) [доступный отрывок для чтения: 15 страниц]

16

Беда уже свершилась: его попытка тайно прибыть на дачу была поступком, куда более компрометирующим, чем любой честный открытый приезд. В том, что один из владельцев компании «Меткалф индастриз», который уже бывал в Москве, решил посетить один из обычных приемов, устраиваемых американским посольством, не было ничего неестественного. Напротив, такого поведения от него должны были ожидать. Зато его скрытное поведение даже невольно наводило на мысль, что он что-то скрывает. А это нехорошо. И последствия, без сомнения, окажутся значительнее, чем тот ущерб, который вандалы из НКВД нанесли его имуществу в гостинице. Впрочем, с последствиями ему придется столкнуться впоследствии, мрачно сказал себе Меткалф.

Дача, арендованная американским посольством, представляла собой скромный двухэтажный бревенчатый загородный дом на вершине холмистой гряды, окаймлявшей поросшую лесом долину юго-западнее Москвы. Здесь находился центр общественной жизни иностранного дипломатического сообщества в Москве, место, где послы, консулы, атташе и их сотрудники собирались вместе, чтобы обменяться сплетнями, поделиться информацией и как бы между делом постараться выпытать друг у друга какие-нибудь тайные сведения. Здесь круглый год общались самые важные визитеры из Америки, Великобритании, Италии, Греции, Турции, Сербии. Здесь, как Меткалф хорошо знал, наблюдалась куда большая дипломатическая активность, чем в любом другом представительстве; очевидная интимность и неофициальность общения в этом месте способствовали праздной болтовне, которая позволяла установить доверие и, как следствие, обмениваться достаточно важной информацией. Здесь американцы и немцы частенько вместе катались на лошадях, которыми американцы владели совместно с англичанами. Иногда дипломаты совершали продолжительные прогулки в лесу. Было какое-то приятное ощущение запретного плода в этих сборах, в коктейлях на большой веранде и обедах, в игре в теннис на кортах или катании на коньках в долгие зимние месяцы, когда теннисные корты прятались под толстой снежной шубой. Но за фасадом праздной болтовни здесь осуществлялась политика. Вот что было истинной твердой валютой, имевшей хождение на американской даче. Все здесь напрямую связывалось с политикой…

Меткалф вошел в просторный главный зал, переполненный пестрым скопищем людей, старавшихся занять место поближе к гудевшему в камине огню. Некоторые лица он узнал сразу: британский посол сэр Стаффорд Криппс, греческий посол, не скрывавший своих симпатий к левым, но все же сохранявший критичность в своем отношении к ним, граф фон дер Шуленбург, высокий седеющий представительный джентльмен, признанный благодаря долгому сроку пребывания здесь старейшиной дипломатического сообщества. Были и другие лица, казавшиеся знакомыми. Он заметил Амоса Хиллиарда, который, взглянув на него, чуть заметно расширил глаза, очевидно, желая дать понять новому гостю, что узнал его, и сразу же отвернулся.

В углу граммофон – старомодная «Виктрола» с огромным декоративным рогом – играл «Как высока луна».

Он представился женщине, стоявшей около входа, – это была жена американского посла.

– Прибыл незваный гость? – удивилась она. – Это вы? Ну-ну, не прикидывайтесь дурачком – вы ведь малыш Чарли Меткалфа, не так ли? Знаете, как-то раз мы с вашим отцом… – И женщина принялась болтать о каких-то развлечениях в нью-йоркском клубе «Юнион Лиг», имевших место несколько десятков лет назад. Такое частенько случалось, когда Меткалф встречался с пожилыми представителями «Социального регистра». Имя Меткалфа было не только известно, но еще и являло собой особую печать, выделявшую его даже среди людей, отмеченных общественным признанием, поскольку отец Меткалфа был не просто богачом, но и видной фигурой в светской жизни, никогда не интересовавшей его сыновей. Меткалф часто размышлял над тем, было ли призвание, которое он выбрал, – шпион для своей страны, занятие, требующее перевоплощения, постоянного актерства и заботы о поисках каждый раз нового общественного положения, прикрывавшего его истинную сущность, – ответом на ошибочность подхода к жизни отца, постоянно кружившегося в вихре светской суеты.

Мадам помогла гостю снять пальто, не скрывая любопытства, поглядела на разрезанную подкладку – один из результатов разгрома, учиненного сотрудниками НКВД в его гостиничном номере, – взяла обе ладони Стивена в свои руки и принялась доверительным полушепотом рассказывать о присутствующих.

– Во-он тот маленький человечек – итальянский посол Аугусто Россо и его американская жена Фрэнсис. Предполагается, что мы не должны любить его, но мы все же любим. Он действительно очень мил; часто катает нас по Москве в своем «Родстере» с открытым верхом, он любит играть в покер всю ночь напролет, и у него просто очаровательный черный спаниель по кличке Пампкин. Ах да, посмотрите сюда, вон те толстяки – это посланники из Турции, Греции и Сербии, они всегда собираются каждое утро, чтобы выпить кофе в гостиной Стаффорда Криппса, вот уж настоящее кофейное общество сложилось. Чуть подальше – посланник Румынии; я не должна бы это вам говорить, но он болен триппером, а Москва, позволю себе заметить, не самое лучшее место для лечения венерических болезней, так что он в одну из ближайших недель должен вылететь в Стокгольм. Что ж, Стивен, надеюсь, вы готовы говорить о политике, это единственное, о чем здесь говорят, это скучно, но мне кажется, вы сможете выдержать…

Меткалф взял у нее бокал – настоящее виски – и с извинениями за то, что не может уделить общению с ней весь вечер, отошел в сторону. Известие о его прибытии тут же разошлось среди собравшихся. Даже среди важных и знаменитых людей, прибывших на прием, Меткалф был знаменитостью, хотя и не слишком значительной, скорее вызывал любопытство: бизнесмен, приехавший сюда по каким-то делам, плохо известным в посольстве, видный молодой неженатый мужчина из славного семейства. Он являл собой как бы струю свежей крови, привнесенную в семью дипломатов, или, возможно, кусок свежего мяса, брошенный в клетку к голодным львам; каждый хотел поговорить с ним, узнать последнюю сплетню из Штатов, представить его дочерям или сестрам.

Алкоголь тек рекой, и еды – сплошных деликатесов – было вдоволь: икра, черный хлеб, масло, копченая осетрина. Толпа поражала своеобразным нервическим блеском, ненужной роскошью. Здесь, посреди терпевшей лишения России, гости наслаждались лучшим из всего, что в ней имелось. Меткалф был здесь чужим, но хорошо умел играть нужную роль. В юности он был завсегдатаем веселых вечеринок и в совершенстве владел искусством подать остроумную реплику, выразительно вскинуть бровь, тонко намекнуть на Гротон, Эксетер, Принстон или Йель, на летние развлечения в Гросс-Пойнте, Воч-Хилле и Бар-Харборе.[67]67
  Гротон, Эксетер, Принстон, Йель – города в США, где находятся привилегированные средние школы и университеты, обучение в которых считается престижным. Гросс-Пойнт – часть побережья озера Мичиган, занятая богатыми летними домами. Воч-Хилл – фешенебельный курорт в штате Вашингтон. Бар-Харбор – город на острове Маунт-Десерт, на берегу залива Френчмен.


[Закрыть]

Все вокруг, как и предупредила жена посла, вели разговоры о политике. Причем непременно сворачивали на вопрос о войне и возможности вступления в нее США. А тут разговор сосредоточивался на Германии. А больше всего обсуждали тот лакомый кусочек, как назвал его Тэд Бишоп: поездку русского министра иностранных дел Молотова в Берлин. Что это означает? – спрашивали друг у друга дипломаты. Неужели Россия намерена присоединиться к войне и поддержать немцев против Великобритании? Если да, то следовало ждать кошмара.

Меткалф ловил обрывки бесед.

– Но ведь Риббентроп подписал десятилетний договор о ненападении! – говорил американский атташе, обращаясь к британскому.

– Вы что, на самом деле думаете, что немцы намереваются соблюдать его? Это же несерьезно.

– Они должны его соблюдать. Немцы не могут вести войну на два фронта!

– Любое соглашение, которое Гитлер подписывает, не более чем клочок бумаги – об этом нельзя забывать. Плюс ко всему этот человек ненавидит и презирает коммунизм!

– Но Гитлер не идиот. Он ни за что не нападет на Россию. Это было бы безумием, а для него это станет концом! Его советники и генералы должны знать, насколько сильна Россия, ее Красная Армия…

– Красная Армия? Вот тут-то как раз и возникает вопрос! Сталин за несколько последних лет расстрелял девяносто процентов высших командиров Красной Армии, и Гитлер об этом знает!

Стивен перекинулся несколькими словами с американским послом, и тот рассказал анекдот, который, очевидно, повторял каждому новому человеку, о том, как в его резиденции в Спасо-хаузе испортился туалет и его никак не могли починить. В конце концов посол заставил своего телефониста связаться с заместителем народного комиссара иностранных дел Андреем Вышинским и сказал тому, что если туалет не будет исправлен в течение часа, посол приедет в комиссариат и будет пользоваться туалетом Вышинского.

Посол представил Меткалфа Амосу Хиллиарду и пригласил как-нибудь приехать в посольство на ленч.

– Да, – пробормотал Хиллиард, когда посол удалился на несколько шагов. – Консервированный томатный суп со сгущенным молоком и консервированные ананасы на десерт. Любые консервы, какие только может выдержать ваш желудок. – Он понизил голос. – А теперь дайте-ка взгляну еще раз… Да, большинство немецких дипломатов здесь. Они стараются не пропускать приемы на даче. Приехал генерал Кестринг, их военный атташе, и Ганс Генрих Херварт фон Биттенфельд, которого все называют не иначе как Джонни – самый полезный источник и ни в коей мере не сторонник нацистов, но это entre nous[68]68
  Между нами (фр.).


[Закрыть]. И еще…

Но Меткалф уже не слышал его. Там, в дальнем конце зала, держа под руку крупного пухлощекого мужчину с двойным подбородком и усами, похожими на зубные щетки, стояла Лана.

Она была в белом с золотом платье и нисколько не походила на обычную русскую женщину. Она улыбалась каким-то словам своего спутника, но улыбка казалась печальной, вымученной. В руке у нее был бокал шампанского, но она не пила из него. Ее окружали немецкие офицеры, одетые в форму, и чиновники в штатском, и все они имели нечто специфически германское в своем обличье – очки без оправы, маленькие гитлеровские усики, откормленный вид и показное высокомерие. Она находилась среди толпы поклонников, и, судя по выражению ее лица, все это ей отчаянно надоело.

– …Если вы хотите познакомиться с ним лично, – продолжал между тем Хиллиард, – не вижу никакой причины, которая могла бы вам помешать. В конце концов, вы американский бизнесмен, который всегда ищет, где бы сшибить лишний доллар, и не волнуется из-за того, с кем ему придется при этом иметь дело. Верно?

– Извините меня, – перебил его Меткалф и устремился к Лане, словно бабочка, приманенная ярким светом. Пока он пробирался сквозь толпу, она резко повернулась и поймала его взгляд. У Меткалфа захватило дух. В ее взгляде он заметил блеск, как ему показалось, затаенной ярости, хотя, с другой стороны, это выражение можно было принять и за интерес – даже страсть, наподобие того взгляда, каким она часто одаривала его шесть лет назад. Но он-то хорошо знал правду, невзирая даже на то, что ему хотелось вообразить. Она страшно гневалась на него, и ее гнев нисколько не ослаб.

Пока он прокладывал путь через толпу (сколько этих проклятущих приемов я должен вытерпеть? – спросил он сам себя), его память без участия разума перебирала лежавший наготове запас тонких замечаний. Возможно, она решила, что он преследует ее? Если так, то ничего страшного нет: женщины любят, когда их преследуют. И все же даже в этом она не могла быть уверена: в конце концов, это обычный прием, на котором присутствие такого человека, как он, более чем естественно. Она будет гадать, могло ли это быть обычным совпадением.

– Стивен! – Это снова оказалась жена посла. Положив ему руку на грудь, она заставила его остановиться. – Я что-то не вижу, чтобы вы разговаривали с кем-либо из наших молодых женщин, и это, по моему мнению, непростительный промах! Знаете ли, они ужасно соскучились по мужской компании. Вы должны исполнить ваш патриотический долг.

– Я попробую сделать это в моем старом университетском стиле, – ответил Меткалф. Он продолжал двигаться к Лане, пока не оказался совсем рядом с нею.

– О, вам не требуется заходить так далеко, – хихикнула жена посла. – Поверьте, я знаю все о ваших подвигах в Йельском университете. Я слышала о вас весьма волнующие истории.

– Моя совесть чиста, – самым беззаботным тоном ответил Меткалф. Он теперь находился так близко к Лане, что мог обонять ее тонкие духи, чувствовать тепло, исходящее от ее обнаженных рук. Его сердце билось с такой силой, что он всерьез опасался, не услышат ли окружающие этот стук.

Лана резко повернулась и встретилась с ним взглядом.

– Чистая совесть, – произнесла она ровным голосом, – обычно является признаком плохой памяти.

Он застенчиво усмехнулся и ответил по-русски:

– Как я понимаю, у вас сегодня вечером нет спектакля.

Она снова взглянула на Меткалфа и улыбнулась в ответ. Лишь тот, кто знал ее достаточно хорошо, мог понять, что улыбка была неестественной.

– Они, кажется, прекрасно обходятся и без меня.

– Я склонен сомневаться в этом. Вы не познакомите меня с вашим… другом? – Лицо Меткалфа выражало совершенную невинность, но Лана видела его насквозь.

В ее глазах мелькнула вспышка раздражения, но она спрятала неудовольствие за вежливым кивком.

– Конечно. Руди, мне хотелось бы представить тебе моего знакомого.

Рудольф фон Шюсслер взглянул на Меткалфа без тени любопытства, протянул пухлую влажную руку и мягко потряс. Он был высоким полным человеком с похожими на бусинки возбужденными глазами и козлиной бородкой, которая щетинилась на двойном подбородке, как шкура животного.

– Для меня знакомство с вами – истинное удовольствие, – сказал Меткалф по-английски. – Мне особенно приятно встретить человека с таким безупречным вкусом в отношении женщин.

Светлана неожиданно покраснела. На лице фон Шюсслера появилось изумленное выражение – вероятно, он не знал, как ответить на этот комплимент.

– Я слышал, что вы принадлежите к составу самой выдающейся дипломатической миссии из всех имеющихся в Москве, – продолжал Меткалф.

– А вы здесь потому, что?.. – осведомился фон Шюсслер. Голос у него оказался высоким и мягким, почти женским.

Что он имел в виду: Москву или этот прием? Меткалф решил, что Москву.

– Мне приходится много путешествовать по своей работе. – Он чуть повернулся, заставив фон Шюсслера сделать шаг и выйти из круга немцев, с которыми тот перед этим разговаривал. Остальные продолжали разговор, так что Меткалф, Лана и фон Шюсслер получили возможность вести чуть ли не частную беседу.

– И что же у вас за работа?

– Моя семейная фирма – «Меткалф индастриз». Вам, возможно, доводилось слышать о ней.

– Я плохо знаком с американскими корпорациями.

– Неужели? Но, конечно же, вы знаете, что некоторые из крупнейших американских корпораций помогали становлению вашего режима. Ну как же! «Форд мотор компани» изготавливала для вермахта бронетранспортеры. Грузовики, которые позволили вашим солдатам прокатиться по дорогам Франции и Польши, были произведены «Дженерал моторс» – грузовики, составляющие основу транспортной системы немецкой армии. – Стивен сделал паузу, чтобы изучить выражение лица немца. Оно оказалось откровенно скучающим. – И, кстати, ваш фюрер оказал Генри Форду самую высокую честь, какую национал-социалисты могут оказать гражданскому лицу, – если помните, он наградил его «Большим крестом немецкого орла». – Стивен пожал плечами. – Мне кто-то сказал, что Гитлер держит портрет мистера Форда чуть ли не на своем столе.

– Что ж, теперь я верю, что и впрямь был такой американский президент, который сказал, что бизнес в Америке есть бизнес, ja[69]69
  Да (нем.).


[Закрыть]? – заявил фон Шюсслер, протянув руку за крошечным бутербродиком с севрюгой. Меткалфу показалось, что немец подмигнул ему, но он тут же сообразил, что это просто тик.

– Кое-кто из нас, американских деловых людей, – продолжал Меткалф, тщательно подбирая слова, – полагает, что международные торговые связи прокладывают дорожки для политиков. Всегда хорошо иметь возможность делать деньги, оказывая помощь тем… тем историческим силам, которые мы не можем поддерживать открыто, если вы понимаете, что я имею в виду.

Меткалф забросил наживку, но захочет ли немец схватить ее? Фон Шюсслер, несомненно, должен был понять намек Меткалфа на то, что он относился к числу тех американских промышленников, которые тайно поддерживают нацистов. Клюнув на приманку, фон Шюсслер приоткрыл бы свои личные пристрастия. Ну а если бы он оказался тайным противником нацистского режима, то в его поведении должны были проявиться тонкие признаки, которые Меткалф не мог не заметить.

– Я уверен, что деньги, как и любовь, всегда найдут дорогу, – вежливо откликнулся фон Шюсслер.

– Не все мои коллеги думают так, как я, – осторожно продолжал беседу Меткалф. – Есть среди бизнесменов и такие, которые не желают нацистам добра. Они считают вас варварами.

Последние слова, казалось, задели фон Шюсслера за живое.

– Скажите вашим друзьям-промышленникам, что мы – не варвары. Немцы – настоящие немцы – всегда любили в равной степени красоту и силу. Мы интересуемся только распространением цивилизации и порядка. Европа, объединенная под руководством фюрера, станет местом, где будут править мир, закон и порядок. А порядок – это хороший бизнес, не так ли?

Меткалф внимательно следил за выражением лица собеседника. Была ли последняя фраза вспышкой скептицизма, моментом сомнения, намеком на иронию – каким бы то ни было отстранением говорившего от своих слов?

Ничего подобного не было. Лицо фон Шюсслера оставалось безразличным; слова, которые он произносил, были для него всего лишь банальностью. Так школьный учитель мог объяснять тупому ученику различие между рептилиями и млекопитающими. Низкорослый человек с каштановыми волосами мышиного оттенка и в очках с массивной оправой взял фон Шюсслера под руку, отвел чуть в сторону и заговорил с ним на быстром, как скороговорка, немецком языке.

Наконец-то Меткалф и Лана остались наедине, и она тут же прошипела ему сквозь зубы:

– Никогда не приходи ко мне домой, ты меня слышишь? Никогда.

– Лана, видит бог, я так сожалею, – ответил пораженный Меткалф. – Я не понимал…

– Да, ты не понимал. – Она, казалось, немного смягчилась, и ее вспышка приугасла. – Есть очень много такого, чего ты не понимаешь.

– До меня это начало доходить. – Много такого, подумал он. И, между прочим, Стивен до сих пор не понимал, как сильно он продолжает любить ее. – У нас с тобой есть незаконченное дело.

– Да, дело, – откликнулась она, печально качнув головой. – Все для тебя – дела. Я слышала, о чем ты говорил с Руди: о делах, которые ты хочешь вести с теми людьми. Все, что угодно, ради всемогущего доллара.

– Может быть, есть кое-что такое, чего не понимаешь ты? – мягко возразил он.

– Ты бизнесмен. Человек бизнеса. Ты можешь попытаться бунтовать против того, что тебе дали, что ты унаследовал, но это бесполезно. Родимые пятна всегда при тебе.

– Какие родимые пятна?

– Капитализма. Которые возникают, когда делаешь деньги из крови рабочих.

– Я понимаю, – сказал Меткалф. Она говорила теперь совсем не так, как беззаботная, нисколько не интересующаяся политикой Лана тех давних лет; так мог бы говорить какой-то комсомольский инструктор, можно было подумать, что она каким-то образом впитала в себя всю пропаганду Коммунистической партии, которую имела обыкновение высмеивать. – Если предприятие – это родимое пятно, то, значит, Россия эти родимые пятна начисто вывела за последние годы.

– Так говорит наш великий вождь, – торжественно, чуть нараспев, произнесла она. – Нельзя сделать яичницу, не спалив курятник дотла. Как гласит лозунг, коммунизм есть советская власть плюс электрический удар всей стране.

Что она пыталась сообщить ему этими словами? Были ли эти оговорки случайными? На лице балерины не было и следа иронии.

– Я не думаю, что Сталин имел в виду именно это. Мне казалось, что, защищая свои кровавые чистки, он говорил, будто нельзя приготовить яичницу, не разбив яйцо.

Она вспыхнула.

– Сталин раньше, чем все русские люди, понял главное – всегда найдутся враги того, что мы пытаемся создать.

– О? И что же вы пытаетесь создать?

– Стивен, мы строим новое социалистическое государство. Все будет коллективизировано. И не только колхозы. Все. Фабрики коллективизировались. Семейства коллективизировались. Скоро и поэзия тоже будет коллективизирована! Только представь себе общество, которое совершит все это!

Она говорила чепуху, повторяла как попугай пустые лозунги, к тому же перевирая их. Всех этих оговорок было слишком много, они казались слишком смешными, как будто Лана чуть ли не высмеивала пропаганду, которая настигала вас везде и всюду. Возможно ли это? И, если она действительно высмеивала зловещий язык коммунистической пропаганды, то делала это таким примитивным образом, настолько неостроумно, что Стивен с трудом разглядел издевку – или Лану. Что случилось с милой простушкой Ланой, балериной, в очаровательной головке которой никогда не водилось ни одной серьезной мысли?

– Лана, – негромко сказал он, – нам надо поговорить.

– Но мы же говорим, Стива.

– Наедине.

Она умолкла, как будто мысленно взвешивала что-то.

– Ты когда-нибудь видел здешние окрестности? Здесь очень красиво. Может быть, выйдем немного погулять? – Она предложила это игривым, даже несколько пренебрежительным тоном, но он понимал, что за всем этим стоит. Она впервые не отвергла его, согласилась говорить с ним.

– Это было бы прекрасно, – в тон ей ответил он.

Снаружи было очень холодно, вряд ли эта ночь лучше всего подходила для прогулки по неровной лужайке позади дачи. Лана приехала в длинном манто, по-видимому, норковом, и соответствующей шляпе. Меткалф знал, что такая одежда свидетельствовала о роскоши, почти недоступной в Москве в эти дни. Он мельком подумал, были ли эти меха подарком ее нового немецкого возлюбленного? «Те люди» – презрительно назвала она нацистов. Что это означало? Она ненавидела фон Шюсслера и то, за что он стоял? Если так, то почему она с ним? Лана, которую он знал, отнюдь не являлась приземленной материалисткой и ни за что на свете не стала бы жить с человеком только ради роскошных вещей, которые он мог купить ей.

Но она стала совершеннейшей загадкой для Меткалфа. Как Лана связана со всеми этими событиями? Почему она с немцем? Что на самом деле она думает о сталинской системе? Кем еще она стала?

– Ты действительно приехал по делу, Стивен? – спросила Светлана. Они бесцельно прогуливались, снег поскрипывал под их башмаками. Она держалась на некотором расстоянии от него (Меткалф это сразу заметил), как будто хотела подчеркнуть и для него, и для любого, кто мог бы за ними наблюдать, что они действительно всего лишь приятели или знакомые, как многозначительно сказала она фон Шюсслеру. Далеко в стороне Меткалф разглядел надворную постройку – возможно, конюшню.

– Конечно. Я действительно путешествую по делам, ты же это знаешь.

– Я не знаю, что это за дела, Стивен. Как давно ты в Москве?

– Всего несколько дней, Лана…

– Ты приехал на этот прием, поскольку узнал, что я буду здесь?

– Да, – признался он.

– Что было, то прошло, Стивен. Мы выросли и пошли своими путями. У нас был короткий роман когда-то давно, но с ним покончено.

– Ты любишь этого немца?

– Он развлекает меня. Он, если можно так сказать, charmant[70]70
  Прелестный, очаровательный (фр.).


[Закрыть]. – Она говорила подчеркнуто легким тоном, но это звучало неубедительно.

– Charmant – не то слово, которое первым приходит на ум, когда думаешь о фон Шюсслере. Скорее abattu.[71]71
  Удрученный, подавленный (фр.).


[Закрыть]

– Стивен, – предостерегающе проговорила Светлана, – не твое дело копаться в сердечных тайнах.

– Не мое. Если речь действительно идет о сердце, а не о чем-то другом.

– Говори прямо, что ты имеешь в виду? – рассердилась Светлана.

– Видишь ли, норку не так уж легко найти в Москве.

– Я теперь очень хорошо зарабатываю. Шесть тысяч рублей в месяц.

– Да ведь всех рублей в государственном казначействе не хватит, чтобы купить тебе то, что купить невозможно.

Один уголок ее рта чуть вздернулся в хитрой улыбке.

– Это подарок. Хотя и не идет ни в какое сравнение с тем подарком, который мне сделал ты.

– Ты уже не в первый раз говоришь о моем подарке тебе. Что это за подарок, Лана?

– Руди нравится мне, – сказала она, как будто не услышала его вопрос. – Он щедрый человек. Он делает мне подарки, ну и что из того?

– Это не похоже на тебя.

– Что – это?

– Водить дружбу с мужчиной, потому что он может покупать тебе меха и драгоценности.

Но слова Меткалфа не рассердили ее.

– Он таким образом выражает свою любовь.

– Любовь?

– В таком случае свое безумное увлечение.

– Да, но я все же не думаю, что ты… безумно увлечена им. Или все же увлечена?

– Стивен, – сказала она, видимо, начиная сердиться, – у тебя больше нет никаких прав на меня.

– Это я знаю. Понимаю. Но мы должны встретиться, мы должны поговорить. Это важно.

– Поговорить? – усмехнулась она. – Знаю я, как ты разговариваешь.

– Мне нужна твоя помощь. Мы должны договориться о встрече. Ты могла бы встретиться со мной завтра днем – ты ведь вернешься в Москву к тому времени?

– Я вернусь в Москву, – сказала она, – но не вижу никакой причины для нашей встречи.

– Парк Сокольники. Наше обычное место, место, где мы…

– Стива, – перебила Светлана, – тише. – Внезапно она кивнула человеку, который появился на веранде, невдалеке от дорожки, по которой они шли. Меткалф повернулся и сразу же узнал лицо. Это был офицер ГРУ, который сидел в Большом театре за спиной у него, тот самый, который начал разговор о Светлане Барановой.

– Я уже видел его, – сказал Меткалф вполголоса.

– Лейтенант Кундров из ГРУ, – сообщила она полушепотом. – Это мой прикрепленный.

– Твой кто? Прикрепленный?

– Видимо, следить за мной – выгодное назначение, потому что у него очень уж высокое звание для такой работы. Вот уже полтора года как он стал моей тенью. Сначала это было смешно. Куда бы я ни пошла, он оказывался рядом. Я встречаюсь с друзьями в ресторане, и он находится там же, за соседним столиком. Я отправляюсь за покупками, и он там же, рассматривает соседний прилавок. Любой спектакль в Большом – и он там, всегда на одном и том же месте. В конце концов я пригласила его на чай. Специально сделала это перед разными высокопоставленными людьми во время одного из приемов у нас в театре, так что он не мог отказаться.

– Зачем?

– Я решила, что имею право познакомиться с моим тюремщиком. Может быть, ему когда-нибудь прикажут арестовать меня и доставить на казнь. Может быть, когда-нибудь он сам окажется моим палачом. Я предпочитаю поддерживать знакомство с человеком, который занимается моей судьбой в виде персонального поручения.

– Но почему? Почему они прикрепили к тебе надсмотрщика?

Она пожала плечами.

– Я решила, что так полагается по моему статусу примы-балерины. – И добавила так, будто ей было очень весело: – Я теперь важная персона, и поэтому за мной нужно тщательно следить. Одну из балерин, у которой сложились слишком уж дружественные отношения с иностранцем-капиталистом, ее поклонником, сослали жить в Сибирь. Таких птиц, как мы, держат в прочной клетке.

– Значит, ты достигла согласия, – сказал Меткалф по-английски.

– Accommodation[72]72
  Согласование, примирение, а также адаптация, приспособление (англ.).


[Закрыть], – повторила за ним Светлана. – Красивое слово. Как оно произносится по буквам?

«Наладить взаимоотношения со своим тюремщиком – на такое, похоже, способны только русские», – подумал Меткалф. Произнося понравившееся Светлане слово по буквам, он заметил, что лейтенант Кундров спустился на лужайку и идет к ним.

– Светлана Михайловна, – сказал русский, у него был сильный звучный баритон, – добрый вечер. На улице очень холодно. Вы простудитесь.

– Добрый вечер, Иван Сергеевич, – подчеркнуто вежливо ответила она. – Позвольте мне представить вам приезжего бизнесмена…

– Стивена Меткалфа, – закончил за нее Кундров. – Если мне не изменяет память, мы встречались в Большом театре.

Мужчины обменялись рукопожатием.

– Вы, как я вижу, поклонник балета, – сказал Меткалф.

– Я поклонник Светланы Михайловны.

– Точно так же, как и я, но боюсь, что мы с вами лишь частички бесчисленного множества.

– Совершенно верно, – ответил лейтенант. – Светлана Михайловна, вы ведь провели здесь весь вечер? Как гостья посла?

Действительно ли на ее лице мелькнула тень раздражения?

– Вам все известно обо мне, – весело проговорила Светлана. – Да, немного погуляли на лыжах и покатались верхом. А вы?

– Боюсь, что я не получил приглашения остаться на ночь.

– Позор, – возмутилась Светлана, неизвестно что имея в виду.

Кундров повернулся к Меткалфу.

– Надеюсь, вам не пришлось испытать слишком серьезные неудобства по дороге сюда? Последнее время совершенно невозможно найти такси. Думаю, «Интурист» должен был выделить вам автомобиль с водителем.

Было ясно, что он знал о попытке Меткалфа укрыться от наблюдения. Меткалф решил воспользоваться возможностью, чтобы хоть как-то поправить свое положение.

– Если говорить честно, я не хотел, чтобы кто-нибудь знал, что я отправился сюда. Вы просто не поверите, если я расскажу, какие я предпринял предосторожности.

– Но почему? Мы же находимся в советском раю, – светским тоном произнес офицер ГРУ. – Здесь нет никаких тайн. От нас – нет.

Меткалф попытался изобразить робость.

– В этом-то вся проблема.

– Я не уверен, что понимаю вас.

– Вы все, друзья, ГРУ, НКВД, неважно кто – очень много болтаете. Рождаются сплетни, они расходятся, а потом узнают, что я вляпался в историю.

– Кто узнает?

Меткалф закатил глаза.

– Мой брат, конечно, кто же еще? Я поклялся ему всем на свете, что буду здесь заниматься делами и только делами. Я обещал ему, что не стану ходить ни на какие приемы и вечеринки. Он считает, что я уже в прошлый приезд доставил ему более чем достаточно хлопот. Посудите сами, мой брат – человек серьезный и очень хочет меня переделать. Он считает, что я уже стал заправским трезвенником. Ну и пусть себе считает. Он поклялся вышвырнуть меня из семейного бизнеса, если узнает, что я взялся за старое.

– Потрясающая история, – бросил Кундров. Своей небрежной улыбкой он давал понять, что не поверил ни слову из рассказанного Меткалфом. – А эти люди? – осведомился он, обведя жестом дачу, как будто имел в виду всех, кто там находится. – Думаете, они не заметят, что вы взялись за старое, и никто из них не станет распускать сплетни?

– Их я нисколько не боюсь. А вот проклятый шофер… Этот парень-англичанин, которого брат послал со мной якобы для того, чтобы он возил меня и сопровождал и был вообще моим… адъютантом, а на самом деле он камень у меня на шее. Именно от него я и хотел скрыться.

– Что ж, на мою скромность вы можете смело рассчитывать, – великодушно объявил Кундров.