Текст книги "Т. 02 Вне всяких сомнений"

Автор книги: Роберт Энсон Хайнлайн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 45 страниц) [доступный отрывок для чтения: 19 страниц]

Эйзенберг глубоко вздохнул.

– Постойте, док. Я не обсуждаю теоретическую состоятельность ваших тезисов, но мне кажется, что в данном случае все это противоречит наблюдаемым фактам. Мы никогда их не видели и ничего о них не знали. По крайней мере, до недавних пор. А мы должны были бы их видеть.

– Не обязательно. Разве муравьи видят человека? Сомневаюсь.

– Да – но какого черта, ведь человеческое зрение получше муравьиного.

– Лучше – но для чего оно предназначено? Для своих собственных нужд. Предположи, что Икс-существа слишком высоко, или обладают очень низкой плотностью, или слишком быстро движутся. Даже такую большую, плотную и медленную штуку, как самолет, ты не всегда увидишь, если он будет достаточно высоко. Если же Икс разрежен и полупрозрачен, мы не сможем его увидеть, коль скоро он не будет затмевать звезды и бросать тень на Луну, – хотя на самом деле мне приходилось слышать странные истории именно в таком духе…

Эйзенберг встал.

– Вы полагаете, что существа настолько бестелесные, что плавают в вакууме, способны соорудить эти Столбы?

– А почему бы и нет? Попробуй-ка объяснить, каким образом недоделанный голый эмбрион – homo sapiens – построил Эмпайр Стейт Билдинг.

Билл покачал головой.

– Не понимаю.

– А ты попробуй. Откуда, ты думаешь, взялось вот это? – он взял в руку один из загадочных водяных шариков. – Мое предположение состоит в том, что жизнь на этой планете развивалась тремя путями, почти не пересекающимся. Океанская культура, наземная, и еще одна – назовем ее стратокультурой. А может, есть и четвертая – в земной коре. Мы немножко знаем о жизни в глубине моря, потому что мы любопытны. Но многое ли они знают о нас? Разве десяток спусков батисферы можно считать вторжением? А рыба, которая увидела нашу батисферу, легла спать с головной болью, но никому ничего не сказала, да ей и не поверили бы. А если многие рыбы увидят нашу батисферу и дадут показания под присягой, то явится рыба-психолог и объяснит это массовой галлюцинацией. Нет, нужно сделать что-нибудь столь же заметное, как Столбы, например, чтобы оказать влияние на ортодоксов. Редкие посещения толку не дают.

Эйзенберг некоторое время молчал. Когда он заговорил, казалось, он уговаривает самого себя:

– Я в это не верю. Я в это никогда не поверю.

– Во что – в это?

– В вашу теорию. Подумайте, док, ведь если вы правы, вы понимаете, к чему это приведет? Мы беспомощны, мы выброшены за борт.

– Я не думаю, что их уж очень интересует род человеческий. До сегодняшнего дня, по крайней мере, совсем не интересовал.

– Да не в этом дело. Неужели не понятно? У нас было хоть какое-то чувство собственного достоинства. Мы – человечество – страдали и совершали подвиги. Даже когда мы терпели поражение, у нас оставалось трагическое удовлетворение тем, что мы все-таки выше и сообразительнее прочих животных. У нас была вера в человечество – впереди было еще много великих свершений. Но если мы просто одни из низших животных, то какие же великие дела могут нас ожидать?

Мне, например, и в голову не пришло бы становиться «ученым», если бы я знал, что я – рыбка, ковыряющаяся в иле на дне лужи. Моя работа просто не имела бы никакого смысла.

– Может, так оно и есть,

– Пусть так оно и есть! – Эйзенберг поднялся и стал возбужденно расхаживать по ограниченному пространству их тюрьмы. – Может, и так. Но я не смирюсь! Возможно, вы правы. Возможно – ошибаетесь. Не так уж важно, откуда взялись эти Иксы. Так или иначе, они угрожают нашему роду. Док, мы должны выбраться отсюда и предупредить людей!

– Но как?

* * *

Большую часть последних дней перед смертью Грейвс проводил в коматозном состоянии. Билл дежурил при нем почти непрерывно, лишь изредка позволял себе поспать несколько десятков минут. Он мало чем мог помочь своему другу, кроме как бодрствованием, но душевное состояние поддерживалось этим у обоих.

Когда Грейвс позвал его, Билл дремал. Он проснулся мгновенно, хотя шепот был едва слышен.

– Да, док?

– Я не смогу долго говорить. Спасибо за заботу, сынок.

– Да что вы, док.

– Не забывай, для чего ты здесь. Когда-нибудь тебе выпадет шанс. Будь готов и не упусти его. Надо предупредить людей.

– Я это сделаю, док. Клянусь.

– Молодец. – И уже почти совсем неслышно: – Спокойной ночи, сынок.

* * *

Эйзенберг не спускал глаз с тела, пока оно совсем не остыло и не начало коченеть. Измотанный своим долгим бодрствованием и выжатый до дна эмоционально, он провалился в глубокий сон. Когда же он проснулся, тело исчезло.

Было трудно сохранять присутствие духа, оставшись в одиночестве. Он очень правильно поступил, решив при первой же возможности предупредить все остальное человечество, но пока что нужно было противостоять бесконечной монотонности. У него не было даже того развлечения, которое мог позволить себе любой узник, – считать отмеренные ему дни. Ведь его «календарь» был всего лишь счетом его погружений в сон.

Большую часть времени он был не вполне разумен, и было еще хуже, что он сознавал собственное безумие. Периоды возбуждения сменялись полосами глубокой депрессии, когда он мог бы покончить с собой, если бы это было возможно.

Во время периодов возбуждения он строил грандиозные планы борьбы с Икс-существами – после побега. Он не знал, как и когда, но в иные моменты на него находила уверенность. Он сам бы возглавил крестовый поход; ракеты смогут преодолеть мертвую зону облака и Столбов; атомные бомбы разрушат их динамическое равновесие. Они будут уничтожены, и мир вновь, как прежде, станет царством человека.

Но снова накатывало отчаяние, и он понимал, что слабое инженерное искусство человека неспособно противостоять мощи и знаниям существ, которые создали Столбы, которые таким неслыханным способом похитили их с Грейвсом. Они бессильны. Может ли треска строить план восстания против города Бостона? Что изменилось бы от того, что болтливые обезьяны в Гватемале приняли решение уничтожить американский флот?

Они бессильны. Человеческая раса достигла вершины, – и оказалось, что она – не высшее достижение природы, и это знание оказалось смертельным – одно только знание само по себе. Сейчас это знание убивало его, Билла Эйзенберга. Эйзенберг – представитель рода homo piscis [39]39
  игра слов, homo в переводе с латыни означает «человек», piscis – «рыба».


[Закрыть]. Бедная рыбка!

Перенапряженный ум его лихорадочно перебирал возможности предостеречь собратьев. Он не мог бежать, пока его окружение остается неизменным; он это наконец осознал и смирился. Но кое-что все же выходило за пределы клетки: остатки пищи, продукты его жизнедеятельности и – тело Грейвса. Если умрет и он, его тело тоже будет выброшено. По крайней мере, некоторые из тех предметов, что поднимались вверх на Столбы, оказывались в конце концов внизу – это он знал точно. Получается, что Икс-существа сбрасывают ненужные им вещи по столбу Вахини? Он убеждал себя, что именно так все и происходит.

Очень хорошо, ведь его тело тоже придется в конце концов возвращать на поверхность. Как он мог бы этим воспользоваться, чтобы передать послание своим собратьям? Никаких письменных принадлежностей, кроме собственного тела, у него не было.

Но тем же способом, каким он сделал себе календарь, он может написать послание. Он может сделать рубцы на коже обломком ногтя. Если одно и то же место раздражать снова и снова, не давая заживать, получится подобие татуировки.

Буквы должны быть большими; ему была доступна лишь передняя часть тела. Поэтому много не напишешь. Это должно быть очень простое предупреждение. Если бы его мозг был в полном порядке, то он, может быть, более умно сформулировал свое предостережение – если бы был в порядке…

Через некоторое время он покрыл свою грудь и живот рубцами татуировки, которой не постыдился бы и вождь бушменов. К тому времени он исхудал, и кожа его была нездорового цвета; рубцы отчетливо выделялись на ней.

* * *

Его тело нашли в Тихом океане португальские рыбаки, которые не смогли разобрать послание, но передали тело в портовую полицию Гонолулу. Там тело сфотографировали, сняли отпечатки пальцев и похоронили. Отпечатки пальцев отождествили в Вашингтоне, и Уильям Эйзенберг, ученый, член множества научных обществ, один из достойных представителей рода homo sapiens, второй раз был официально признан мертвым, добавив к истории своего исчезновения новую загадку.

Неповоротливый механизм официальной переписки сработал и сообщение об обнаружении тела Эйзенберга оказалось на рабочем столе капитана Блейка, в одном из портов Южной Атлантики. Фотографии тела были приложены к отчету. Там же было короткое официальное письмо, в котором говорилось, что, поскольку капитан имел отношение к этому происшествию, эти материалы направляются ему для ознакомления и возможных комментариев.

Капитан уже в десятый раз рассматривал фотографии.

Вытатуированное послание было видно вполне отчетливо:

«БЕРЕГИТЕСЬ – ТВОРЕНИЕ ПРОДОЛЖАЛОСЬ ВОСЕМЬ ДНЕЙ»

Но что же это означало?

В одном он был уверен – этой татуировки не было у Эйзенберга, когда он исчез с «Мэхена».

Этот человек прожил достаточно долго после того, как его утащила шаровая молния, – это было очевидно. И он что-то узнал. Но что? Ссылка на первую главу Книги Бытия не осталась незамеченной капитаном; но непонятно было, что из этого следует.

Он снова уселся за стол и продолжил начатую фразу в черновом варианте рапорта, адресованного Бюро: «… послание, нанесенное на кожу, скорее добавляет таинственности в это происшествие, а не проясняет его. Я вынужден заключить, что шаровые молнии Лагранжа и Столбы каким-то образом связаны между собой. Патрулирование вокруг Столбов не должно прекращаться. Если будут разработаны новые методы изучения природы Столбов, то их следует применить. К сожалению, я не могу предложить что-либо еще…»

Он встал из-за стола и направился к маленькому аквариуму, закрепленному на кардановом подвесе. Постучал пальцем по стеклу, чтобы вывести из оцепенения двух золотых рыбок. Заметив уровень воды, он обратился к стюарду: «Джонсон, аквариум опять налит доверху. Патра опять чуть не выпрыгнула!»

– Сейчас сделаю, капитан, – стюард вышел из буфетной с миской в руке. («Не понимаю, зачем Старику эти поганые рыбы. Он ими совсем не интересуется – я же вижу».) Вслух он сказал: – Эта Патра не хочет там оставаться, капитан. Вечно пытается выпрыгнуть. И она не любит меня.

– Что ты говоришь? – мысли капитана были уже далеко от золотых рыбок; он снова размышлял о загадке Эйзенберга.

– Я говорю, что рыбка не любит меня, капитан. Пытается укусить меня за палец каждый раз, как я чищу аквариум.

– Не говори глупостей, Джонсон.

ИНОЗДЕСЬ

ИНОЗДЕСЬ
_{© М. Пчелинцев, перевод}

Из статьи в «ИВНИНГ СТАНДАРТ»:

УЧЕНЫЙ УКЛОНИЛСЯ ОТ АРЕСТА.

В МУНИЦИПАЛИТЕТЕ НАЗРЕВАЕТ СКАНДАЛ

Профессор Артур Фрост, вызванный для допроса в связи с таинственным исчезновением из его дома пятерых студентов, не менее таинственно исчез сегодня сам из-под носа полицейского наряда, посланного для его ареста. Сержант полиции Изовски заявил, что профессору уже помещенный в тюремный фургон, словно испарился оттуда при обстоятельствах у приведших полицейских в полное недоумение, Окружной прокурор Карнес назвал рассказ Изовски абсолютно нелепым и обещал подробно разобраться со всей этой историей.

* * *

– Послушайте, шеф, я же ни на секунду не оставлял его одного!

– Чушь! – ответил шеф полиции. – Ты пытаешься убедить меня, что уже засунул Фроста в фургон, а сам чуть задержался – поставил ногу на подножку и вытащил блокнот, чтобы что-то там такое записать. А когда поднял глаза – его уже не было. Ты что, надеешься, что присяжные в это поверят? А может, ты надеешься, что в это поверю я?

– Ей-богу, шеф!

Изовски явно был в отчаянии.

– Я же действительно задержался на секунду, чтобы записать.

– Записать что?

– Да там одну вещь, которую он сказал. Я говорю ему: «Слушайте, док, а чего бы вам самому не рассказать, куда вы их спрятали. Ведь ясно, мы найдем их – дайте нам только время». А он смотрит на меня, странненько так смотрит – то ли видит меня, то ли нет – и говорит: «Время… а, ну конечно же, время… да, если дать вам время – вы найдете их. Там». Ну я и подумал, что это – важное признание, и остановился, чтобы записать. Так ведь я стоял у единственной двери, через которую из фургона можно выйти. И я же не недомерок какой, я вроде как всю дверь закрываю собой.

– Закрываешь, закрываешь. Это, пожалуй, все, на что ты годишься.

В голосе шефа звучали горечь и безнадежность.

– Слушай, Изовски, одно из двух – либо ты был пьян в стельку, либо малость тронулся. А может, тебе кто-нибудь в лапу сунул? Во всяком случае то, что ты мне тут наплел, – чистый бред.

Изовски был честный полицейский. И не был он ни пьяным, ни сумасшедшим.

* * *

Семинары по спекулятивной метафизике доктор Фрост проводил по пятницам. Четыре дня назад участники семинара, как всегда, встретились вечером у него дома.

– А почему бы, собственно, и нет? – говорил Фрост. – Почему время не может быть и пятым, а не только четвертым измерением?

Ответил ему Говард Дженкинс – рассудительный, довольно упрямый студент физического факультета.

– От предположения, конечно, вреда не будет, только сам вопрос бессмыслен.

– Почему? – обманчиво мягким голосом спросил Фрост.

– Бессмысленных вопросов не бывает, – вмешалась Элен Фишер.

– Правда? А куда девается дырка, когда съешь бублик?

– Не мешайте ему, пусть ответит, – прервал разгорающийся спор Фрост.

– И отвечу, – согласился Дженкинс. – Почему не ответить? Люди так уж устроены, что воспринимают три пространственных измерения и одно временное. Существуют дополнительные измерения или нет – такой вопрос не имеет для нас смысла, ведь нам все равно не узнать этого, не узнать никогда. Все эти рассуждения – просто довольно безобидный способ убить время, вроде ковыряния в носу.

– Неужели? – вкрадчиво спросил Фрост. – А вам никогда не попадалась под руку теория Дж. У. Данна о вложенных друг в друга вселенных со вложенными друг в друга временами? А ведь он тоже физик, как и вы. И про Успенского не забывайте. Он считал время многомерным.

– Секунду, профессор, – вмешался Роберт Монро. – Я просматривал их работы, но все равно считаю возражение Дженкинса вполне убедительным. Ну как может этот вопрос иметь смысл для нас, по устройству своему неспособных воспринять дополнительные измерения? Это как в математике – можно сконструировать любую математику, на любой системе аксиом, какую только душа пожелает, но если в природе нет явлений, которые она описывает, такая математика, – только пустое сотрясение воздуха.

– Очень разумно сформулировано, – согласился Фрост. – Но я могу дать на это столь же разумный ответ. Вера в теоретические построения обязана основываться на наблюдениях – либо своих, либо компетентного, заслуживающего доверия экспериментатора. Вот я и верю в двумерное время на основании наблюдений – своих собственных.

На несколько секунд в комнате воцарилась тишина.

Молчание прервал Дженкинс.

– Но этого же просто не может быть, профессор. Вы по самой своей сущности не можете воспринимать две временные координаты.

– Спокойнее, спокойнее, – остановил его Фрост. – Да, верно, я, как и вы, могу воспринимать их не одновременно, а только поодиночке. Я изложу вам теорию времени, которую мне пришлось разработать для описания своего необычного опыта. В большинстве своем люди считают время чем-то вроде колеи, по которой они движутся от рождения до смерти столь же неуклонно, как паровоз по рельсам; они инстинктивно воспринимают время как прямую линию: прошлое – сзади, будущее – впереди. Так вот, я имею все основания считать – да какое там считать, – я знаю, что время сходно скорее с поверхностью, чем с линией, и с довольно-таки холмистой поверхностью, если уж на то пошло. А эта самая колея, по которой мы двигаемся, – кривая такая дорожка, петляющая между холмами. Кое-где дорожка разветвляется и ее ответвления убегают по боковым долинам, впадинам – называйте их как хотите. Вот в этих-то точках ветвления вы и принимаете критические решения, определяющие дальнейшую вашу жизнь. Там вы можете свернуть направо или налево – и прийти к совершенно различным будущим. А кое-где встречаются такие места, где, постаравшись, можно вскарабкаться по крутому склону – или спуститься по нему – и перескочить сразу через тысячу, а то и миллион лет. Только, если вы все время смотрите тупо себе под ноги, на дорогу, вам никогда не заметить такой возможности. А изредка бывает, что ваша дорога пересекается с другой. Ни прошлое этой «дороги», ни будущее вообще никак не связано с известным нам миром. И если вам случится свернуть на такую поперечную дорогу, вы можете оказаться на другой планете или в другом пространстве-времени, причем от мира, вам привычного, не останется ровно ничего, кроме непрерывности вашего Я. Или, если вы обладаете необходимой для того интеллектуальной силой и отвагой, вы можете вообще оставить эти дороги, наиболее вероятные траектории, и пуститься в свободное странствие по холмам возможных времен, пересекая дороги, когда набредете на них, изредка проходя по ним немного, иногда – даже в противоположную сторону, когда прошлое – впереди, а будущее – позади. Или просто бродить вблизи вершин холмов, занимаясь совершенно невероятными делами. Не могу даже представить себе, на что это должно быть похоже – возможно, на что-нибудь вроде приключений Алисы в Зазеркалье. А теперь насчет моего личного опыта. В восемнадцать лет мне пришлось принимать важное решение. На моего отца одна за другой обрушились финансовые неудачи, и я решил оставить колледж. В конце концов я тоже ушел в бизнес и – я не стану вдаваться особо в подробности – в тысяча девятьсот пятьдесят восьмом был осужден за мошенничество и сел в тюрьму.

– Тысяча девятьсот пятьдесят восьмом, доктор? – прервала его Марта Росс. – Вы хотели сказать – сорок восьмом.

– Нет, мисс Росс. Я говорю о событиях, происходивших на другой временной колее, не на этой.

– О! – По ее лицу скользнуло недоверие. – С Божьей помощью все возможно.

– В тюрьме у меня было более чем достаточно времени, чтобы раскаяться в своих ошибках. Я осознал, что мы с бизнесом никогда не подходили друг другу, и искренне пожалел, что тогда, давно, не остался в колледже. Тюрьма оказывает очень своеобразное действие на рассудок заключенного. Я уходил все дальше и дальше от реальности, все больше и больше жил в своем собственном внутреннем мире. И вот однажды ночью мое Я покинуло камеру, проделало обратный путь во времени, и я проснулся в старой своей комнате общежития колледжа. Тогда я еще смутно представлял себе, как такое могло случиться. На этот раз я был умнее – не стал бросать учебу, нашел где подработать на жизнь, получил диплом, поступил в аспирантуру и оказался в конце концов там, где вы меня сейчас видите.

– Доктор, а вы можете хоть намекнуть, как проделали эту штуку? – спросил Монро.

– Да, могу, – легко согласился Фрост. – Я работал над этой задачей многие годы, стараясь воссоздать нужные условия. Совсем недавно я добился успеха и уже проделал несколько прогулок в возможное.

Третья девушка, Эстелл Мартин, до этого момента не произнесла ни слова, а только напряженно слушала. Теперь она подалась вперед.

– Скажите, профессор, как это делается?

– Способ предельно прост. Все дело в том, чтобы твое подсознание было уверено в возможности этого.

– Так, значит, берклианский идеализм справедлив?

– В каком-то смысле – да, мисс Мартин. Бесконечные возможности двумерного времени представляют человеку, верящему в философию епископа Беркли, доказательство того, что разум творит свой собственный мир. Однако спенсерианский детерминист вроде нашего общего друга Говарда Дженкинса никогда не сойдет с пути наибольшей вероятности. Для него мир так и останется механистичным и реальным. У придерживающейся концепции свободы воли ортодоксальной христианки вроде мисс Росс будет выбор из нескольких боковых дорог, однако ее физическое окружение, скорее всего, будет почти таким же, как у Говарда. Я отработал до тонкостей технику, которая даст возможность другим странствовать по дорогам времени так же, как это делал я сам. Аппарат готов, и любой желающий может его испробовать. По правде говоря, это и есть настоящая причина – почему эти наши пятничные сборища происходят у меня дома, – чтобы, когда наступит время, вы все могли сделать попытку, если того пожелаете.

Профессор встал и направился к стоявшему у стены шкафу.

– Вы хотите сказать, доктор, что мы можем сделать это прямо сегодня?

– Разумеется. Весь процесс состоит из гипноза и внушения. Ни то ни другое не является необходимым, но это – быстрейший способ научить подсознание сходить с колеи и направляться куда ему вздумается. Для того чтобы утомить и загипнотизировать сознание, я использую вращающийся шар. Одновременно субъект слушает запись, внушающую ему, по какой временной дороге нужно отправиться. Именно так он и делает. Все до предела просто. Желает кто-нибудь попробовать?

– А это опасно?

– Сам процесс – нет. – Фрост пожал плечами. – Ведь это просто глубокий сон и звуки голоса с пластинки. Но мир другого временного пути, который вы посетите, будет столь же реален, как наш. Всем вам больше двадцати одного года; я никого не заставляю. Я просто предлагаю вам возможность.

Монро встал.

– Доктор, я отправляюсь.

– Прекрасно. Садитесь сюда и наденьте наушники. Кто еще?

– Я тоже, – откликнулась Элен Фишер. Когда вызвалась и Эстелл Мартин, Дженкинс торопливо подошел к ней.

– Ты что, собираешься испробовать эту штуку?

– Обязательно.

Молодой человек повернулся к профессору.

– Тогда и я, док.

Последней присоединилась в товарищам Марта Росс.

Когда студенты расселись и надели наушники, Фрост обратился к ним:

– Вам предлагаются на выбор разные возможности. Вы можете перейти в другой мир, скользнуть в прошлое или в будущее или пересечь путаницу высоковероятных тропинок по пути крайней невероятности. У меня есть записи для всех этих вариантов.

И снова первым оказался Монро.

– Я сверну в совершенно новый мир.

Эстелл тоже не стала долго задумываться.

– Я бы хотела – как это вы говорили? – вскарабкаться по крутому склону на дорогу повыше, куда-нибудь в будущее.

– И я тоже, – послышался голос Дженкинса.

– А я испробую невероятную дорогу, – решила Элен Фишер.

– Значит, разобрались со всеми, кроме мисс Росс, – подытожил профессор. – Боюсь, что вам придется отправиться по вероятному боковому пути. Устраивает это вас?

Марта утвердительно кивнула.

– Так я и хотела.

– Вот и прекрасно. Во всех записях заложено внушение, чтобы вы вернулись в эту комнату через два часа по здешнему времени. Надевайте наушники. Продолжительность записей тридцать минут, я включу их одновременно с шаром.

Он опустил свисавший с потолка сверкающий многогранный шар, закрутил шнур, на котором он висел, и осветил узким лучом. Затем потушил прочее освещение комнаты и одновременно, одним и тем же тумблером, включил все записи.

Искрящаяся сфера вращалась все медленнее и медленнее, на мгновение замерла и начала раскручиваться в противоположную сторону. Доктор Фрост отвел от нее глаза, чтобы не впасть в транс самому. Через несколько минут он тихо вышел в холл покурить. Получасом позже раздался одиночный удар гонга. Профессор торопливо вернулся в комнату и включил свет.

Четверых не было.

Остался один Говард Дженкинс, который открыл глаза и, моргая, смотрел на лампу.

– Ну что ж, доктор, как я понимаю, ничего не вышло?

Фрост поднял брови.

– Не вышло? Вы оглянитесь вокруг.

Молодой человек осмотрел комнату.

– А где остальные?

– Где? Где угодно, – пожав плечами, ответил профессор. – И когда угодно.

Сорвав с себя наушники, Дженкинс вскочил.

– Доктор, что вы сделали с Эстелл?

Фрост осторожно отцепил руку студента от своего рукава.

– Я не сделал с ней ничего, Говард. Просто она на другой временной траектории.

– Но я же хотел отправиться вместе с ней!

– А я пытался вас с ней отправить.

– Но почему же я здесь?

– Точно не знаю. Скорее всего, внушение оказалось недостаточно сильным, чтобы преодолеть ваш скептицизм. Но вы не беспокойтесь, они должны вернуться через пару часов.

– «Не беспокойтесь»! Легко вам говорить. Я вообще не хотел, чтобы она лезла в эти дурацкие фокусы, но понимал, что мне ее не переспорить. Поэтому я решил отправиться вместе с ней – она ведь такая непрактичная и беспомощная. Но… послушайте, док, а где же все-таки их тела? Я думал, что мы останемся тут, в этой комнате, только впадем в транс.

– Вы меня совершенно неверно поняли. Эти временные траектории абсолютно реальны – столь же реальны, как и та, на которой мы сейчас находимся. Они целиком, всем своим существом отправились по этим дорожкам, ну словно шли по улице и свернули за угол.

– Но это же невозможно! Это противоречит закону сохранения энергии!

– Против факта не попрешь – они были, а теперь их нет. Кроме того, это не противоречит закону, просто его надо распространить на всю вселенную.

Дженкинс провел рукой по лицу.

– Да, пожалуй. Но в таком случае с ней может случиться что угодно. Она может даже погибнуть – там. А я не смогу ничем ей помочь. Господи, и зачем только мы пошли на этот проклятый семинар!

Профессор обнял его за плечи.

– А раз вы не можете ей помочь – зачем волноваться? Кроме того, у вас нет никаких причин полагать, что она в опасности. Зачем придумывать себе причины для беспокойства?

Идемте лучше на кухню и разопьем бутылку пива, пока они не вернулись.

Он мягко подтолкнул Говарда к двери.

Выпив пару бутылок пива и выкурив несколько сигарет, Дженкинс немного успокоился. Профессор продолжил разговор.

– А как вышло, Говард, что вы записались на этот курс?

– Это был единственный курс, на который я мог записаться вместе с Эстелл.

– Так я и думал. А я принял вас по своим собственным причинам. Я знал, что вас не интересует спекулятивная философия, но надеялся, что ваш твердокаменный материализм немного сдержит расхлябанность мысли, которая может возникнуть в такой группе. И вы очень мне помогли. Вот возьмите, к примеру, Элен Фишер. Она склонна проводить блестящие рассуждения, исходя из совершенно недостаточных данных. Вы помогали немного ее «приземлить».

– Говоря честно, доктор Фрост, я никогда не мог понять, к чему все эти высокопарные рассуждения. Я люблю факты.

– Но вы, техники, ничем не лучше метафизиков. Вы просто игнорируете то, что не можете пощупать руками, взвесить на весах. Если вы не можете попробовать что-то на зуб – значит, оно не реально. Вы свято веруете в механистичную, детерминированную вселенную, игнорируя при этом человеческое сознание, волю, свободу выбора – факты, известные вам самим из личного опыта.

– Но все это объясняется в понятиях рефлексов.

Профессор развел руками.

– Ну вы точно как Марта Росс. Она может что угодно объяснить с точки зрения христианского фундаментализма библейского пояса [40]40
  то есть южных и центральных районов США, где наиболее распространена протестантская религия.


[Закрыть]. Ну почему бы вам обоим не признать, что есть вещи, вам непонятные.

Он замолк и наклонил голову набок, прислушиваясь.

– Вы ничего не слышали?

– Вроде.

– Давайте проверим. Правда, рановато, но, возможно, кто-нибудь из них уже вернулся.

Неподалеку от камина в воздухе парила фигура, облаченная в белое и распространявшая вокруг себя мягкое перламутровое сияние. Пока они нерешительно стояли в дверях, фигура повернула к ним лицо. Это было лицо Марты Росс, но чистое и просветленное до сверхчеловеческого величия. Фигура заговорила:

– Мир вам, братья!

Их охватила волна спокойствия, любви и доброты, как от материнского благословения. Фигура приблизилась, и они увидели за ее плечами длинные, широкие белые крылья классического ангела. Фрост еле слышно выругался.

– Не бойтесь. Я вернулась, как вы того хотели. Вернулась, чтобы объяснить и помочь.

Доктор вновь обрел дар речи.

– Вы – Марта Росс?

– Я отзываюсь на это имя.

– Что случилось с вами после того, как вы надели наушники?

– Ничего. Я уснула, проспала некоторое время, проснулась и пошла домой.

– И больше ничего? А почему же вы так выглядите?

– Я выгляжу так, как, по представлению детей земли, должны выглядеть Избранные Господа. Через некоторое время я отправилась миссионеркой в Южную Африку. Там мне потребовалось отдать свою земную жизнь служению Господу. Так я вошла в Град небесный.

– Вы попали в рай?

– Многие зоны я сидела у подножия Трона златого, воспевая осанны в его честь.

– Скажите, Марта – или святая Марта, – вмешался в разговор Дженкинс. – Где Эстелл? Вы видели ее?

Медленно повернувшись, фигура посмотрела на него.

– Не бойся.

– Но вы скажете мне, где она?

– В этом нет необходимости.

– Слабенькая от вас помощь, – с горечью отозвался Говард.

– Я помогу тебе. Внимай мне: возлюби Господа Бога всем сердцем своим и возлюби ближнего своего, как себя самого. Это все, что тебе надо знать.

Говард молчал; нельзя сказать, чтобы его удовлетворили слова Марты, но он не мог подобрать подходящего ответа, фигура снова заговорила:

– Мне надо удалиться. Господь да пребудет с вами.

Она мгновенно растворилась в воздухе. Фрост тронул студента за локоть.

– Идемте, нам стоит, пожалуй, глотнуть немного свежего воздуха.

Онемевший, ничего не соображающий Дженкинс не сопротивляясь последовал за профессором в сад. Некоторое время они молчали. В конце концов Говард набрался смелости.

– Вы видели ангела?

– Думаю, да, Говард.

– Но это же какой-то бред!

– Есть миллионы людей, которые не согласились бы с вами – необычно, слов нет, но – совсем не бред.

– Но это же противоречит всем современным представлениям – рай, ад, персонифицированный Бог, воскресение. Или все, во что я верил, – чушь, или я малость тронулся.

– Совсем не обязательно; более того – вряд ли. Я очень сомневаюсь, что вам доведется когда-нибудь увидеть рай – или ад. Вы будете держаться временной траектории, соответствующей вашей природе.

– Но она же казалась абсолютно реальной.

– Она и была абсолютно реальной. Я сильно подозреваю, что жизнь грядущая, какой ее представляет религия, вполне реальна для тех, кто верит в нее всем сердцем – как Марта. Но вам, скорее всего, предстоит путь, соответствующий вашим агностическим верованиям, – за исключением одного момента: когда вы умрете, то умрете не совсем, сколько бы вы ни говорили, что именно этого и ожидаете. Для человека эмоционально невозможно поверить в собственную смерть. Такое самоуничтожение просто невозможно. У вас тоже будет жизнь грядущая, но – соответствующая вашему материализму.

Но Говард не слушал. Он подергал себя за нижнюю губу и нахмурился.

– А скажите, док, почему все-таки Марта не сказала мне, что случилось с Эстелл? Непорядочно как-то.

– Сомневаюсь, что она знала. Марта направлялась по временной траектории, очень мало отличающейся от нашей, Эстелл захотела испробовать путь, ведущий далеко в прошлое – или будущее. Они практически не существуют друг для друга.