Текст книги "Сквозь три строя"

Автор книги: Ривка Рабинович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 28 (всего у книги 32 страниц)

Самым опасным во всем это было использование религиозных аргументов в политическом споре. Когда конфликт приобретает религиозную окраску, компромисс становится невозможным. Сегодня никто уже не знает, как выйти из той путаницы, в которую попало государство Израиль.

В конце 80-х годов Перес совершил крутой поворот влево, в сторону «голубей», и стал страстным поборником мира. Он даже обходил Рабина слева; Рабин, правда, тоже выступал за мир, но скептически оценивал шансы на его достижение.

Возможно, резкому изменению в позиции Переса способствовало его двухлетнее пребывание на посту главы правительства. Это произошло после выборов 1984 года, результатом которых было полное равенство сил между правым и левым лагерями. Поскольку ни одна из сторон не могла сформировать коалицию большинства, было создано правительство единства и найден хитроумный ответ на вопрос, кто должен возглавить его – ротация. Два года – лидер одного лагеря, два года – лидер второго. Первое двухлетие досталось Пересу, до того победившему Рабина на внутрипартийных выборах. Затем пост перешел в руки Шамира, лидера правого лагеря.

Принято говорить, что политический лидер, каких бы взглядов он ни придерживался, со вступлением на пост главы правительства пересматривает свои взгляды и избавляется от иллюзий. Об этом говорит крылатая фраза «Что видно оттуда, не видно отсюда», взятая из популярной песни; кажется, Ариэль Шарон первым ввел ее в политический лексикон. Спору нет, картина, которая видна из кабинета главы правительства, очень отличается от лозунгов, звучащих в дебатах на съездах партий, где участники стараются перещеголять друг друга в радикализме. Исключением из этого правила был Ицхак Шамир, который не сдвинулся со своих позиций даже на миллиметр, когда стал главой правительства. Но и он бывал иногда вынужден уступать давлению внешних факторов – например, когда против своего желания, под нажимом США, согласился на участие Израиля в Мадридской конференции по мирному урегулированию на Ближнем Востоке.

К сожалению, во многих случаях политические лидеры трезвеют и отрешаются от иллюзий слишком поздно, когда путь к реалистическому решению уже закрыт.

В 1979 году вышла в свет книга воспоминаний Рабина под названием «Служебный блокнот». Книга вызвала большой интерес, так как содержала резкие критические выпады против Переса. Даже люди, не видевшие эту книгу, знали наизусть пикантные цитаты из нее, особенно прозвище, которым Рабин наградил своего соперника: «неутомимо подкапывающийся». Это прозвище преследовало Переса на протяжении многих лет; правые ловко использовали его в своей предвыборной пропаганде.

Больно было видеть острую вражду между двумя большими людьми. Если бы они умели работать в гармонии и поддерживать друг друга, Израиль, возможно, выглядел бы сегодня иначе.

Я присутствовала на пресс-конференции, которую устроил Рабин в честь выхода в свет его книги. Должна признаться, что встреча с уважаемым лидером разочаровала меня. Рабин был напряжен, лицо его горело; на вопросы он отвечал лаконично. Несмотря на то, что он в своей книге обрисовал широкую картину его деятельности в армии и в гражданском обществе, все заданные журналистами вопросы касались его взаимоотношений с Пересом, и это явно раздражало его. Он пытался привлечь внимание к другим темам, но это не очень удавалось.

С Шимоном Пересом я познакомилась во время избирательной кампании в кнессет 11-го созыва. Партия Труда была тогда в оппозиции. Однажды наш босс Шабтай Гимельфарб передал мне приглашение на встречу с Пересом в его бюро. Я очень удивилась.

Бюро Переса было очень скромным; оно располагалось в небольшой квартире в старом доме, в районе, лишенном всяких признаков престижности. Когда я пришла в условленное время, Перес был занят беседой с другим журналистом. Затем тот вышел, и мне предложили войти.

С первого момента встречи со знаменитым лидером я почувствовала себя легко, будто знакома с ним много лет. Он был открыт и сердечен, без всяких претензий на величие. В первый раз я оказалась под влиянием его обаяния, перед которым трудно устоять. Это обаяние и умение развивать отношения с людьми помогли ему преодолеть все нападки и стать первым лицом в лагере левых. Излучаемое им тепло заставило меня забыть на время о его роли в кампании основания поселений на территориях…

Я спросила его, чем заслужила честь быть приглашенной к нему. Он ответил, что интересуется происходящим в прессе вообще и в русскоязычной прессе в частности. Он хотел знать, какие веяния господствуют в кругах русскоязычных репатриантов. Гимельфарб, ветеран партии Труда, рекомендовал ему меня как ведущую публицистку газеты. Сам он, по его словам, не может читать русскую газету.

Я спросила: как это он не владеет русским языком, ведь все в Польше, на его родине, знают русский. Он сказал, что русский язык учат в школе, а он с родителями прибыл в страну маленьким ребенком. Он добавил, что начал изучать русский с частной учительницей.

По-моему, он питал «миссионерские» намерения относительно меня. Он думал, что нужно преподать мне идеологический урок, но в ходе беседы убедился, что в этом нет надобности. Он пожелал мне успехов в журналистской работе, а я пожелала ему победы на предстоящих выборах.

После этой встречи я несколько раз получала от него приглашения на небольшие мероприятия, которые он организовывал. Никаких телохранителей вокруг не было видно, у входа не было оборонной проверки. Этой близости пришел конец с убийством главы правительства Рабина; сокровище нашей общественной жизни, непосредственное общение политических деятелей с народом, было непоправимо разрушено.

В заключение рассказа о моих встречах с двумя большими лидерами упомяну о встрече группы журналистов русскоязычной прессы с Ицхаком Рабином в 1992 году, когда он вторично стал главой правительства. Это были дни большой алии из всех частей распавшегося Советского Союза. Рабин хотел, по-видимому, пощупать пульс этой алии, проверить, насколько верно мнение, что большая часть репатриантов придерживается правой ориентации. Я была единственной репатрианткой 70-х годов среди участников, все остальные были люди новой алии.

На встрече царил порядок, напоминавший военный. Вместо общей беседы, в которой участники перебивают друг друга и никто не слушает остальных, Рабин установил строгую очередность в выступлениях. По сути дела, это не были выступления, а вопросы, задаваемые главе правительства.

Когда подошла моя очередь, я спросила, почему правительство не возвращается к прежней политике абсорбции, действовавшей при правительстве Голды Меир и его первом правительстве. Особенно волновал меня вопрос о жилье: при прежней политике строились дома по заказу правительства и квартиры в них предоставлялись репатриантам при посредничестве компаний «Амидар» и «Амигур». «Маленький Израиль с двумя миллионами жителей был в состоянии обеспечить репатриантов жильем. Сегодняшний Израиль, в несколько раз более богатый, с населением в пять миллионов, не может себе этого позволить? – спросила я. – Выбрасывание репатриантов на свободный рынок ввели правительства Ликуда. Я была уверена, что правительство с вами во главе вернется к организованному строительству жилья для олим. Я писала статьи в таком духе. Теперь получается, что я обманывала читателей!»

Рабин ответил, что политику, принятую в 70-х годах, невозможно проводить теперь, когда речь идет о массах людей, прибывающих в темпе нескольких полных пассажирских лайнеров в день. И раньше, сказал он, политика планового расселения репатриантов создавала проблемы, потому что у людей были индивидуальные требования, не все хотели жить в тех местах, которые были запланированы для них. Когда речь шла о десятках и даже сотнях семей, можно было проявлять определенную гибкость, но с сотнями тысяч невозможно работать таким образом. Система центров абсорбции, предназначенная для подготовки репатриантов к жизни в стране, не в состоянии обслуживать такое количество людей. В соответствии с духом времени и общей либерализацией экономики было решено дать репатриантам свободу действий в устройстве своего быта и помогать им путем выплаты «корзины абсорбции» и других льгот.

Его слова убедили меня лишь частично, но времени для споров не было, так как слово получил следующий участник встречи. Я осталась при своем мнении, что государство должно направлять абсорбцию. Если оно не может заниматься всем потоком репатриантов, то обязано позаботиться хотя бы об одиночках и пожилых людях, строить для них дома с маленькими квартирами для сдачи за субсидированную квартплату. При нынешнем порядке люди попадают в зависимость от китов рынка недвижимости, прибегающих к отвратительной практике деления квартир на маленькие закутки, похожие на тюремные камеры. Эти закутки они сдают репатриантам пенсионного возраста за полную цену. Путем изменения политики абсорбции можно было избежать появления бездомных, которых не знала алия 70-х годов.

Была у меня еще одна встреча с Шимоном Пересом, весной 1996 года. Это было во время избирательной кампании, в которой Перес, заменивший убитого Рабина на посту главы правительства, противостоял Беньямину Нетаниягу. Перес выразил желание дать интервью нашей газете, которая во время большой алии вновь стала ежедневной. Я получила личное приглашение в бюро главы правительства в Тель-Авиве.

Эта встреча уже не была скромной и непринужденной, как в первый раз. Я прошла тщательную оборонную проверку. Шимон Перес был приветлив, как всегда, но более официален. Не было времени для того, чтобы просто поговорить, сразу же началось интервью.

В ответ на каждый мой вопрос Перес начинал длинный монолог, посвященный в основном теме мира. Чувствовалось, что его ответы были не спонтанными, а тщательно подготовленными. Вместо интервью получилась речь, которую я с трудом несколько раз прерывала, чтобы вставить вопрос.

Перес, однако, был очень доволен, когда ему вручили текст интервью в переводе на иврит. Мой босс Гимельфарб тоже был доволен. От нескольких русскоязычных газет, которые появились в ту пору как грибы после дождя, пришли просьбы в нашу редакцию разрешить им перепечатать это интервью. Словом, все были довольны, кроме меня.

Глава 55. Перестройка в России и в нашей семье

Я с большим интересом следила за грандиозными переменами, происходившими на моей «доисторической» родине. Перестройка, гласность – это были слова, впервые произнесенные новым генеральным секретарем КПСС Михаилом Горбачевым, представителем нового поколения, сменившим длинный ряд «кремлевских старцев». О Горбачеве можно сказать то, что говорят о главах правительств у нас: то, что видишь оттуда, не видишь отсюда. Этот человек, который всю жизнь был верным коммунистом, увидел с вершины власти убогую картину «достижений» его страны: развал экономики, глубокое отставание от государств Запада, разочарование официальной идеологией марксизма-ленинизма, охватившее не только массы, но и значительную часть членов партии.

Вначале Горбачев верил, что путем основательной перестройки можно спасти социалистический строй, очистить его от прогнивших основ и ввести в него элементы демократии. Но очень быстро выяснилось, что социалистический строй не в состоянии переварить такие изменения, противоречащие самой его природе. Начался процесс распада всех звеньев аппарата власти. Возникшая ситуация хаоса внушала страх, и евреи СССР первыми откликнулись на нее массовым бегством из разваливающегося государства. Так началась новая волна репатриации, которая привела в Израиль около миллиона человек.

Эти события, интересные сами по себе, имели прямое влияние и на нашу семью. Крушение строя и его идеологических основ повлияло и на Зою, жену Иосифа. Она начала отвечать на письма мужа и даже согласилась приехать – сначала в гости, чтобы посмотреть, как живется в государстве «тель-авивских агрессоров», а затем, может быть, и насовсем.

Иосиф очень волновался накануне ее приезда. Он уже получил ту квартиру рядом с маминой, относительно которой у нас был конфликт, произвел там капитальный ремонт и попросил меня помочь ему в выборе мебели. Я пошла с ним, хотя в моей душе оставался осадок от конфликта. Что бы ни случилось, это мой единственный брат, вместе были прожиты и хорошие, и тяжелые времена.

Я была рада приезду Зои, к которой всегда чувствовала симпатию. На сей раз она прибыла как царица. Не осталось и следа от пренебрежительного отношения к ней со стороны свекрови и мужа, как это бывало в Риге. Мама уже не была доминирующим лицом в семье, а Иосиф, после неудачной попытки создать семью с другой женщиной, страдал от одиночества и мечтал о восстановлении своей первоначальной семьи.

Он всячески старался угодить Зое. Хотя она и приехала из большого города Новосибирска, но по своему мироощущению осталась деревенской женщиной. Иосиф водил ее в элегантные магазины и готов был купить ей все, что захочет – но она не хотела ничего. Она соглашалась принимать только самые элементарные вещи. Иногда она выбегала из магазина, когда он предлагал ей примерить что-то элегантное. Привыкшая всю жизнь соблюдать строгую экономию, она приходила в ужас от цен: «Ой, это больше, чем моя месячная пенсия!» Не помогали объяснения, что здесь другие мерки и что он может позволить себе покупать ей дорогие вещи.

Я понимала ее, но иногда ее упрямство раздражало меня. Трудно ожидать от женщины, переступившей порог шестидесятилетия, чтобы она изменилась. Даже я, прожив десятки лет в Израиле, не полностью освободилась от некоторых качеств, укоренившихся в Сибири, где прошла моя молодость – например, от страха перед недостатком продуктов. Это инстинктивный страх, он сильнее разума; я всегда покупаю больше продуктов, чем нужно одному человеку. Иногда это доходит до смешного – например, отношение к тряпкам для уборки. В сибирской деревне и даже в Риге не было специальных покупных тряпок, мы пользовались рваными предметами одежды. Отсюда бережливое отношение к каждой тряпке, сопровождающее меня и здесь. А моющие средства? Я всегда держу в доме запас моющих средств – а вдруг больше не будет.

Мама была недовольна появлением Зои. Иногда она шепотом спрашивала меня: «Кто это?» Когда вспоминала, говорила мне: «Зачем он привез сюда эту гою?» Она вообще не разговаривала с Зоей, что очень раздражало Иосифа, поэтому он кричал на нее еще больше, чем раньше.

Зоя, как всегда, принимала отношение к ней свекрови без протеста. Когда истек срок ее временной визы, она вернулась в Новосибирск, но обещала приехать навсегда. Иосиф пытался уговорить ее остаться, объяснил, что он может устроить ей документы новой репатриантки, на которые она имеет право как жена еврея. Но она упорствовала, утверждая, что ей нужно дать распоряжения о квартире и привезти свои вещи. Не помогали объяснения, что вещи, которые она привезет, будут непригодны здесь, и что в любом случае они стоят меньше, чем билеты на полет туда и обратно. Было в ней этакое тихое упрямство, не поддающееся ломке. То самое упрямство, которое выражалось в многолетнем отказе отвечать на письма Иосифа.

Когда она вернулась с несколькими чемоданами, большая часть их содержимого была выброшена на помойку. Она вынуждена была признать, что Иосиф был прав, возражая против ее поездки. В свою бывшую квартиру она вселила племянницу, дочь ее брата.

Вскоре после приезда Зои на постоянное жительство приехала и Лиля со своей семьей – мужем Сергеем и детьми Леной и Антоном. Иосиф до того разволновался, что получил сердечный приступ, и ему потребовалась срочная операция на сердце. Операция не сделала его здоровым, так как его сердце непоправимо пострадало от первого инфаркта. Все же благодаря операции он прожил еще десять лет.

Было забавно видеть эту светловолосую и голубоглазую семью, такую русскую по своей сути, прибывшую поселиться в государстве евреев. По закону о возвращении они имели право на получение израильского гражданства: Лиля как дочь еврея, Сергей как ее муж, а дети как внуки еврея. В документах они, разумеется, не были записаны евреями. Иосиф был очень озабочен этим: что будет с ними, как устроятся, что будут делать.

На семейном совете было решено, что в первую очередь надо взяться за изучение иврита и подготовку к гиюру [22] . Зоя и Лиля сразу согласились пройти гиюр, но Сергей категорически отверг эту мысль и заявил, что он родился православным и умрет православным, ибо такова вера его отцов. Дети были ошеломлены внезапным изменением в их жизни и вообще не понимали, о чем идет речь. Что касается овладения ивритом, все сошлись на том, что это первоочередная задача и что нужно приступить к ней немедленно. Иосиф обещал помочь им материально, но есть вещи, которые он не мог делать за них – учиться, например.

Мама бродила среди всей этой суматохи как потерянная и только спрашивала, кто все эти гои, которые вдруг завладели домом и отнимают у нее любимого сына.

Иосиф был нетерпелив, он пытался сам учить внуков ивриту, писал для них буквы и каждый день составлял списки слов, которые они должны выучить. Если они не делали этого, он раздражался и кричал, что они никогда не приспособятся к жизни здесь и что из них ничего не выйдет. Я пыталась убедить его, что авралом язык не выучишь, требуется время, но он и слушать не хотел. Мы боялись, как бы он на нервной почве не схватил еще один инфаркт, который может оказаться роковым. Я сказала ему:

– Если ты намерен купить им квартиру, то сделай это срочно, иначе эти споры плохо кончатся.

Он действительно купил Лиле с семьей четырехкомнатную квартиру в Бат-Яме, недалеко от моей квартиры, а также машину.

Муж Лили Сергей, уроженец сибирского села, где остались его родители и братья, чуждый, казалось бы, всему тому, что олицетворяет собой Израиль, первым нашел себе место в новой жизни. Он профессиональный водитель машин всех типов, включая тяжелые грузовики; с легкостью сдав испытание на водительские права, он начал работать водителем тяжеловоза. Среди шоферов транспортной компании были выходцы из СССР, которые помогли ему на первых порах ориентироваться в сети израильских дорог. Через короткое время он уже свободно говорил на иврите, хотя не учился в ульпане ни одного дня.

Положение Лили было сложнее. Она работала в Новосибирске техником-программистом, без высшего образования. В Израиле такой профессии нет, компьютеризация стоит на несравнимо более высоком уровне. Иосиф пытался уговорить ее поступить учиться – но как она могла учиться, не зная иврита? Овладев необходимым минимумом слов, она стала работать продавщицей в большом супермаркете. Ее отец видел в этом что-то ниже своего достоинства, но она была довольна.

Когда они переехали в свою квартиру, кончились ссоры, и в квартире брата восстановилось спокойствие. Зоя и Лиля записались на курсы гиюра с преподаванием на русском языке. Зоя училась очень старательно, каждое слово записывала в тетрадку своим аккуратным почерком учительницы. Лиля тоже старалась, но у нее было меньше свободного времени.

Однажды я заглянула в тетрадь Зои и к своему изумлению увидела, что я, еврейка по рождению, не знаю даже половины из написанного там. Всевозможные правила и запреты, которые соблюдают только крайние ортодоксы. Я не знала, смеяться ли мне или плакать: оказывается, я тоже нуждаюсь в гиюре.

Обе, мать и дочь, успешно выдержали испытания по окончании курсов. Все выпускники курсов должны были явиться в главный раввинат, который утверждает присоединение каждого кандидата к еврейскому народу. Тут обнаружилась проблема: личного гиюра недостаточно, вся семья должна пройти гиюр. Зою в раввинате утвердили, так как ее муж еврей и тем самым образовалась еврейская семья, но Лилю забраковали, так как ее муж не еврей, а кошерная еврейка не может быть женой христианина. Получилась абсурдная ситуация: ее родители евреи, а сама она и ее дети – русские.

Лиля сказала, что ее это не особенно тревожит, ведь гражданство у нее есть, и никто не помешает ей жить в стране. Жаль только зря потраченного времени. Дети в любом случае будут нуждаться в отдельном гиюре, если захотят стать евреями. Только Иосиф очень сожалел, что его потомки остались неевреями.

После перехода Зои в еврейство раввины предложили ей и Иосифу обвенчаться по еврейскому обряду. Эта мысль Иосифу понравилась. Им устроили венчание под балдахином в здании раввината, на церемонии присутствовали дочь и внуки.

Для меня возвращение Зои и восстановление семьи брата было настоящим спасением. Состояние мамы ухудшалось с каждым днем, она нуждалась в постоянном присмотре, и это бремя упало на Зою. Если бы не она, мне пришлось бы оставить работу, или мы должны были бы перевести маму в дом престарелых, чего не хотели делать. Иосиф нанял няню на шесть часов в день. Мама не любила ни Зою, ни няню, даже пыталась бить ее своими слабыми руками. Без Зои я бы пропала при такой ситуации.

После того как мама несколько раз упала с кровати, Иосиф и Зоя поставили ей кровать в своей квартире. Зоя и няня занимались текущим уходом за ней, но купаться она соглашалась только в моем присутствии, да и то с большим трудом. Иногда она не узнавала меня и обращалась ко мне на «вы». Ее возраст приближался к девяноста годам.

Глава 56. Увольнение и новая работа

В конце 80-х годов прекратилась моя работа в еженедельнике «Круг», и вместе с ней исчез таинственный публицист Исраэль Крайдман. Я сожалела об этом, но не осталась без работы: мне предложил работу другой еженедельник, под названием «Алеф». Там я не должна была переводить, только писать статьи. «Алеф» издавался организацией хасидов ХАБАДа, его направление было умеренно-традиционным. Я пользовалась полной свободой выражения в своих статьях.

Мне вновь понадобился псевдоним, и я сконструировала его из имен моих отца и сына. Папу звали Бер, или Берл (на идише), по-немецки Бернгард. Сына зовут Михаил. В итоге родился новый публицист по имени Михаил Бернгард.

На месте моей постоянной работы, в издательстве, выпускавшем среди прочих и газету «Наша страна», возникла сложная ситуация. Революция в печатном деле к тому времени уже завершилась, все издательства и типографии избавились от устаревших линотипов и печатных станков и перешли на компьютерный набор и фотографическое печатание. Наша компания осталась «последним могиканином». Рабочие типографии категорически отвергли модернизацию, делавшую их профессии ненужными или изменявшую коренным образом их суть.

Дирекция вела с ними бесконечные переговоры, предлагала ветеранам крупные компенсации, но все было напрасно. Возле дома компании уже стояли ящики с новым оборудованием, но газеты печатались старым способом.

Ясно было, что такое положение не может продолжаться долго. Само существование компании оказалось под вопросом.

Как бы мы ни относились к Шабтаю Гимельфарбу, который был очень жестким руководителем, в одном не было сомнения: в этой компании, основанной им много лет назад, была вся его жизнь. Он предпринял отчаянную попытку сочетать старое с новым: перевел информационные полосы газет на компьютерный набор, а внутренние страницы и приложения оставил в плену старой технологии. Он ликвидировал несколько малотиражных еженедельников, а освободившиеся комнаты превратил в редакции новостей, оборудованные компьютерами. Журналисты новых редакций были не его работниками по найму, а подрядчиками по контракту.

Была в нашей редакции новая репатриантка, не владевшая ивритом в достаточной мере и занимавшаяся в основном письмами читателей. В рамках реорганизации Гимельфарб решил ее уволить, чтобы сократить расходы. Я как председатель комитета журналистов категорически возражала против ее увольнения. Я знала, что ее семья взяла крупную ипотечную ссуду на покупку квартиры. Без ее зарплаты они не справились бы с платежами по ее погашению.

После споров, продолжавшихся несколько недель, меня вызвали в дирекцию. В кабинете Гимельфарба сидел и его заместитель Бени Розен.

– Ты не передумала? – спросили они. – Это твое последнее слово?

– Да, это так, – ответила я.

– Ты сама понимаешь, что мы должны уменьшить штаты редакции хотя бы на одну единицу. Работы стало меньше, и нужно платить подрядчикам, которые делают страницы новостей. Ты не оставила нам другого выхода: мы увольняем тебя. По закону ты должна поработать еще две недели, а затем произведем с тобой расчет.

Я была на год старше официального пенсионного возраста – мне исполнился 61 год. Для увольнения работника пенсионного возраста дирекция не нуждается в согласии комитета. Союз журналистов тоже не защищает права пенсионеров, желающих продолжать работать. Единственное, что может помочь пенсионеру остаться на работе – это добрая воля начальства. До сих пор добрая воля поддерживала меня – теперь этому пришел конец.

Начальники пытались смягчить нанесенный удар – все-таки я проработала в компании двадцать лет. Сказали, что сожалеют, но я не оставила им выбора.

Я не нуждалась в словах сочувствия. У меня было готовое решение для создавшейся ситуации. Молодые ребята из компьютеризованной редакции новостей, новые репатрианты из Баку, отчаянно нуждались в работниках, владеющих ивритом. Они уговаривали меня перейти к ним. Я отказывалась, пока у меня был статус постоянного работника в компании и накапливался стаж. После увольнения мне нечего было терять, и я сказала им «да». На следующий день после окончания прежней работы я уже была в новой редакции и в первый раз в жизни сидела перед компьютером.

Компьютер, это гениальное изобретение, внушал мне уважение и даже страх. Решение Гимельфарба уволить меня принесло мне пользу, которую трудно переоценить. Так было, когда он решил уволить машинисток и вынудил нас научиться печатать; так было и теперь: благодаря увольнению из редакции с ее устаревшими методами я научилась работать на компьютере. Это было поистине революционное изменение. Компьютер открыл передо мной новые возможности и новые увлечения, он стал моим верным другом, наполнил жизнь новыми интересами. Без него я не написала бы эти строки.

Организационные новшества Гимельфарба не спасли компанию, лишь удлинили время ее агонии. Появились покупатели, которые приобрели права на все издававшиеся ею газеты. Часть работников перешла к новым хозяевам, часть была уволена. Я перешла в другое здание вместе с моими новыми боссами, которых называла «бакинскими комиссарами», по следам старого советского фильма.

«Комиссары» и остальные сотрудники газеты относились ко мне с уважением, так как я была среди них, новеньких, единственной опытной израильтянкой, прекрасно владеющей ивритом. Я хорошо чувствовала себя в компании молодых людей. В мои обязанности входило переводить информацию, поступающую от телеграфных агентств, и при желании писать небольшую статью. У меня была «своя» полоса, которую мне надо было заполнить. Я справлялась с этим за четыре или пять часов и уходила домой.

Глава 57. Смерть мамы

Однажды во время работы мне позвонили. У меня не было привычки болтать по телефону во время работы, и меня раздражало, когда другие делали это. Я неохотно взяла трубку и услышала голос Зои.

– У мамы инсульт, она в тяжелом состоянии, – сказала она. – Если хочешь застать ее в живых, приходи немедленно в больницу «Ихилев»!

Я сказала своим боссам:

– Моя мама при смерти, я должна немедленно пойти в больницу!

Они переглянулись и сказали:

– Ты не можешь уйти! Половина твоей полосы пуста, некому заполнять ее. Закончишь работу и тогда пойдешь!

Я вернулась на свое рабочее место и попыталась работать быстрее, но от волнения не могла писать. Я не видела буквы, слезы заливали глаза. После получасовых попыток я встала и сказала:

– Я ухожу. Не могу больше!

– Что же будет с газетой?

– Это меня не интересует! – вспыхнула я. – Столько людей здесь сидят, и никто не может заполнить половину полосы? По мне, можете заполнить ее сказкой о Красной шапочке!

Вышла и поехала в больницу. Мои дети тоже пришли. Зоя бежала нам навстречу.

– Она умерла, – сказала она нам. – Я попросила сестру, чтобы ее оставили в палате, не уносили, дали тебе проститься с ней.

– Где Иосиф? – спросила я.

– Он плохо себя чувствует. После того как она скончалась, он ушел. Только бы не получил инфаркт! Идем, я провожу тебя к ней.

Я вошла в маленькую палату с двумя койками. Одна была пуста. На второй лежала мама, маленькая, как девочка. Ее лицо было перекошено, рот сдвинулся в сторону – жестокие следы инсульта. Страдала ли она перед смертью? Чувствовала ли приближающийся конец?

Зоя сказала, что она была без сознания. Зоя присутствовала при ее последних мгновениях, держала ее руку, прислушивалась к ее прерывистому дыханию. Женщина, которую мама не любила, в конце ее жизни была той, которая слышала ее последний вздох.

Все вышли из палаты и оставили меня одну с телом мамы. Я села на кровать рядом с ней. Много мыслей проносилось в моей голове, мысли о тяжелых временах, проведенных вместе. Она была героиней, эта маленькая женщина, не сломилась в годы войны и ссылки, после того как потеряла все, была отделена от мужа и выброшена в невыносимые условия. У нее хватило сил держать нас, своих детей, в постоянном голоде, чтобы тех немногих продуктов, которые были получены от продажи вещей, хватило на максимальный срок. Она была гораздо жестче меня, в этом маленьком теле жил сильный дух.

Как я боялась тогда, в те страшные годы, что она умрет и оставит меня одну! Она не выполнила многие из обязанностей родителей перед детьми; не на все у нее хватило сил, но с главной задачей она справилась – вывела всех нас живыми из ада.

Возле ее тела я не хотела думать о несправедливостях, о незакрытых счетах и о вопросах, на которые уже никогда не получу ответа. Видимо, такова была ее душевная структура: в ней было место для любви к одному мужчине и к одному ребенку. Возможно, ее мучило ощущение вины, но это было сильнее ее. В свое время она говорила, что не хотела рожать меня. Может быть, в этом заключается ответ.

Непростую жизнь прожила эта маленькая женщина. Она была счастлива в браке; ни папа, ни она никогда не искали кого-то на стороне. Двадцать три последних года она прожила вдовой. Пережив хорошие и плохие периоды, она дожила до возраста 91 года. На протяжении лет не была у врача, не принимала никаких лекарств. Даже грипп не осмеливался коснуться ее.

Медсестра открыла дверь и спросила, нужно ли мне еще время. Я поцеловала маму в холодный лоб и вышла.

Похороны я помню как в тумане. Поскольку у нас не было родственников в стране, провожающих было немного. Несколько моих подруг, несколько товарищей Иосифа, несколько жильцов дома.