Текст книги "Сквозь три строя"

Автор книги: Ривка Рабинович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 32 страниц)

Мне не очень нравилась эта гигантомания; в ней, на мой взгляд, есть что-то умаляющее человека, превращающее его в карлика. Но американские труженики достойны глубокого уважения за их старательность, эффективность и полет творческой мысли. Результаты этого видны на каждом шагу.

Кончились три дня наших прогулок по Чикаго. Я купила билет и вылетела в Вашингтон. Вот где я действительно почувствовала себя потерянной! Сойдя с самолета, я не знала, куда направиться. Стояла у здания аэропорта, мимо меня проезжали автобусы, развозившие туристов по гостиницам. В каждом автобусе был список гостиниц, к которым он подъезжает.

Пассажиры быстро разъехались, а я осталась на месте. Один из сотрудников аэропорта обратил на меня внимание, подошел ко мне и спросил, жду ли я кого-нибудь. К счастью для меня, он оказался иммигрантом из Европы и знал немецкий. Я рассказала ему, что нахожусь в США впервые, не заказала заранее место в гостинице и теперь не знаю, что делать. Хотела бы попасть в недорогую, но приличную гостиницу. Он успокоил меня и обещал помочь. Когда подъехал очередной автобус для туристов, он поговорил с водителем, и вместе они решили, какая из гостиниц подойдет мне. Он также попросил водителя обратить на меня внимание и сказать, где я должна сойти. Водитель сказал «о-кей» и улыбнулся мне. Их доброжелательность поразила меня.

Водитель предложил мне сойти возле большого серого дома, который оказался гостиницей среднего уровня. Кажется, ее название было «Гаррисон». Первый вопрос, который задал мне администратор – заказала ли я заранее номер. Мой отрицательный ответ удивил его. Он сказал, что у них нет свободных номеров, все расписано по предварительным заказам.

Среди служащих администрации оказался один уроженец Словакии, знавший русский язык. Я сказала ему, что мне некуда идти и что я прошу разрешения сидеть в фойе и ждать, когда освободится какой-нибудь номер.

Служащие сказали, что мало шансов на получение свободного номера, потому что каждый освобождающийся номер достается следующему заказчику. Они очень жалели меня и стали советоваться, что делать. Через некоторое время вдруг откуда-то взялся свободный номер. Он предназначен для пары, и если я хочу занять его, то должна уплатить полную цену – 50 долларов за ночь. Я согласилась и взяла этот номер на три ночи, с возможностью продления.

На следующее утро мне рассказали, что прибыла супружеская чета из Израиля, и посоветовали присоединиться к ней для прогулок по городу. Мы познакомились, израильтяне оказались симпатичными людьми и охотно согласились принять меня в их компанию, вместе с еще одной парой из Израиля. С тех пор мы вместе совершали прогулки, и я уже не чувствовала себя такой потерянной.

Вашингтон мне понравился; его широкие бульвары и здания в неоклассическом стиле напоминали Петербург, город, который я люблю. Мы побывали в здании Конгресса, в Пентагоне, меня поразила свобода входа граждан и туристов в центральные учреждения власти.

Мои новые знакомые отыскали для меня в телефонном справочнике номер моего двоюродного брата Бена в Балтиморе. Я знала его, он приезжал в Израиль в первый год после нашей алии. У меня много родственников в Балтиморе, все со стороны мамы: дети и внуки ее сестер и брата, умершего молодым. Кроме Бена, я никого из них не знала лично.

Я позвонила. Бен Смолл с удивлением узнал, что я нахожусь в США. По его словам, само собой разумеется, что я смогу погостить либо в его доме, либо в доме его брата, более просторном. Они посоветуются и найдут наилучшее решение для меня.

Он спросил, как я намерена прибыть. Я собиралась ехать автобусом: мне сказали, что это удобнее всего и что расстояние невелико, всего несколько часов езды.

– Что, ты думаешь ехать автобусом?! – вскричал Бен. Он был настолько ошеломлен, будто речь шла о полете на космическом корабле.

– Да, почему бы нет? Что в этом особенного?

– Об этом не может быть речи, – решительно сказал Бен. – Ты не поедешь автобусом!

– Но почему? Я привыкла ездить автобусами!

– Знаешь ли ты, кто ездит автобусами?

– Люди, я полагаю.

– Только пьяные и наркоманы ездят автобусами! – сказал Бен с отвращением в голосе. – Ты не поедешь автобусом. Я приеду на своей машине и заберу тебя.

– Зачем тебе брать на себя такой труд? Что может случиться со мной в автобусе?

– Ты ничего не смыслишь в американском образе жизни! Я постыдился бы рассказать друзьям, что моя кузина приехала автобусом. Решено и подписано – я приезжаю за тобой!

На этом спор был окончен.

Так и было. Мы ехали несколько часов, и по дороге я любовалась живописным ландшафтом. Красочные поселки, которые мы пересекали, нравились мне больше гигантских городов.

Пригород Балтимора, где жил Бен с женой Гарриэт, напоминал поселок: одно – и двухэтажные домики, окруженные ухоженными скверами, были в большинстве построены в так называемом колониальном стиле – из красного кирпича с белыми орнаментами. На улицах вообще не было тротуаров; Бен объяснил, что у них не принято гулять пешком. У каждой семьи несколько машин. Ходить пешком – это опасно.

Странный он все-таки, этот американский образ жизни. Дома совершенно не защищены, даже на нижних этажах окна без решеток, входные двери зачастую застекленные и открытые настежь. Раздолье для взломщиков! Это не опасно, а просто ходить по улице – опасно!

Бен считался наименее обеспеченным среди родственников. Он жил в одноэтажном домике, в котором не было свободной спальни. Поэтому, сказал он мне, они договорились, что я буду жить у его брата, в большом доме которого есть свободные комнаты, так как дети выросли и покинули дом. Я настаивала на том, что хочу остаться у него: с его братом я незнакома, а с ним чувствую себя непринужденно. Спать я могу в его кабинете, даже на полу. Он сказал, что в подвальном этаже у него есть матрац и раскладная кровать. Отлично, сказала я, что еще нужно человеку?

– Вы, американцы, понятия не имеете, что такое теснота! – сказала я.

Бен не работал – он был уволен с работы несколько лет тому назад. Гарриэт работала на частичную ставку. Они жили, в сравнении с принятым в Америке уровнем, очень скромно. У них были две старые машины – «жучки» фирмы «Фольксваген», таких сегодня даже в Израиле не увидишь. Это были единственные «жучки», которых я видела в США.

Бен славился во всем городе как любитель и защитник животных. Стоило ему увидеть на улице брошенную собаку, как он тут же звонил в соответствующее общество и сообщал о ней. Ему днем и ночью звонили люди, желающие кастрировать или стерилизовать своих домашних животных, и он связывал их с ветеринарами, занимающимися этим. Если бы он брал за это плату, то был бы миллионером. На машинах – его и жены – были укреплены плакаты со следующим текстом: «Животные – наши друзья. Любите их и не ешьте их!» Люди всюду встречали его с улыбкой. Само собой понятно, что и он, и его жена были вегетарианцами.

В Балтиморе я в основном отдыхала. Приятно было передохнуть после долгих лет сумасшедшей работы. Бен знал книжный магазин, где можно было брать книги на немецком языке и затем возвращать их, как в библиотеку. Один раз Бен устроил мне поездку по центру города. Мы вошли в несколько учреждений, с которыми он был как-то связан, и всюду он с гордостью представлял меня: «Моя кузина, журналистка из Израиля!»

Другой двоюродный брат устроил в мою честь прием в саду; угощение состояло из вина, коктейлей и различных сыров. Это дало мне возможность познакомиться со всей родней. Трудностей с коммуникацией не было: все знали идиш. Но была другая проблема – отсутствие интереса. О пережитом нами в Сибири и о нашем возвращении в Ригу никто не спрашивал. Что ж, ведь и я тоже не расспрашивала их о прошлом.

Брат Бена и его жена пригласили нас на обед. Это был единственный нормальный обед, который я получила в Балтиморе: Бен и его жена питались только сырыми овощами, которые они нарезали палочками и макали в различные соусы. Мне разрешалось готовить себе яичницы (они к ним не прикасались) и есть хлеб с мягким сыром.

Я оказалась «миротворцем» между братьями: до моего приезда они несколько лет не встречались и не разговаривали из-за какой-то пустячной ссоры. Разрыв отношений между ветвями расширенных семей – обычное дело в Америке; по моему впечатлению, люди там зачастую одиноки, замкнуты в своих домах. Там не принято собираться всем кланом и вместе отмечать праздники.

Я решила позвонить дяде Якову, брату мамы, тому, который помогал нам в годы войны, а затем без видимой причины покинул Балтимор, разорвал связи со всей родней и поселился в далеком городе Чарльстоне. Тому дяде, который отказался встретиться с мамой и папой, когда они гостили в США.

После отъезда из города и разрыва контактов с семьей дядя Яков превратился в глазах родственников в таинственную фигуру. Само мое намерение позвонить ему повергло Бена и его жену в большое волнение, смешанное со страхом. Это странно, если учитывать, что Яков и Бен приблизительно одного возраста и в течение многих лет были друзьями. Из всех родных только Бен переписывался с Яковом какое-то время после переезда Якова в Чарльстон. Переписка прервалась, потому что Яков перестал отвечать на письма.

Теперь Яков и Гарриэт, крайне взволнованные, стояли передо мной, и Бен сказал, что, может быть, не стоит звонить. Я ответила ему, что дядя Яков много помогал нам в военные и послевоенные годы и что без его помощи, возможно, я не стояла бы сейчас здесь. В моих глазах он человек, спасший нам жизнь. Я помню его по приездам к нам в 1938-м и 1939-м годах. Он, правда, с нами, детьми, в разговоры не пускался, но это был обаятельный мужчина, и мои старшие кузины были влюблены в него.

– Как я могу не позвонить? Что уж он может сделать мне по телефону? Ударить меня?

– Как хочешь, – сказал Бен, – но будь готова к любой реакции с его стороны. Он может бросить трубку, может оскорбить тебя. Не питай надежд на сердечное отношение.

– Ладно, – сказала я, – выдержу это.

Он дал мне номер, и я позвонила.

– Алло! – услышала я глубокий баритон, который помнила с детства.

Я сказала ему, на идише, что я дочь его сестры Мэри и нахожусь в США с журналистским рейдом.

Он не бросил трубку и даже проявил интерес. Спросил, где я уже побывала и какова цель рейда. Я рассказала ему об открытии линии прямых рейсов в Чикаго, о трехдневном пребывании в этом городе в качестве гостей авиакомпании и о посещении Вашингтона. Теперь я нахожусь в Балтиморе и гощу в доме Бена. Официальная часть рейса кончилась, и теперь я могу разъезжать по США как хочу.

Он не счел нужным спросить, как поживает его сестра и семья Бена. Только спросил, каковы мои впечатления от США и дальнейшие планы.

Я набралась смелости и сказала, что была бы рада навестить его, а затем провести несколько дней в Нью-Йорке и вернуться домой. Он сразу ответил, что к нему я не могу приехать. Я была готова к такому ответу и не стала спрашивать его о причине. Он добавил, что вышлет мне чек на сумму триста долларов на нужды времяпрепровождения в Америке. На этом беседа закончилась.

На протяжении всего этого разговора Бен и его жена стояли рядом со мной, бледные, как мел. Бен был глубоко уязвлен: Яков, друг его молодости, не спросил о нем и не упомянул его вообще.

– С твоей точки зрения хорошо, что ты позвонила, – сказал он. – Смотри, даже подарка удостоилась. Это лучше, чем я ожидал.

Через несколько дней по почте пришел чек. В Балтиморе мне было скучно, но куда я могла поехать? Мне очень хотелось посмотреть на водопад Ниагара, и я предложила Бену поехать вместе, но он отказался. Сказал, что не может себе это позволить. Ехать одна я не хотела.

Оставался Нью-Йорк. Билет на полет мне не понадобился: Бен опять вызвался подвезти меня туда на машине. Мне не понадобилась и гостиница: во время полета из Израиля я познакомилась с симпатичной женщиной, и она пригласила меня погостить в ее доме, когда буду в Нью-Йорке. Я с радостью приняла приглашение. Прежде чем мы выехали в путь, Бен позвонил ей, и она подтвердила приглашение и дала ему адрес. Я решила не расходовать деньги, взятые в долг у мамы, и обойтись суммой в триста долларов, полученной от дяди. По сути дела, мне не на что было тратить деньги, не пойду же я одна в театр или оперу. Племянница моей хозяйки, безработная, располагавшая свободным временем, взяла надо мной шефство и совершила со мной несколько поездок по городу. Мы побывали в Бруклине, в Бронксе и даже в Гарлеме, показавшемся мне довольно устрашающим. Пугали пустые коробки домов, выжженные внутри. На улицах было мало прохожих. Моя спутница объяснила мне, что жители Гарлема, афроамериканцы, в большинстве своем проживающие в социальном жилье, имеют обыкновение поджигать свои дома, чтобы получить новые и более просторные квартиры.

По Манхэттену я гуляла одна и побывала в музее Метрополитен. Мне не понравился Нью-Йорк с его гигантскими зданиями, с бесконечными рядами окон, которые все выглядят одинаково. Я слышала и читала много восторженных откликов о Нью-Йорке, но не почувствовала очарование этого города. Возможно, причина в том, что я была одна и не знала, на что стоит обращать внимание. Пригороды американских городов казались мне гораздо более приятными. В Манхэттене есть что-то нечеловеческое: между рядами небоскребов человек чувствует себя как муха. Если мне что-то там понравилось, то это нумерация улиц: благодаря ей всегда знаешь, где находишься и в какую сторону надо идти.

Я позвонила в филиал «Эл-Ал» и утвердила дату обратного вылета. Почувствовала огромное облегчение, когда самолет поднялся в воздух. Америка, конечно, велика и прекрасна, но я предпочитаю свою маленькую страну.

Глава 53. Ливанская трясина

В июне 1982 года, ровно через пятнадцать лет после начала Шестидневной войны, второе правительство Бегина решило начать по собственной инициативе войну против Ливана. Сегодня эта война известна как «первая ливанская война». Бегин, с его склонностью к риторике, дал ей название «Мир Галилее». Было что-то курьезное в том, что война называется «миром». Сегодня это название забыто. В памяти народа эта кампания осталась как «первая ливанская война».

Народу не было дано четкое объяснение относительно целей войны. План военной операции назывался «Ораним» [19] . По сути дела, были подготовлены два плана; первый, «Малый Ораним», был скромен: войти на территорию Ливана, занять полосу глубиной сорок километров, изгнать оттуда террористов и сделать поселения Верхней Галилеи недосягаемыми для обстрела «катюшами». О «Большом Ораним» говорили меньше. Это был не тактический, а стратегический план, преследовавший далеко идущие политические цели.

Во время войны и после нее в прессе было много споров вокруг этих планов. Некоторые комментаторы утверждали, что правительство утвердило только «малый» план, а министр обороны Ариэль Шарон и начальник генштаба Рафаэль Эйтан без утверждения приступили к осуществлению «большого плана» и тем самым поставили правительство перед свершившимся фактом. Другие утверждали, что все было запланировано заранее: после достижения тактических целей решено было перейти к стратегическому плану.

Цель «большого плана» заключалась в превращении Ливана в сателлит Израиля. Для этого Израиль заключил союз с ливанскими христианами-маронитами, которые вели ожесточенную борьбу за сохранение своей гегемонии против усиливающейся общины мусульман. Если бы этот амбициозный план удалось осуществить, то геополитическое положение в регионе изменилось бы в пользу Израиля.

Сближение с маронитами, у которых была своя «частная армия» под названием «фаланги» (у каждой общины в Ливане была своя армия), началось задолго до войны. Бегин лично участвовал в тайных встречах с командирами фаланг. Встречи устраивались по ночам, но от глаз вездесущих журналистов не укрылись ночные исчезновения главы правительства из его резиденции. Корреспонденты начали задавать вопросы, на которые Бегин ответил остротой, вошедшей в политический фольклор Израиля: «Не принято спрашивать мужчину, куда он ходит ночью». Но покров тайны был сорван, и вскоре после этого вся страна уже знала о «ночных свиданиях» главы правительства.

Как можно после этого утверждать, что Бегин не знал о намерении осуществить «большой план»? Для малого тактического плана ЦАХАЛ не нуждался в ливанских союзниках, которые, кстати, были очень ненадежными. Помощь фалангистов была нужна для действий в рамках «большого плана».

Не берусь утверждать, говоря о решении начать войну по нашей инициативе, что у Израиля не было на это веских причин. Главной причиной было массивное присутствие палестинцев – членов ООП в Ливане. В Бейруте находился штаб ООП во главе с Арафатом. ООП использовала Ливан как базу для террористических актов, населенные пункты нашего севера часто обстреливались ракетами. Ограниченные операции против террористов не достигали цели: за ними следовали лишь короткие периоды затишья, а затем обстрелы возобновлялись.

Начало войны вызвало в народе прилив патриотических чувств и укрепило положение правительства, пошатнувшееся ввиду необузданной инфляции. Кто посмеет критиковать власти, когда наши солдаты находятся на поле брани? Наступление развивалось успешно, от «малого плана» плавно перешли к «большому», и через короткое время ЦАХАЛ уже был на подступах к Бейруту.

Мне было тяжело писать в те дни. В стране царила эйфория, подобная той, которая наблюдалась после Шестидневной войны. Многие уже видели в Ливане нашу провинцию, можно было слышать разговоры о постройке железнодорожной линии до Бейрута и даже о создании поселений в Ливане. Критические голоса заглушались хором ликующих.

Западная, мусульманская часть Бейрута была окружена, и Израиль ультимативно потребовал изгнания оттуда двенадцати тысяч террористов во главе с Арафатом. Ультиматум был принят, члены ООП были погружены на корабли и отправлены в Тунис, единственное государство, согласившееся их принять. ЦАХАЛ вел себя в Ливане как полновластный хозяин.

Правительство не скрывало своего удовлетворения, и казалось, что «большой план» увенчался успехом. Началась попытка превращения военного успеха в политический. В Иерусалиме было решено помочь лидеру союзников, командиру фалангистов Баширу Джумайлю, стать президентом Ливана. Парламент, собравшийся под охраной танков ЦАХАЛа, избрал, как и ожидалось, Джумайля, который был единственным кандидатом. Согласно плану, Джумайль подпишет с Израилем мирный договор, условия которого закрепят зависимое положение Ливана от Израиля.

И в этот момент, когда казалось, что успех достигнут, началась полоса бед. Через несколько дней после избрания его президентом Джумайль погиб вместе с членами его штаба в результате террористического акта, устроенного его противниками. Он даже не успел официально занять пост президента.

Гибель Башира Джумайля стала поворотным пунктом в войне и в отношении израильской общественности к ней. Президентом стал старший брат Башира Амин Джумайль; он был сторонником Сирии и отмежевывался от Израиля. Превращение Ливана в сателлита оказалось далекой мечтой. ЦАХАЛ, силы которого контролировали большую часть территории Ливана, превратился в мишень для нападок со стороны враждующих между собой ливанских общин. Нередко бывало, что он стоял как щит между отрядами друзов и шиитов, пытаясь предотвратить кровопролитие, и «в благодарность» подвергался атакам с обеих сторон.

Почти ежедневно публиковались сообщения о гибели солдат ЦАХАЛа в результате вражеских действий. Десятки солдат ЦАХАЛа погибли в результате страшного террористического акта – взрыва здания временной базы в городе Цоре. В обществе начали задавать острые вопросы о цели пребывания ЦАХАЛа в Ливане. От воодушевления первых недель не осталось и следа. Никто уже не говорил о мире для Галилеи; говорили о «ливанской трясине», в которой увяз ЦАХАЛ.

Низшей точкой падения популярности этой кампании было побоище, устроенное фалангистами, союзниками Израиля, в лагерях палестинских беженцев Сабра и Шатила, в западной части Бейрута. В мире обвиняли Израиль в том, что он поддержал вход христианских фаланг в лагеря беженцев с целью «очистить» их от террористов и тем самым способствовал побоищу среди мирного населения. Комиссия расследования, созданная по инициативе Бегина, сместила Ариэля Шарона с поста министра обороны, добавив в своем решении, что Шарон никогда больше не должен занимать этот пост.

Это было время острой борьбы между правым и левым лагерями. Я чувствовала, что тоже участвую в этой борьбе как маленький солдатик. Исход борьбы должны были решить ближайшие выборы. Я старалась влиять в максимальной мере; думала, что на фоне крушения планов войны народ отвернется от руководства, которое втянуло страну в ненужную войну, унесшую жизни шестисот пятидесяти солдат. В то время мы еще не знали о косвенном последствии этой войны – появлении экстремистской шиитской организации «Хизбалла», заклятого врага Израиля.

Глава правительства Менахем Бегин, по-видимому, раскаивался в принятии решения о большой войне вместо ограниченной тактической операции. Растущее число погибших угнетало его. Демонстранты ставили перед его домом транспаранты, на которых каждый день указывалось число погибших солдат. Смерть любимой жены также причинила ему большое горе. Он впал в глубокую депрессию и с середины 1983 года перестал руководить правительством, сидел на заседаниях, погруженный в свои мысли, и не реагировал на окружающее. Министры пытались скрыть от общественности тяжелое состояние главы правительства, исходя из своих интересов сохранения власти. Но Бегин сам положил конец этой игре и подал в отставку. Причину он объяснил тремя словами: «Не могу больше».

После отставки он заперся в своей скромной квартире и не принимал посетителей. Только раз в год он выходил на церемонию памяти у могилы жены. Во время этих редких выходов из дому он выглядел как тень, что, впрочем, не мешало репортерам налетать на него, совать ему в лицо микрофоны и спрашивать, почему он ушел в отставку. Ответ был написан на его лице, но они не унимались. Он хранил благородное молчание. В такие минуты мне было стыдно за поведение моих коллег по профессии.

За исключением мира с Египтом, другие вещи, которые Бегин делал и говорил, были мне чужды. Я не любила патетический тон его выступлений, особенно на публичных митингах, на которых он умел разжигать страсти. Вместе с тем я питала к нему уважение и сожалела о его состоянии. Было в его личности качества, выходящее за пределы обычных критериев оценки политиков: мужество, личная честность, настоящая любовь к стране. Он умел ненавидеть, но умел и любить. Всю жизнь он страдал от крайних перепадов настроения. Но в свои лучшие дни он был настоящим лидером.

После его ухода в отставку правительство еще функционировало несколько месяцев, до выборов. Возглавлял его Ицхак Шамир, который был заместителем Бегина.

Выборы состоялись в октябре 1983 года. К моему разочарованию, «неполадки» (выражение Бегина) в ведении войны и функционировании правительства, отставка Бегина и нескольких министров, большие потери ЦАХАЛа в Ливане оказались недостаточно сильными факторами, чтобы побудить народ к разочарованию руководством правого лагеря. Ликуд [20] , новая партия, образовавшаяся в результате слияния партии Херут [21] и либеральной партии, получил 46 мандатов; вместе с рядом религиозных партий Шамир создал коалицию из 63 депутатов кнессета.

Шамир не пользовался большой популярностью. Он получил прозвище «мистер Нет» за его упорное сопротивление всякому изменению статус-кво. Во время его пребывания на посту главы правительства ухудшились отношения между Израилем и США, так как он отвергал всякое предложение о продвижении к миру.

Другой бедой, которую Шамир унаследовал от правительства Бегина, была инфляция, ввергшая экономику в состояние полного хаоса. Ни один экономический показатель не оставался стабильным, все текло и изменялось не по дням, а по часам.

Разгул инфляции и потеря контроля над экономикой были в большой мере следствием реформ, осуществленных с целью превратить Израиль в чисто капиталистическое государство. Весь аппарат государственного контроля над хозяйством был разрушен одним махом. Люди ходили с чемоданами, полными долларов, магазинные полки ломились от импортных товаров, у людей кружились головы от свободы выбора, и они покупали все, что подворачивалось под руку. Результатом был рост цен, который еще больше подстегивал спрос на товары. Страна нуждалась в мужественном руководстве, которое не побоялось бы прибегнуть к непопулярным мерам, чтобы остановить эту цепную реакцию.

Лидеры левого лагеря возлагали надежды на следующие выборы. Все признаки указывали на то, что правительство Шамира не выстоит до конца срока.

Было ясно, что совершить «встречный переворот» будет нелегко. Что-то глубинное, коренное было в связи людей из восточных общин с Ликудом, особенно в провинции. Один из многочисленных израильских парадоксов: люди, стоящие на низшей ступени социальной лестницы, любили самую капиталистическую партию из всех действующих на арене. Во всем мире дела обстоят наоборот, но кто сказал, что мы такие, как весь мир?

Слишком долгое пребывание правых у власти стало нездоровым явлением. Ничто так не портит политиков, как длительное сидение у руля. Должна быть сменяемость.

Хронической болезнью израильской политики, обостряющейся с течением лет, является обилие партий. Партия, пытающаяся сформировать правительство – будь то правая партия или левоцентристская – вынуждена возводить сложное строение из кубиков – средних и малых партий, чтобы сколотить коалиционное большинство. У правых обычно бывает больше кубиков: они более консервативны, и религиозные партии присоединяются к ним охотнее, чем к светским и нерелигиозным политикам левоцентристского лагеря.

Политические события были в то время главными интересами моей жизни. В личном плане ничего существенного не происходило. Я уже не была новой репатрианткой, жизнь вошла в определенное русло. Семью создать я не сумела, отказалась от этой мысли и не ожидала крутых поворотов в моей судьбе. Единственным событием, достойным упоминания, было рождение моей второй внучки Мейталь в июне 1984 года.

Мое отношение к событиям в стране стало более зрелым. Романтика уступила место реальному взгляду на вещи. Будучи новой репатрианткой, я думала, что попала в страну, где смогу осуществить все свои мечты. Слова критики в адрес государства казались мне кощунством. С тех пор я получила много уроков, показавших ограниченность силы – как моей личной, так и нашей общей силы как народа. По следам Максима Горького я назвала бы эти годы «моими университетами».

Полушутливая-полусерьезная пословица говорит о трех этапах акклиматизации нового репатрианта в стране. На первом этапе он ругает страну, из которой приехал; на втором – ругает Израиль; на третьем – ругает репатриантов, приехавших позже. Я никогда не ругала Израиль; чтобы ругать страну, надо быть отчужденным от нее, иначе получится, что ругаешь самого себя. При всем моем критическом отношении ко многим сторонам нашей жизни я знаю, что государство – общее творение нашего народа. Оно во многом несовершенно, но это лучшее, что наш народ способен был создать, в сложнейших условиях, на данном этапе.

Глава 54. Союзники и соперники

В начале моего пути в стране я мечтала о политической карьере. Выступала на собраниях репатриантов, участвовала в семинарах, была активисткой. Свой дебют на арене политики я представляла себе по советскому образцу: «наверху» обратят на меня внимание и продвинут меня. Очень скоро я поняла, что никого не продвигают «сверху», каждый старается выдвинуться сам. Политики – это замкнутая секта, не стремящаяся привлечь в свои ряды новых товарищей – напротив, новых боятся и видят в них потенциальных конкурентов. Если все же на арене появляются новые люди, которым удается добиться избрания в кнессет, то они достигают этого нечеловеческими усилиями и с помощью крепких локтей. Среди лидеров партий ведется непрерывная борьба за первые места, за усиление личных позиций и ослабление позиций соперников. Все это противоречит моему характеру. Я мечтала быть принятой с любовью, а не проталкиваться силой. Было понятно, что на это нет никаких шансов.

Оглядываясь назад, я думаю, что отказ от политических амбиций пошел мне на пользу. Люди, уходящие в политику, отрываются от своего профессионального мира, и если их не избирают в кнессет, то большинству из них по сути дела некуда возвращаться. Они одержимы вечным страхом потерять свое положение – не только ради их политических целей, но и ради источника доходов. Я не хотела бы зависеть материально от голосов избирателей. Предпочитаю скромную и более или менее надежную работу. Положение обозревателя и комментатора удовлетворяет мой интерес к политике.

Глубокую боль вызывало во мне противоборство между Шимоном Пересом и Ицхаком Рабином. Нет сомнения, что это противоборство сильно подрывало престиж партии Труда. Между лидерами других партий тоже существует соперничество – но оно не столь открыто и резко, внешне стараются демонстрировать единство рядов. В партии Труда это был поединок на глазах у всех.

Столкновения между лидерами – это хроническая болезнь партии Труда. Это началось еще в дни правления Бен-Гуриона и продолжалось много лет. Не случайно говорили о «партии, поедающей своих лидеров». Вокруг каждого из соперников сложился лагерь сторонников; были и «неприсоединившиеся», которые лавировали между лагерями.

Я относила себя к лагерю Рабина. Это не вопрос личной симпатии: противостояние двух лагерей имело и идеологическую основу. Мало того, что народ был расколот на правых и левых – даже внутри партии Труда произошло размежевание на «голубей» и «ястребов». Это размежевание пересекало всю партию, от известных лидеров до рядовых членов. В таких вопросах, как конфликт с палестинцами и судьба территорий, позиции «ястребов» в партии Труда мало отличались от позиций традиционных правых.

Шимон Перес в те годы стоял на типичных «ястребиных» позициях и был лидером «ястребов» в партии. В первом правительстве Рабина, занимая пост министра обороны, он оказал давление на Рабина, чтобы тот признал легитимным первое поселенческое ядро в Самарии, возле арабского села Себастия. Рабин намеревался выселить оттуда самовольно вторгшихся поселенцев, но уступил давлению Переса. Так появилось первое поселение на территориях – Алон Море. Его легитимация была подобна прорыву плотины: напор уже невозможно было остановить. Возникло движение «Гуш Эмуним» («Блок верных»), которое превратило поселенчество на территориях в религиозную заповедь. Поселенческое движение стало политической силой, с которой ни один руководитель не справился и по сей день. Все это происходило при помощи и поощрении Переса; он был также инициатором создания района аграрных поселений в секторе Газы. Миллиарды из бюджета текли рекой на покрытие нужд поселенческого движения, при запущенности жизненно важных нужд остального населения.