Текст книги "Сквозь три строя"
Автор книги: Ривка Рабинович
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 32 страниц)
Как вы, вероятно, догадываетесь, плод моего труда не выдержал испытания и разлетелся на куски. Это значит, что нужно начинать все с начала. Я не выдержала и разрыдалась. Думала, что никогда не выйду из этой проклятой мастерской с зачетом, без которого нельзя продолжать учиться.
Мужчины группы собрались в углу мастерской, пошептались и решили, что они сделают для меня табуретку. Было неясно, как отнесется к этому инструктор, поэтому они велели мне делать вид, будто я работаю. Но инструктор тоже питал сочувствие к беременной женщине, из которой в любом случае не выйдет преподаватель столярного дела, и делал вид, будто не видит и не слышит. Так я получила долгожданный зачет.
Бессмысленность «кампании трудового воспитания» была очевидна для всех. Непонятно, на что рассчитывали ее инициаторы – что студент, выточивший с помощью инструктора один винт, сможет учить детей металлообработке? Что студент, сделавший одну табуретку, научит школьников быть столярами? Это была пустая трата времени и больших государственных денег. Но кого это интересует – деньги-то казенные! Если уж кампания провозглашена, нужно подчиняться, ведь нашего мнения никто не спрашивал.
На этом моя токарно-столярная эпопея закончилась.
Расширенное семейство моего мужа проживало на окраине города, в комнате, которую Муля получил с места работы. Были у нас и другие друзья (в основном друзья Яши, освобожденные ссыльные, как и мы), жившие в том же предместье.
В канун праздника 7 ноября в доме наших друзей из предместья готовилась большая вечеринка. Я не хотела ехать, потому что была уже на девятом месяце беременности и чувствовала себя неважно. Моя свекровь реагировала на это едким замечанием: «Ну конечно, ты всегда должна портить ему (Яше) любое веселье!»
Кусая губы, я согласилась ехать на вечеринку. До сих пор не прощаю себе слабость, проявленную тогда. Мое согласие привело к тяжелым результатам – как для меня, так и для младенца.
Ничего особенного не было в этой вечеринке; подобные ей увеселения периодически устраивались в кругу наших друзей. Я даже пыталась немного танцевать. Мы вышли оттуда после полуночи – большая группа людей, не проживавших в том предместье – и увидели издалека стоящий на конечной остановке автобус. Вероятно, последний автобус этого маршрута – единственный, который мог доставить нас домой.
Вся компания начала кричать: «Быстрее, быстрее, если упустим этот автобус, то застрянем здесь!» Все побежали, и я пыталась бежать из последних сил, покачиваясь, словно утка. Почему-то никому не пришло в голову, что тот, кто добежит первым, может сказать шоферу, чтобы немного подождал: на пути беременная женщина…
Усилие было слишком велико. Когда я занесла ногу на ступеньку входа в автобус, у меня отошли воды. Мы уже не поехали домой, а зашли в комнату родных Яши, так как у них был телефон. Начался марафон звонков с целью вызвать скорую помощь или такси. Это была праздничная ночь, весь народ веселится и главным образом пьет, в том числе и дежурные стоянок такси. Невозможно было дозвониться ни до кого. С точки зрения моей свекрови, я опять испортила всем ночь: по моей вине нельзя пойти спать после вечеринки.
Только к утру удалось вызвать такси. Хорошо, что я не из тех женщин, которые быстро рожают, а то родила бы в комнате.
Наконец-то я в больнице! Это была лучшая больница в городе, базовая клиника университета. В отличие от домашней атмосферы, царившей в родильном отделении в Парабели, здесь все было очень официально. Меня положили на неудобную раскладушку и не разрешали вставать. У меня еще несколько раз отошли воды, и я лежала буквально в луже, пока одна из сестер не заметила это и с явной неохотой сменила мне постель.
Это были странные роды. У меня почти не было схваток. Все тело было расслабленным. Я убеждена, что поездка на вечеринку и особенно бег к автобусу были причиной этому. Без этого напряжения я, вероятно, родила бы на неделю или две позже, и роды были бы нормальными.
Женщина-врач, принимавшая роды, решила, что нужно ускорить их, потому что плод в опасности после отхода вод. Она велела акушерке обмотать меня большим полотенцем и с силой толкать мой живот вниз. Акушерка буквально легла на меня и толкала изо всех сил, и лишь тогда я ощутила внутри какое-то движение. Врачиха все время торопила меня: «Тужься быстрее, твой ребенок задыхается!»
Когда мой сын вышел на свет, он не кричал. Весь персонал поспешно занялся его реанимацией. Я видела, как его держат за ножки вниз головой и хлопают по попке. Потом они с ним побежали в другую комнату. Я осталась одна в родильном зале, на столе – и тогда впервые в жизни испытала приступ спазм мускулов. Боль пронизывала все тело, руки и ноги искривились, невозможно было пошевелиться. Никто не слышал моих стонов, все были заняты реанимацией ребенка.
Позднее я читала в медицинском журнале, что такие спазмы называются послеродовым коллапсом и могут привести к смертельному исходу. Не помню, чем все кончилось, как я попала на койку в палате. Вероятно, я на какое-то время потеряла сознание.
На следующий день, когда мне принесли ребенка на первое кормление, я была удивлена желтизной его кожи. Дежурная сестра сказала, что желтуха новорожденных – это обычное явление, не требующее лечения; через несколько дней она исчезнет. В целом ребенок здоров, вес 3,5 кг. Личико у него припухшее – тоже обычное явление после тяжелых родов. Пухлые щечки подпирали глаза и сужали их. Женщины в палате называли его «китайчонком».
Когда я вернулась с ребенком домой, моя свекровь Ходая перешла к нам на несколько дней, чтобы помочь мне. Я предпочла бы отказаться от ее помощи: душа была полна затаенных обид. Я не простила ей вечные упреки в том, что я «порчу жизнь ее сыну», особенно в связи с участием в последней вечеринке. Я согласилась участвовать, в попытке угодить ей, и это дорого обошлось мне и моему ребенку.
У нее были претензии только ко мне. Сыну она никогда не делала замечаний по поводу его пристрастия к водке и легкомысленного отношения к семье.
На сей раз право выбора имени новорожденного принадлежало мне. Согласно традиции, я выбрала одно из двух имен покойного дедушки – Михаэль, в русском произношении Михаил. Мы звали его Мишей.
Желтуха у него действительно прошла, но не через несколько дней, а через месяц. Миша был красивый ребенок, спокойный, толстенький – в точности такой, как я мечтала.
Ада все еще была в санатории. Благодаря хорошему уходу и питанию она немного поправилась, но болезнь по-прежнему гнездилась в ее теле.
Глава 30. Родители возвращаются в Ригу
Как я уже упоминала, мои отец и брат ездили летом 1957 года в Ригу, чтобы встретиться с родными, уцелевшими от Холокоста, и позондировать почву относительно возможности возвращения. Хотя власти и взяли со всех освобожденных подписку о невозвращении в места высылки, этот запрет фактически не соблюдался, и почти все бывшие ссыльные в разное время вернулись в родные места.
Мы уже знали, что мамины сестры с семьями погибли. Из родных со стороны папы уцелели два племянника, сыновья его сестры, и муж племянницы, дочери его брата; сама племянница с двумя маленькими детьми погибла. И еще в Риге проживал другой племянник, Арон, который был ссыльным в Красноярском крае, но каким-то образом стал свободным уже в 1946 году. Его отец, старший брат папы, дядя Яков, умер в сталинском концлагере, а мать, тетя Роза, готовилась вернуться в Ригу с места ссылки.
Вот что осталось от большой разветвленной семьи – трое переживших Холокост и один вернувшийся из ссылки. Папа и брат услышали от них немало подробностей о том, как была уничтожена большая и прославленная община евреев Латвии.
Евреи Латвии в целом и Риги в частности не были вывезены в лагеря смерти в Польше: не было недостатка в палачах, помогавших уничтожать евреев на месте. Массовые расстрелы в Румбуле и Бикерниекском лесу были произведены почти без участия немцев. То же можно сказать о сожжении Большой хоральной синагоги вместе с согнанными туда евреями.
Поддержка немцев местным латышским населением привела к тому, что республика была полностью «очищена» от евреев. Только часть молодых мужчин была отделена от обреченных на уничтожение; их содержали в особом лагере и использовали как рабочую силу. У людей с профессиями было больше шансов уцелеть. Если кто-нибудь, по мнению немцев, работал недостаточно хорошо, то его отправляли на расстрел в ходе следующей «акции».
Племянникам папы удалось бежать из такого лагеря в лес перед отступлением немцев и скрываться там до прихода советских войск.
Все уцелевшие создали семьи. К удивлению папы оказалось, что они очень разбогатели. Всего двенадцать лет тому назад вышли из леса, не имея ничего – и теперь у них были роскошные квартиры в центре Риги, великолепная мебель, дачи в Юрмале, машины – редкое явление в те времена. Видимо, они обладали исключительными способностями: и от немцев сумели ускользнуть, и при советской власти добились больших успехов.
Насколько папе удалось понять, секрет их обогащения скрывался в умении включиться в «параллельную экономику». После отступления немцев из прибалтийских республик советские власти долго не могли вернуть их в русло социализма. В первые послевоенные годы там процветал частный бизнес, в большинстве своем подпольный, и люди с инициативой загребали большие деньги. Многие частные предприятия продолжали существовать и в дальнейшие годы, в полулегальном положении. Сразу после восстановления советской власти возник острый дефицит товаров потребления, и владельцам частных предприятий легко было продавать свою продукцию и подкупать людей аппарата власти, чтобы они «не видели» их бизнес.
Папа и брат оказались в положении бедных родственников среди нуворишей. Им пришлось выслушивать немало колких замечаний о том, кто сегодня на вершине и кто на дне. Высшей точки это противостояние достигло, когда богатые родственники собрали небольшую сумму – помощь на жизнь бедной родне. Мой брат, которому осенью предстояло начать учиться в университете, нуждался в подобающей одежде и купил на часть этих денег несколько рубашек и пар брюк. Это повлекло за собой возмущенные отклики: «Мы дали вам деньги, чтобы вам было на что жить, а не на то, чтобы покупать наряды!» Папа проглотил эту обиду, потому что он жил в доме родственников, зависел от них и нуждался в информации относительно шансов на приобретение квартиры; такую информацию можно было получить только от них.
Мама кипела гневом, когда они вернулись и рассказали ей об этом эпизоде. Она не забыла и не простила.
Что касается приобретения квартиры в Риге, родственники объяснили, что государственную квартиру можно получить только с помощью взятки. Существует даже «тариф» – 20.000 рублей за комнату. Отдельные квартиры стоят дороже, комнаты в коммунальных квартирах – дешевле. В таких сделках таится определенный риск: чиновник, взявший деньги, может и не поставить «заказанный товар». Брат папы, дядя Герман, тоже бывший ссыльный, уже перевел деньги за две комнаты в квартире, где живет еще одна семья.
Сделка с уплатой взятки дает жильцу только прописку, но квартира не становится его собственностью. В случае отъезда ее нужно вернуть государству.
Помимо этого существует частный рынок жилья. Это рынок маленьких домиков и квартир на окраинах города. Человек, приобретающий квартиру на этом рынке, становится ее собственником и может продать ее за полную сумму в случае отъезда или переезда.
С этой информацией папа и брат вернулись в Колпашево. Иосиф вообще не собирался возвращаться в Ригу, ведь он поступил в Томский университет и намеревался учиться в нем три года. Но в сердцах моих родителей горело желание вернуться туда, где они родились и росли. Они сказали Иосифу, что продают дом в Колпашево, где они жили вместе с ним, и уезжают в Ригу. Так получилось, что брату негде было жить до начала учебного года в университете. Была у него подруга, коренная сибирячка, учительница той же школы, где он преподавал. Он перешел жить к ней, а позднее снял комнату в Томске.
Мама до конца своей жизни чувствовала себя виноватой в том, что фактически «выбросила сына на улицу» – и это после того, как он годами содержал их на свою зарплату. Еще горше для нее была мысль, что тем самым она толкнула его в объятия подруги, на которой он, при других обстоятельствах, едва ли женился бы. Правду говоря, они действительно могли повременить с продажей дома и отъездом до момента, когда он устроится в Томске; но их желание уехать было неудержимо и оттеснило все другие соображения.
У родителей была определенная сумма денег, сэкономленных благодаря посылкам от дяди Якова из Америки и крайней бережливости мамы. Они заранее решили, что будут искать квартиру на частном рынке. Первые несколько месяцев они прожили на даче одного из племянников, вернувшегося к осени в свою городскую квартиру.
Им удалось довольно быстро найти квартиру на окраине города, в двухэтажном деревянном доме. Две комнаты с кухней, общей площадью в 32 квадратных метра, без водопровода и канализации, без ванной комнаты. В распоряжении всех жильцов был большой двор и в нем колодец – не такой, как в Сибири, с цепью и бадьей, а колодец-насос с рукояткой для выкачивания воды. Каждой из шести квартир дома принадлежал участок большого сада. На участке родителей были две большие яблони, кусты малины и место для выращивания овощей и цветов. Там же стояла небольшая закрытая беседка, где можно было отдыхать в тени деревьев и хранить инвентарь для работы в саду. Был также сарай для хранения дров.
У родителей не хватило денег для этой покупки, и один из племянников одолжил им недостающую сумму. Папа нашел работу в трикотажной мастерской, получил на дом вязальный станок и делал шарфы. Они экономили каждую копейку, чтобы скорее возвратить долг.
Мама была счастлива в их новой квартире. Особенно радовал ее участок в саду, она проводила там долгие часы, сажала овощи и цветы и полола грядки.
Наше положение в Томске в то время было очень тяжелым. После рождения сына я не могла больше работать подменной учительницей. Я не получила оплаченного декретного отпуска, так как он предоставляется только постоянным работникам, а я считалась временной. Мы оказались в большой нужде; при этом муж бросал укоры в мой адрес: «Видишь? Я тебя предупреждал!» Денежные трудности, между прочим, не мешали ему тратить часть своей зарплаты на водку.
Я написала родителям о нашем тяжелом положении, хотя и знала, что у них есть долги и что они не могут помогать нам материально. В Риге в то время было изобилие товаров потребления, и они продавались по низким ценам – в большой мере благодаря «параллельной экономике», но также и благодаря стремлению московских властей создать в прибалтийских республиках уровень жизни выше среднего. Москва стремилась нейтрализовать откровенно антисоветскую атмосферу, царившую в них. В Томске же полки магазинов были пусты, не было даже самых необходимых товаров.
Папа, не утративший свои коммерческие таланты, предложил выход: они будут посылать мне предметы одежды и обуви, я продам их по более высоким ценам, верну родителям их расходы, а прибыль оставлю себе. Правда, это называется спекуляцией, а спекуляция – это презираемое и опасное занятие, власти вели беспощадную войну против спекулянтов. Но я не видела лучшей альтернативы и согласилась. Так я превратилась в спекулянтку.
Сначала дела пошли хорошо; моя коммерческая деятельность не выходила за пределы дома, а клиентами были соседи, друзья соседей – короче говоря, «свои люди». Вещи, присылаемые родителями, я продавала по двойной цене, особенно кофточки для женщин и босоножки; покупатели даже были благодарны. Я неплохо зарабатывала, но немножко стыдилась своего занятия. Что поделаешь, за праведность в гастрономе ничего не купишь.
Главное достижение, которое было следствием переезда родителей в Ригу, связано с Адой. Во время одного из наших посещений санатория главный врач сказал мне:
– Появилось новое лекарство, уничтожающее микробы туберкулеза – просто чудотворное средство. Но к нам оно пока не поступило, и неизвестно, когда поступит. Оно используется в лечебной практике в странах Запада, а у нас – только в закрытых лечебницах для высокопоставленных лиц. Это лекарство может спасти вашу дочку.
– Как называется это лекарство? – спросила я.
– Ftivazid, – гласил ответ.
Я немедленно отправила телеграмму родителям с просьбой обратиться к дяде Якову в США – может быть, он пришлет это лекарство. Он врач, он поймет, насколько это серьезно.
Каково же было мое удивление, когда две недели спустя я получила из Риги бандероль с ампулами чудодейственного лекарства! В приложенном письме мама писала, что им не понадобилась помощь дяди Якова. «В Риге можно достать это лекарство, но только по протекции. У наших родственников есть связи с влиятельными лицами, и, при всем их раздражающем высокомерии, я должна признать, что они помогают, когда надо. С их помощью мы достали это лекарство, и если понадобится, пришлем еще».
Я была вне себя от радости. Мы поспешили доставить лекарство в санаторий, и Ада начала получать уколы. Улучшение ее состояния было почти немедленным. У нее даже появился аппетит, что само по себе удивительно. После полутора месяцев лечения ее выписали из санатория.
Главврач сказал, что наша дочка должна находиться под врачебным наблюдением. Она теперь в стадии выздоровления. Очаги поражения в легких проходят процесс известкования. Нужно следить за ее температурой: внезапное повышение может быть признаком возобновления активности микробов.
Наконец-то Ада возвратилась домой после долгого пребывания в различных лечебных заведениях. Это была ее первая встреча с маленьким братишкой. Она полюбила его с первого взгляда и даже научилась ухаживать за ним. Я могла полагаться на нее, когда мне нужно было ненадолго выйти – купить что-то или делать платежи: если заплачет, она даст ему соску.
Теснота в нашей 9-метровой комнате была невообразимой. Я пытаюсь вспомнить, где стояло кресло-кровать Ады – и не могу. Детская кроватка стояла у двери, справа. А телевизор? Сегодня я едва ли сумела бы найти такие хитроумные способы использования площади, как тогда.
С течением времени возникла новая проблема, которую я предвидела: «свои люди», объект моих коммерческих операций, уже купили все, что я могла им предложить. Надо было искать внешние рынки сбыта – и это было опасно. Один раз мы пошли вместе с Яшей на рынок частной торговли. Со страху перед милиционерами, которые шныряли по рынку, Яшу прохватил понос, и он большую часть времени просидел в общественной уборной. Я тоже боялась, но не ушла, пока не продала свой «товар».
Это был первая и последняя попытка продавать товары на рынке. Ясно было, что моя торговая карьера подошла к концу. Это был выход для временного состояния; само собой разумеется, я не намеревалась превращать спекуляцию в свою постоянную профессию.
Что делать? Я не имела никаких возможностей зарабатывать, имея на руках двух маленьких детей. Было принято отдавать детей в садики в возрасте двух-трех лет, а Миша был еще грудным ребенком. Аде было пять лет, и после всего перенесенного ею в больницах и санатории я не могла и думать о том, чтобы опять устраивать ее куда-то вне дома.
К кому я могла обратиться в своем отчаянии, кроме родителей? Я описала им в письме положение дел и попросила, чтобы они приняли нас в свою квартиру. Мама сможет присматривать за детьми, а я найду работу.
Из их ответа я поняла, что они, мягко говоря, не в восторге от такой перспективы. Мне трудно было понять их: неужели они не хотят видеть своих внуков? Не любят их и меня, свою дочь? У них две комнаты, следовательно, у них достаточно места – и они не хотят принять нас?
Теперь, на старости лет, я отлично понимаю справедливое желание моих родителей жить в тишине и покое, в сельской атмосфере городской окраины. Но им недолго довелось наслаждаться покоем: я с моей семьей свалилась им на голову вопреки их желанию.
Глава 31. Рига меня не ждала
Мы обсудили положение и решили все же переехать в Ригу, невзирая на несогласие моих родителей. Поставим их перед свершившимся фактом. Не может быть, что они выбросят нас на улицу…
Мне нужно было еще сдать несколько экзаменов в пединституте и получить диплом, поэтому Яша сначала поехал один. Родители, которые никогда не питали к нему теплых чувств, приняли его с кислыми минами, но смирились.
Сразу же возникла проблема с пропиской. Яша преодолел это препятствие относительно легко, потому что в квартире родителей нашлись девять квадратных метров, нужные по закону для прописки нового жильца. Он написал мне, что нашел хорошую работу на заводе по изготовлению осветительных приборов.
Закончив свои дела с институтом, я отправилась в путь с детьми. Как пройдут четыре дня в вагоне с грудным ребенком и пятилетней девочкой? Но все прошло хорошо, Миша вел себя безупречно и спокойно спал по ночам.
И вот мы прибываем в мой родной город, с которым я рассталась восемнадцать лет тому назад. Папа, мама и тетя Женя, жена брата папы, дяди Германа, пришли встречать нас. Семья дяди Германа незадолго до того вернулась из Сибири, из Красноярского края.
Тетя Женя, у которой не было внуков, сразу выхватила из моих рук маленького Мишу: «Ой, какой прелестный мальчик, какой мальчик!» Она целовала его и не хотела отдавать мне его. По моему впечатлению, она встретила нас сердечнее, чем мои родители.
Очень быстро выяснилось, что Рига меня не ждала. Я думала, что возвращаюсь домой, но дома больше нет, колесо времен невозможно повернуть вспять.
Как и следовало ожидать, возникла тяжелая проблема с пропиской. Парадоксальная ситуация: мой муж прописан в доме моих родителей, а я, их дочь и его жена, не получаю такой же статус. Мне отказали в прописке под формальным предлогом: в квартире нет нужной площади для меня и детей. Семейные связи вообще не принимались в расчет.
Я прожила в доме без прописки несколько месяцев. По сути дела это нарушение закона: ведь «большой брат» всегда должен знать, где находится каждый гражданин. Дом небольшой, всего шесть квартир, все соседи знали друг друга. Кто-нибудь мог донести, что в доме живут непрописанные люди.
В конце концов, папа решил вмешаться лично. Он пошел к женщине, ответственной за прописку жителей всего района, и изложил ей ситуацию. Не знаю, что он говорил ей, купил ли подарок, платил ли деньги или сумел вызвать в ее душе сочувствие – важен результат. Она велела ему принести «домовую книгу» и личные данные – мои и детей. Затем она пошла в районное отделение записи и регистрации при МВД и прописала нас. Благодаря ей я получила законный статус. Оставалось пойти лично в паспортный отдел и получить штамп с новым адресом. Я немного опасалась, что ко мне придерутся, но все прошло гладко.
Родители предоставили в наше распоряжение большую комнату, площадью 20 квадратных метров. Себе они оставили маленькую 12-метровую комнату. Наша комната была совершенно пуста; кроме встроенной печи для отопления, в ней ничего не было. Кто-то из соседей подарил нам большой матрац, который служил нам кроватью, и детскую кроватку.
У меня были кое-какие сбережения, которые я сохранила тайком от мужа (если бы он знал об этих деньгах, то нашел бы для них другое применение). Это был один из постоянных спорных вопросов между нами: он требовал, чтобы все деньги лежали в доступном для нас обоих месте, чтобы я не утаивала от него ни один рубль. Если бы я точно выполняла это требование, то мы не раз оставались бы без еды: он был способен взять из доступного для обоих места последнюю трешку и пойти пить с дружками.
Я сказала, что заработала эти деньги в то время, когда он уже находился в Риге, и что часть добавили родители. Мы купили на эти деньги трехдверный шкаф и кушетку для Ады. Несколько позже купили круглый стол и несколько стульев. Согласно тогдашней моде стол со стульями стоял посредине комнаты. Со всей этой мебелью я чувствовала себя устроенной, почти богатой.
В горОНО, где я предприняла попытку найти работу, мне не дали никакой надежды на получение ставки учительницы, даже подменной. Чтобы отделаться, они внесли меня в список ищущих работу и обещали известить, если появится свободное место. В течение одиннадцати с половиной лет, прожитых в Риге до отъезда в Израиль, я от них ничего не слышала, да и не ожидала, что услышу.
Куда обратиться? В Советском Союзе не было бирж труда, ведь согласно официальной идеологии при социализме нет безработицы, этого проклятия капиталистического строя. У советского гражданина есть конституционное «право на труд», это был один из первых законов, принятых властью большевиков сразу после революции. Но власти не создали никаких аппаратов для реализации этого права.
Я стала постоянной читательницей раздела «Требуются» в газетах. Кто требовался моему городу? В основном квалифицированные рабочие на заводы, строители, шофера. Что поделаешь, я не токарь, не плотник и не шофер. Не видно было объявлений о поиске работников свободных профессий или служащих. Я быстро поняла, что «чистые» должности распределяются не по объявлениям, а по блату, по личным рекомендациям влиятельных людей или за взятки.
Мои возможности выходить из дому были ограниченны, ведь у меня маленький ребенок, нуждающийся в уходе. Мама очень изменилась за короткое время, прошедшее после возвращения в Ригу; она больше не была простой женщиной, выполняющей все работы, какие она в силах выполнить. После потери двух любимых сестер, погибших в годы Холокоста, она подружилась с двумя своими невестками, тетей Розой и тетей Женей. Вместе они образовали своего рода «клуб старых леди», собирающихся для чаепития и игры в карты.
Тетя Роза, вдова старшего брата папы, обладала властным характером и оказывала на маму давление, направленное против меня: «Не давай им поработить тебя! Не превращайся в няню! Неужели тебе мало того, что они приехали и сели тебе на голову? Наделали детей – пусть ухаживают за ними!» Тетя Женя была гораздо мягче и входила в мое положение; понимала, что мне нужно работать. В противоположность ей тетя Роза с жаром утверждала, что обязанность содержать семью касается мужа и только мужа, «как, например, мой сын Арон содержит свою семью!»
Положение ее сына Арона отличалось от нашего как дворец от хижины. Арон, в дополнение к официальной работе инженера на радиотехническом заводе, был причастен и к параллельной экономике. Диплом инженера он получил еще до установления в Латвии советской власти: помощь родителей позволила ему учиться четыре года в Швейцарии. В отличие от него Яша до ссылки не успел окончить даже среднюю школу, остался без образования и работал всю жизнь простым рабочим. Он не мог даже мечтать об уровне доходов, которыми располагал мой двоюродный брат Арон. Это было нечестное сравнение, но мои родственники часто прибегали к нему. При каждой встрече они задавали мне вопрос: «Ну? Он дает тебе деньги на жизнь?»
Меня эти разговоры очень раздражали. Родственникам было известно, что Яша любит выпить, и их вопросы намекали на это. Но я знала также, что даже если бы он не пил ни капли водки, все равно не мог бы один содержать семью из четырех человек. Тем более – семью, у которой нет материального фундамента, которой каждый раз после очередной ломки приходится начинать жизнь с нуля.
При всех страданиях, которые причиняло мне его пристрастие к выпивке, я понимала его. Он так и не оправился после тяжелого прошлого, когда его, подростка из буржуазного дома, отделили от семьи и превратили в бродягу, без кола и двора, без чьей-либо поддержки. При всех трудностях, которые выпали мне на долю, я все-таки жила с родителями, окончила среднюю школу и затем учительский институт. Он же не мог добиться ничего подобного. Учиться для него было поздно, к тому же он никогда не был большим любителем ученья. Он плохо владел русским языком, всю жизнь говорил и писал с ошибками. У него не было никаких путей для продвижения в жизни. Люди, подобные ему, склонны топить свое чувство безысходности в стакане водки.
Любил ли он меня? Любила ли я его? Наш брак был по сути дела союзом двух людей, которых ураган застиг в открытом поле: они отчаянно цепляются друг за друга, чтобы их не унесло ветром.
Попробуй объяснить это тем, кто спрашивает: «Что связывает их?» Не стоит даже пытаться, нет шансов, что поймут.
В редкие часы, когда мама соглашалась оставаться с детьми, я выходила из сельского на вид переулка на главную улицу нашего пригорода, садилась в трамвай и ехала в центр города. Он красив, мой родной город, с его ухоженными парками, с домами, построенными в разные эпохи в разных архитектурных стилях. Мне нравилось проходить по тихим боковым улицам, где мы с братом собирали опавшие с деревьев каштаны. Город мало изменился, исчезли только извозчики с их лошадьми и каретами; вместо них появились такси, трамваи, автобусы и троллейбусы. Частных машин было мало.
Осенними вечерами рано темнеет, и мое внимание привлекали освещенные окна. У каждого окна своя форма штор, сквозь тюль просвечивают люстры и абажуры, мелькают силуэты людей. За каждым окном течет жизнь. Обитатели этих домов – это любимые сыны города, каждый из них нашел в нем свое место и источник заработка. Я же прохожу по улицам города, чувствуя себя чужой, отвергнутой, ведь даже прописку в доме родителей я получила обманом. Хотелось кричать: Рига, почему ты отвергаешь меня? Я родилась здесь; далеко не каждый из твоих жителей может сказать это о себе. Рига полна людей, съехавшихся со всех концов СССР, потому что она всегда была своего рода Парижем гигантской державы. Центральная власть поощряла приезд русских в Латвию, проводила политику русификации с целью сломить латышский национализм.
После нескольких месяцев отчаяния я нашла, благодаря случайному разговору с парикмахершей, новый вид занятий – не в рамках социалистического хозяйства, а в частном секторе. Парикмахерша жаловалась, что ее дочь плохо учится, и добавила, что охотно платила бы за частные уроки для нее, если бы знала, как найти репетитора. Я тут же представилась ей как безработная учительница, готовая заниматься с ее дочкой. Так это началось.
Слух об учительнице, дающей частные уроки, распространился среди ее знакомых и клиенток, и вскоре у меня появились новые ученики. Я ездила к ним на дом; больше четырех уроков в день я не могла взять, так как вместе с поездками с места на место на это уходило шесть часов – все послеобеденное время. Даже один из наших состоятельных кузенов попросил меня давать его сыну частные уроки. Мальчик нуждался в помощи не только по математике, но и по другим предметам.
