Текст книги "Сквозь три строя"
Автор книги: Ривка Рабинович
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 32 страниц)
Мрачный вид селу придавали высокие ограды вокруг домов, отсутствие общественных учреждений и каких-либо признаков эстетики. Не было ни декоративного куста, ни цветочка – ничего. Даже Малые Бугры, при всей их бедности, выглядели более «живыми».
Единственным «развлечением» жителей села было пьянство. В России пьют всюду, но в Вороново это явление имело масштабы, каких я не знала ранее. Коренные сибиряки, по прозвищу кержаки, отличаются бурным темпераментом и вспыльчивостью. В дни массовых выпивок, будь то в связи с религиозным или государственным праздником или по другому поводу (а в поводах никогда не было недостатка), вспыхивали драки: компания против компании, улица против улицы. Это называлось «идти стенка на стенку». Почти всегда были пострадавшие; иногда дело доходило до убийств.
Если кто-то умирал, особенно мужчина, то это был двойной повод для загула – точнее говоря, для целой серии загулов. Сначала пили целую неделю «в честь покойника», а потом следовал ряд дат: на десятый день, через месяц, через три месяца, через полгода…
В период моей жизни там произошел несчастный случай, при котором погиб тракторист: он пил возле своего трактора неразбавленный спирт, пары спирта вспыхнули и подожгли бензин в тракторе, и человек сгорел. Трудно описать, что происходило в селе: работы в колхозе были прекращены, все были пьяны, в том числе и женщины. Кто-то предложил похоронить вместе с покойником бутылку водки: ведь он погиб, будучи пьяным, и ему, несомненно, захочется выпить и на том свете. Товарищи покойника приходили чуть ли не каждый день к его вдове и требовали водки и угощения: это ведь в честь ее мужа, как она посмеет отказать? Бедная женщина совершенно разорилась.
Мысль о похороненной бутылке водки не давала покоя дружкам умершего. Дней через десять после похорон тракториста один из них ночью раскопал могилу и украл бутылку. Этот поступок не получил бы огласку, если бы еще один дружок не попытался сделать то же самое: второго ожидало горькое разочарование, он понял, кто украл бутылку, и ославил вора на все село. Его не смущало, что тем самым он признается и в своей попытке кражи бутылки.
Такова была симпатичная среда, в которой я должна была провести три года по направлению министерства образования. Утешало сознание, что я заранее решила уклониться от своего гражданского долга и провести в этом месте только один учебный год.
Я не была в Вороново без единой знакомой души: направление туда же получила еще одна студентка из нашей группы, по имени Тамара. Она поехала в Вороново не одна, а вместе с матерью и сестренкой. Вместе с ней мы ехали на пароходе до райцентра Кожевниково, где нас встречали двое колхозников с телегами: в селе знали, что должны приехать новые учительницы. Нас доставили прямо к конторе председателя колхоза; там нас встретил и директор школы.
Колхоз нес ответственность за наше бытовое устройство на новом месте, зарплату же платит государство. Самым трудным оказался квартирный вопрос. То, что я приехала одна, пошло мне во вред: семьям колхоз предоставлял целые дома, а для одиночек снимал жилье в домах колхозников.
Задним числом я думаю, что могла настаивать хотя бы на отдельной комнате. Но я была настолько привычна к снятию «кроватных мест» и к плохим условиям, что не предъявила никаких требований и не настаивала на своих правах. Я не видела ничего плохого в проживании в одной комнате с хозяйкой дома, пожилой приветливой женщиной, известной по прозвищу «Килограммиха»; ее настоящее имя я так и не узнала. Прозвище досталось ей в наследство от покойного мужа, который был кладовщиком колхоза: поскольку он все время занимался взвешиванием продукции на простых весах с гирями, его удостоили прозвища «Килограмм».
Комната, в которой я поселилась, была «передней избой». За перегородкой, в горнице, жил сын хозяйки с женой и ребенком. Килограммиха приняла меня с радостью, потому что за кроватное место с металлической койкой, предоставленное мне, колхоз платил ей квартплату и вдобавок к этому привозил дрова и через день бочонок воды. Квартплата – это были единственные деньги, которые видела эта старая женщина, вместе с мужем проработавшая в колхозе всю жизнь. Понятия «пенсия» в колхозе не знали. Моя скромная зарплата начинающей учительницы была в ее глазах сказочной суммой, и она не раз говорила мне: «Гляди-ка, какие деньги ты получаешь!» Она говорила это добродушно, без зависти.
Я и сама считала, что моя зарплата, шестьсот шестьдесят рублей, это внушительная сумма – ведь до того у меня никогда не было постоянной работы с приличной зарплатой. Я надеялась, что мне удастся за учебный год сэкономить деньги, на которые можно будет обставить квартиру в Томске. Но вскоре оказалось, что мне не удается откладывать почти ничего. При всей скромности моего образа жизни большая часть зарплаты уходила на покупку продуктов.
Мне нужны были также кое-какие предметы личного пользования. Например, таз, чтобы мыться дома. В селе Вороново была та же проблема с мытьем, с которой мы столкнулись в поселке Малые Бугры: были только «черные» бани. Я думала, что куплю таз, буду просить Килограммиху выйти погулять и мыться в комнате. Но с покупкой таза возникла неожиданная проблема.
Единственным магазином в селе была лавочка «Сельпо», что означает – сельское потребительское общество. Это не государственный магазин, где может покупать каждый; он принадлежит гражданам, объединившимся в кооператив. Товары в нем продаются только членам кооператива, уплатившим полный пай или выплачивающим его в рассрочку. Мне как новенькой предложили вступить в кооператив и внести первый взнос пая за право покупать товары. Только хлеб продавали всем, даже не пайщикам.
Первый взнос оказался суммой, превышающей мою месячную зарплату. Продавщица любезно объяснила, что за несколько лет моего проживания в селе постепенно накопится полный пай, но уже сейчас, после первого взноса, я получу почти все права члена кооператива. Поскольку я не собиралась жить на месте несколько лет, мне пришлось отклонить это «щедрое» предложение и выйти из магазина без тазика.
С точки зрения условий личной гигиены я отказалась в таком же положении, в каком была на Малых Буграх – только теперь я не была нищей девчонкой из семьи ссыльных, на которую никто не обращает внимания. Теперь я была учительница – иными словами, уважаемое лицо в селе, и в таком качестве не могла ходить грязной.
В результате плохого положения с личной гигиеной на меня напали вши. Не раз бывало, что я стою у доски, объясняю новый материал – и чувствую, как по шее ползет вошь. Такое положение невозможно было терпеть.
Смазывание волос керосином плохо помогало: вши только начинали быстрее бегать по голове. Мне нужно было достать ДДТ – дезинфицирующий порошок, которым в Израиле опрыскивали прибывающих иммигрантов в 50-х и 60-х годах. Иммигранты видели в этом оскорбление, многие питают зло к властям до сих пор – я же видела в этом спасение. Но где достать его?
Аптеки, как уже упоминалось, в селе не было, но в доме правления колхоза была комната для фельдшера. Мне пришлось преодолеть стыд и обратиться к фельдшеру, и он дал мне немного порошка. ДДТ издает резкий запах, и каждый приближающийся к человеку, пользующемуся им, понимает, что у того есть вши. Можете себе представить, как неприятно это учительнице, входящей в класс. Но другого выхода не было. Порошок действует безотказно, мое контрнаступление против ползучего врага закончилось полной победой. Я опасалась, что это временная победа: при антисанитарных условиях, в которых я живу, враг может атаковать вторично.
Килограммиха, моя добрая хозяйка, свела меня с человеком, у которого был полный пай в кооперативе. Он согласился купить для меня несколько вещей. Я дала ему деньги, и он купил мне таз, мочалку, зубной порошок, мыло и духи. Благодаря человеку, оказавшему мне эту услугу, моя жизнь в селе стала чуть более сносной.
Быть учительницей в селе, не являющемся райцентром – в этом, наряду с недостатками, есть и преимущества. Главное преимущество – это положение в обществе. В таком селе нет начальников и чиновников государственных учреждений, нет партийных аппаратчиков, поэтому учителя считаются сельской элитой, в одном ряду с председателем колхоза. Все жители села знали учителей и здоровались с ними при встрече.
Занятия в школе велись в две смены. В первую смену учились младшие – с первого по шестой классы. Моя работа была во второй смене, с 14.00: математика в восьмом и девятом классах и черчение с седьмого класса по десятый. Я была рада тому, что мне не предложили классное руководство, но вместо этого директор Павел Петрович попросил меня взять на себя обязанности директора вечерней школы для работающей молодежи.
Я согласилась, потому что это давало значительную прибавку к зарплате. Все равно вечерами нечего было делать. Вести уроки в обычных классах было нетрудно, потому что классы были маленькие, по 15 – 20 человек.
Началу занятий предшествовал месяц работы в колхозе. Фактически учебный год всегда начинался с 1 октября. Каждый учитель получил класс для надзора над учениками и ехал вместе с ними на поля. Все стояли вместе в открытом кузове грузовика. Дети шалили и толкались, и я очень боялась, как бы кто-нибудь не свалился за борт.
Учителя не обязаны были работать, только следить за поведением детей. Мне было неудобно сидеть в тени и ничего не делать, в то время как ребята работают под палящим солнцем, да и скучно до тошноты. Чаще всего я присоединялась к ним, тем более что работа была мне знакома – дерганье льна. В обеденный перерыв мы все делились принесенной из дому едой. Я очень сдружилась с учениками за этот месяц.
Тем временем в селе велась кампания записи учащихся в вечернюю школу, которую мне предстояло возглавлять. Руководил кампанией директор школы Павел Петрович, человек, полный энергии и доброй воли. Повсюду были развешаны плакаты, призывающие молодежь учиться. Результаты были скудными: записались всего шесть девушек. Павел Петрович сказал, что это не так уж плохо, спасти шесть душ от невежества – это важное дело.
Вечерами, после возвращения с полевых работ, я иногда заходила в его гостеприимный дом. Он показал мне, какую документацию я должна вести как директор вечерней школы, как составить расписание уроков и регулировать работу учителей, которые будут давать уроки в «моей» школе. Его жена, тоже учительница, угощала меня вкусными домашними блюдами.
В их доме я впервые увидела вещь, которая показалась мне одним из семи чудес света – стиральную машину. Не только я – все молодые учителя были поражены самим фактом, что машина может стирать. Павел Петрович даже предлагал учителям приходить к нему и делать стирку. Я этого никогда не делала: по-моему, это уж слишком, так использовать его доброту!
«Чудо» представляло собой очень примитивную модель стиральной машины советского производства. В нее нужно было наливать нагретую на плите воду, затем выливать ее с помощью резинового шланга в ведра, выносить во двор и наливать в машину холодную воду для полоскания. Выжимать белье нужно было вручную; правда, было отжимное устройство, но очень неудобное. Годы спустя, уже в Риге, я купила такую машину и очень гордилась ею.
С вечерней школой оказалось много возни. После уроков в обычной школе, которые заканчивались в пять или шесть часов вечера, я уходила домой и возвращалась к восьми на урок в вечерней школе. Неприятно было стоять перед почти пустым классом и втолковывать сложные вопросы геометрии и тригонометрии скучающим девушкам, мысли которых были заняты любовью, а не математикой. Утром я проверяла письменные работы учеников и готовилась к урокам этого дня. Свободного времени совсем не оставалось. Была в этом положительная сторона: некогда было тосковать о моих близких.
Яша писал мне, что его мать, сестры и свояк тоже переехали в Томск и что Муля, муж Берты, получил комнату от предприятия, где работает. Сам он поступил на работу в крупную строительную организацию; временно живет в комнате родных, но начальство обещало через несколько месяцев дать ему комнату.
Ада оставалась в Колпашево у моих родителей и брата. Мама писала, что она очень худа и плохо кушает, а Иосиф встречается с русскими женщинами. Все это ее очень беспокоит. Папа и она начали подумывать о возвращении в Ригу. Шел 1957 год, они тоже были свободными гражданами – с теми ограничениями, о которых я писала выше.
Кроме редких писем, ничего интересного в моей жизни не происходило. Оставалось только ждать вести о получении «нашей» комнаты и окончания учебного года. Я сообщила директору, что не вернусь в Вороново к следующему учебному году ввиду семейных обстоятельств, и он выдал мне справку о том, что школа освобождает меня. Эта справка могла помочь мне получить место учительницы в городе, хотя и не гарантировала это. Тем временем со мной произошел случай, едва не лишивший меня жизни.
Я вела урок черчения – и вдруг почувствовала страшные боли в животе. С большим трудом закончив образец чертежа на доске, я сказала ребятам: «Продолжайте сами, вот вам образец, а я посижу, что-то я плохо себя чувствую». Они поняли и действительно работали самостоятельно, не шумели. Когда урок кончился, я пошла домой, согнувшись в три погибели от боли. Это был приступ аппендицита.
У дома был порог из трех ступенек – помню, что вползла по ним в квартиру на четвереньках. Что я могла делать теперь? Зимний вечер, темно, Килограммиха мирно спит. Не было никакого смысла будить ее и просить, чтобы пошла к председателю колхоза, с тем, чтобы он поручил кому-нибудь отвезти меня в райцентр: никто не согласился бы ехать ночью в такую даль из-за того, что у учительницы болит живот. Я даже не пыталась просить, знала, что это бессмысленно. С другой стороны, если аппендикс лопнет и начнется перитонит, то больного трудно спасти даже в больничных условиях, а без врачебной помощи это верная смерть.
Килограммиха даже не слышала мои стоны, и я мучилась от болей одна, в темноте. Я была уверена, что настал мой конец, но под утро боли начали ослабевать и постепенно совсем стихли. В полдень я пошла на работу во второй смене как обычно.
Месяц спустя я получила от Яши письмо, где он сообщал, что получил комнату. Правда, она очень маленькая, всего девять квадратных метров, и составляет часть двухкомнатной квартиры, которая первоначально была запланирована для одной семьи, но ввиду острой квартирной нужды в городе была превращена в коммуналку. Предприятия, объяснил он, никогда не дают рядовым работникам отдельные квартиры – только «жилплощадь» в общих квартирах. В очередь на государственную квартиру могут записаться только уроженцы или старожилы города, и им приходится ожидать своей очереди много лет. Отдельные квартиры получают быстро только партийные работники, руководители предприятий, преподаватели вузов и приглашенные в город специалисты.
Дом, где мы будем жить, писал он, находится в хорошем районе, недалеко от главной улицы. Все дома вокруг него заселены преподавателями вузов, и этот дом тоже предназначался для них, но преподаватели его забраковали, так как квартиры слишком малы. Благодаря этому дом остался в распоряжении строительной организации, и она использует его для предоставления «жилплощади» новым работникам.
Во второй комнате квартиры, площадью двадцать квадратных метров, проживала семья из пяти человек: чета родителей, их дочь с мужем и холостой сын. Соседи – немцы, принадлежащие к секте баптистов, люди исключительно симпатичные и приветливые.
Есть в квартире и две маленькие комнатушки, которые по плану должны были стать ванной и туалетом, но в результате тесноты превратились в кладовки для домашнего скарба. Строители так и сдали квартиру – без всяких санитарных устройств. Единственное «удобство» – кран для холодной воды в крохотной кухне.
Я приняла это сообщение с радостью, смешанной с разочарованием. Ни на какую роскошь я не рассчитывала, но девять метров? Как мы разместимся там? Были и другие поводы для тревоги: найду ли работу в городе? Как будут развиваться отношения с мужем, которые всегда были напряженными? Как устроюсь с девочкой? За этот год одиночества я уже разучилась быть женой и матерью…
Глава 29. Рождение сына
В июне, по окончании учебного года, я простилась с учителями и отправилась пароходом в большой город, центр области. Два чемодана содержали все мое имущество. У меня были опасения: вдруг Яша не встретит меня? Ведь он, как известно, иногда бывает непредсказуем. Но опасения были напрасны, мы встретились, взяли такси и поехали к нашему новому дому.
Шум и движение большого города ошеломили меня: ведь я с девятилетнего возраста, с момента высылки из Риги, не жила в городах и стала настоящей деревенской женщиной. Мне нужно учиться ориентироваться в городе, пользоваться общественным транспортом. Даже поездка в такси была для меня новшеством: до этого я никогда не ездила в автомобиле.
Наша комната находилась на третьем этаже пятиэтажного дома. Она была почти пуста, в ней стоял только простой стол с табуреткой и у стены диван, слишком узкий для двух человек. Благодаря пустоте комната не показалась мне такой маленькой. На сэкономленные мной деньги мы купили двухдверный шкаф – верх роскоши в моих глазах, телевизор с крохотным экраном и кресло-кровать для Ады.
После того как эти предметы были внесены в комнату, в ней негде было пошевелиться. Войти, сделать шаг вперед и сесть на табуретку или на диван – больше идти некуда. Дверцы шкафа можно было открывать, только когда входная дверь комнаты закрыта.
И все же это была наша комната! Впервые без родителей, без квартирных хозяев, без посторонних людей! Незнакомое чувство свободы охватило меня.
В то время как я занималась устройством нашего жилья, пришла телеграмма от мамы. В ней сообщалось, что через несколько дней на пароходе прибудут папа и Иосиф и привезут Аду. Мы должны встретить их в речном порту.
То, чего не было в телеграмме, мы узнали при личной встрече с папой и братом. Оказалось, что в колпашевской поликлинике Аду признали больной туберкулезом легких. Эта болезнь была причиной ее худобы и отсутствия аппетита. Врачи рекомендовали немедленно обратиться в городскую поликлинику для анализов; по их мнению, она нуждается в срочной госпитализации.
Кроме того, мы узнали, что папа с братом направляются в Ригу с целью выяснить, можно ли устроиться там. В Томске они пересели на поезд и поехали на запад по транссибирской магистрали, проходящей через всю территорию СССР от Дальнего Востока до западной границы.
Я пошла с Адой в специальную детскую поликлинику. Там подтвердили диагноз колпашевских врачей и направили ее в больницу. Болезнь дочки погасила всю мою радость от переезда в город. Я была крайне удручена.
Врачи сказали, что Аде нужно лечение антибиотиками. Это новое лекарство, им пользуются в развитых странах Запада, а в Советском Союзе оно пока еще не утверждено для клинического лечения. Туберкулез, или в просторечии чахотка, считался в то время неизлечимой болезнью со смертельным исходом. Я читала немало романов о красавицах, умирающих от чахотки в объятиях их возлюбленных. Не забыла я и о печальной участи Муси Гофман, девушки из Молдавии, умершей от чахотки. Я думала, что теряю свою девочку. Больничные врачи признали, что у них нет эффективных средств лечения, они могут только укрепить организм больной с помощью витаминов и усиленного питания.
Вдобавок ко всем этим бедам мне нужно было искать работу. В городском отделе народного образования меня приняли холодно, поскольку я «не возвратила свой долг государству» – не отработала три года в месте, куда меня направили. Все же мне дали работу подменной учительницы, заменяющей постоянных преподавательниц, уходящих в декретный отпуск. Это был максимум того, что они могли мне дать. Что ж, и на том спасибо.
К счастью, моя работа была в первую смену, и сразу после моих уроков я могла успеть навестить Аду в больнице. В больницу я приходила каждый день. Вначале ей не разрешали вставать и выходить из палаты, но через несколько недель, когда ее состояние улучшилось, ей разрешили одеваться и выходить со мной на получасовую прогулку в большом саду, окружавшем корпус больницы. В саду она всегда играла в одну и ту же игру – «врачи и больные». Она была врач, пациентов они рисовала палочкой на песке и позднее на снегу, ставила им «градусники», давала «лекарства» и делала «уколы», журила их за плохое поведение. Это было забавно и вместе с тем щемило сердце: весь мир малышки был миром больницы. Меня удивляло, что она не упоминала о дедушке, бабушке и дяде, людях, с которыми она провела два года – половину ее короткой жизни.
Ко мне она привыкла быстро, но отца чуждалась и отказывалась называть его папой. Не помогали уговоры и попытки «подкупить» ее сластями. Вместо того чтобы сказать «папа, дай мне», как он просил, она отвечала: «Не хочу шоколад». Он обиделся и перестал навещать ее в больнице.
Перед наступлением весны заведующая отделением сказала мне, что моей дочке больше нечего делать в больнице. Активный процесс болезни врачам удалось остановить, и теперь ей предстоит длительный период ремиссии. Заведующая дала мне направление в санаторий для детей, больных туберкулезом. «Пока возьмите ее домой, – сказала она, – а в начале будущей недели отвезите в санаторий. Там очень хорошие условия для детей».
Я привезла Аду в нашу комнату. Соседка, мать семьи баптистов, встретила ее с большой любовью и согласилась присматривать за ней в часы, когда я на работе, в течение нескольких дней, до ее отъезда в санаторий.
Наши соседи были удивительные люди: они всегда улыбались, говорили спокойно; я никогда не слышала, чтобы кто-то из них повысил голос. И это в условиях ужасной скученности – пять человек в комнате, в том числе молодая семья! Такие условия, казалось бы, неизбежно порождают трения.
По воскресеньям вся семья рассаживалась на табуретках в своей комнате, все играли на различных, не знакомых мне музыкальных инструментах и пели негромко и гармонично религиозные песни. Иногда к ним присоединялись гости, которых они называли «братьями» и «сестрами», и складывался большой ансамбль.
В один из этих дней мы с Адой находились на кухне, я что-то готовила, а Ада сидела на сундуке, отделявшем наш кухонный стол от соседского. Напротив сундука было большое окно, через него видна была дорожка, ведущая от главной улицы к нашему дому. Вдруг Ада воскликнула: «Вон папа идет!» Я спросила ее: «Ты сейчас сказала «папа», почему же ты не называешь его так, когда он рядом с тобой?» Малышка бросила на меня серьезный взгляд и сказала: «Ладно, когда войдет, я назову его папой!» Что-то прежде замкнутое в ней раскрылось. Большой любви между нею и отцом никогда не было, но, по меньшей мере, она не относилась к нему как к чужому.
Санаторий, носивший название «Дом исцеления», но не суливший своим пациентам полного выздоровления, находился далеко от города. Окруженный клумбами цветов, большой дом стоял посреди сосновой рощи. Воздух был прозрачен и насыщен легким ароматом хвои. Для детей, находившихся там, это было идеальное место, но посетителям трудно было туда добраться, значительную часть пути приходилось проделывать пешком. Никакой транспорт в лес не въезжал, сообщение между ближайшим населенным пунктом и городом было нерегулярным. В лучшем случае один автобус в час.
Я была рада за Аду, место мне понравилось. Врач, принявший нас, сказал, что случаи полного излечения, правда, редки, но при надлежащем уходе «можно жить с этим немало лет».
Я с грустью попрощалась с дочкой. Не смогу навещать ее каждый день, как в больнице, но условия для детей здесь несравнимо лучше больничных. Я опасалась, что она будет тосковать. И я тоже.
Чтобы развеять тоску, которая охватывала меня в свободные послеобеденные часы, я стала выяснять возможность продолжения учебы с целью довести свое неполное высшее образование до полного. Для тех, кто работает, существовала система заочного обучения, без обязанности присутствовать на лекциях. Я поинтересовалась условиями записи на заочные отделения в университете и в педагогическом институте. Для получения университетского диплома надо было учиться заочно еще три года, а для окончания педагогического института – только два. Я записалась в заочницы пединститута.
Во время посещения университета я увидела в фойе большое объявление с призывом поступать на новый факультет «счетно-вычислительных машин» (так называли тогда компьютеры). Призыв был адресован студентам, окончившим два курса математического факультета.
Поскольку я не любила профессию учителя, объявление зажгло мое воображение, и мне очень хотелось записаться на новый факультет. Но на нем нельзя было учиться заочно, работу пришлось бы оставить. Помимо этого, еще одно обстоятельство изменило мою судьбу: я обнаружила, что беременна. Через два месяца после начала учебного года у меня родится ребенок, и я не смогу продолжать учиться.
Я написала Иосифу об открытии нового факультета, и он, к тому времени уже учитель со стажем и хорошей зарплатой, решил бросить все и вновь стать студентом. Он записался на факультет и провел три года в трудных условиях, довольствуясь маленькой стипендией. Закончив учебу, он получил специальность дипломированного программиста. В дальнейшем это ему очень пригодилось.
В деле компьютеризации Советский Союз отставал от развитых государств Запада на десятки лет. За этим отставанием стояла идеологическая причина. Две науки были во времена Сталина провозглашены «буржуазными лженауками»: генетика и кибернетика (наука о компьютерах). Ученых, пытавшихся заниматься этими науками, преследовали, даже арестовывали и отправляли в лагеря.
После смерти Сталина новые правители почувствовали, что отставание от развитых государств Запада превращается в стратегическую опасность и в корне противоречит знаменитому лозунгу Хрущева «догнать и перегнать Америку». Такая цель ставилась в стране, где все расчеты делались на бумаге, не было даже кассовых аппаратов и кассирши в магазинах щелкали костяшками на деревянных счетах!
Хотя беременность и помешала мне поступить на факультет компьютеризации, я не могу называть ее нежеланной. Она, правда, не была запланирована, но когда это случилось, все мое женское естество мобилизовалось для ее поддержки. Я видела в этом веление судьбы. Каким-то внутренним чутьем я чувствовала, что это будет мальчик, и я хотела его. Я мечтала о здоровом ребенке, улыбчивом, толстеньком. Ведь мы живем теперь в лучших условиях, не голодаем, поэтому ребенок будет здоровым. Мне уже не терпелось держать его на руках.
В противоположность мне Яша и думать не хотел о втором ребенке. Он, мягко говоря, не отличался пылкими отцовскими чувствами. На детей он смотрел как на «побочный продукт» супружеской жизни, и чем их меньше, тем лучше. В тот период аборты были разрешены, и он старался уговорить меня сделать аборт. Я же и думать об этом не могла. Развивающийся во мне плод я ощущала как часть себя, и аборт был бы для меня равносилен ампутации руки или ноги. Странно, что я ничего подобного не чувствовала перед первым абортом, когда была студенткой; я только хотела покончить с этим как можно скорее.
Яша просил моих подруг помочь уговорить меня. Подруги убеждали меня, что у нас нет условий для второго ребенка, в нашей крохотной комнате даже кроватку негде поставить. Меня тоже тревожила теснота. Я сказала Яше, чтобы он обратился к своему начальству, обрисовал наши обстоятельства и попросил дать нам более просторную комнату. Его внесли в список «нуждающихся в улучшении квартирных условий».
Об остроте квартирной проблемы в Томске можно судить по тем «предложениям по улучшению жилищных условий», которые он получил. Речь шла о комнатах площадью в тринадцать или четырнадцать квадратных метров в коммунальных квартирах. Мы пошли ознакомиться с одним из этих вариантов.
Такое могли придумать только в Советском Союзе: чтобы войти в комнату, предназначенную для второй семьи (в данном случае для нас), нужно было проходить через комнату, в которой живет первая семья. Мы отклонили это щедрое предложение и остались на месте.
Вопреки моим ожиданиям беременность была тяжелой, я все время ходила на лечебные процедуры. Я стала тяжелой и распухшей; врачи объяснили, что у меня избыток околоплодных вод. Еженедельные посещения санатория, где находилась Ада, стали для меня настоящей пыткой, всякий раз я думала, что не дойду до дому.
С занятиями в пединституте у меня тоже были трудности. Не хватало времени для подготовки к экзаменам. Но главная моя трудность была связана с развернутой властями в школах и вузах кампанией «трудового воспитания», или «приучения школьников к ручному труду».
Кампания основывалась на идее создания странного гибрида средней школы и профессионального училища, где будут прививать учащимся навыки ручного труда. Нужно было срочно подготовить учителей для выполнения этой задачи; в институте ввели «курс трудового обучения», который все должны были пройти, в том числе и заочники. Эти занятия, не предусмотренные учебным планом, решено было проводить во время летних каникул.
Первые уроки были посвящены токарному делу. Каждому члену группы дали кусок металла, из которого он должен выточить винт. Это было не так страшно, потому что инструктор буквально направлял наши руки, чтобы не порезались, и фактически выполнял большую часть работы за нас. Но когда нас перевели в столярную мастерскую, начался настоящий кошмар.
В мастерской валялись куски древесины, частично обработанные, и каждый студент должен был построить из них табуретку.
В нашей группе были всего две женщины – одна девица крепкого сложения из колхоза и я на шестом месяце беременности. Мужчины приступили к работе почти с энтузиазмом; они хотя бы приблизительно знали, что надо делать. Девица из села тоже как-то справлялась с помощью инструктора; я же стояла как потерянная.
Инструктор отобрал для меня детали, из которых, в конечном счете, должна получиться табуретка. Я начала обрабатывать их рубанком и очень старалась: не привыкла быть худшей в группе. После обработки деталей надо собрать из них табуретку, скрепив части клеем и гвоздями. Затем это произведение столярного искусства должно пройти последнее испытание: инструктор поднимает его вверх и с силой бросает на пол. Если эта штука выдерживает, значит, зачет сдан.
Я трудилась, как могла, над своей табуреткой, иногда кто-нибудь из мужчин помогал мне. И вот передо мной стоит нечто похожее на табуретку, и настает момент испытания…
