Текст книги "Сквозь три строя"
Автор книги: Ривка Рабинович
сообщить о нарушении
Текущая страница: 22 (всего у книги 32 страниц)
Еще в транзитном лагере Шенау я видела еженедельник на русском языке, который издавался в Израиле и носил название «Наша страна». Меня удивили критические материалы в нем: я привыкла к подцензурной советской прессе, где такие вещи не прошли бы. В наш центр абсорбции еженедельник тоже поступал, наряду с газетами на других языках – румынском, польском, английском. Я с нетерпением ждала дня прибытия еженедельника. У меня возникла мысль о возможности устроиться на работу в нем; роль учительницы никогда не прельщала меня.
Первым моим шагом к сближению с «Нашей страной» было написание стихотворения, которое выражало патриотический пафос, переполнявший меня в то время. Был у меня определенный опыт в писании стихов; я любила свободный стих, верлибр. Готовое в памяти стихотворение, которое называлось (а как иначе?) «Возвращение на родину», я перенесла на бумагу и отослала в редакцию газеты. Поглощенная занятиями, я о нем почти забыла, но в один из дней моя знакомая, единственная репатриантка из Союза, прибежала ко мне со свежим номером еженедельника в руках:
– Тут есть большое стихотворение, подписанное твоим именем! Неужели ты написала его?
Стихотворение действительно было большим, оно занимало почти всю газетную полосу. Я кивнула – да, это мое стихотворение.
Оно зародилось во мне еще в дороге. Меня занимал образ израильского летчика, который вел наш самолет из Вены: может быть, его отец был «балагулой» (извозчиком) из еврейского местечка, а сын чувствует себя за рулем современного самолета как дома.
С одной фразой из того стихотворения я согласна и сегодня: чувству родины нужно учиться. Ощущение родины должно войти в сердце, в кровь, в душу.
Это не просто. Более сорока лет я живу в этой стране – и продолжаю искать свою еврейскую и израильскую идентичность. Этот процесс исканий закончится только тогда, когда мое тело навсегда соединится с этой землей.
Я начала писать статьи в еженедельник на единственную тему, в которой более или менее разбиралась – тему абсорбции. Я писала о хороших сторонах и недостатках системы, о том, что, на мой взгляд, следовало бы улучшить. Все мои статьи были опубликованы. Я получила от редакции письмо с приложением чека – это был гонорар, первые деньги, заработанные в Израиле. Мне удалось купить на эти деньги пару обуви.
Моя знакомая покинула центр абсорбции и переехала с детьми в Хайфу, где получила квартиру. Прибыла новая семья из Союза, в полном составе – муж, жена и дети. Они сразу навестили меня; в первые дни каждый отчаянно ищет людей, говорящих на его языке.
Первое, что женщина из новой семьи сказала мне:
– Почему вы согласились жить в такой маленькой квартирке? Семье из трех человек полагается трехкомнатная квартира!
Я ответила, что эту квартиру предложила мне администрация.
– Что значит – предложила? Вы должны были требовать!
Признаюсь, мне это даже в голову не приходило. Все, что нам дали, да еще безвозмездно, казалось мне верхом щедрости.
Объяснить, что я не приехала сюда с намерением требовать для себя максимальные льготы? Рассказать им о папе, который отказался от бесплатных билетов и от пособия по старости? Они не поймут. Чтобы закончить разговор на эту тему, я сказала только:
– Нам хватает места. Мы прибыли сюда на ограниченный срок, стоит ли бороться за дополнительную комнату?
Большой дружбы между мной и этой семьей не возникло.
Мои статьи в газету, помимо гонорара и известности, которую я завоевала в редакции, имели еще одно неожиданное последствие: оказалось, что в кибуцах многие люди старшего поколения знают русский язык и читают газету «Наша страна». Возле моей подписи под статьей всегда стоял адрес: центр абсорбции Гиват ха-Море. Члены кибуцов, как известно, всегда питали интерес к советскому строю; даже разоблачение преступлений сталинского режима не совсем погасило в них симпатии к Советскому Союзу. В дирекцию центра абсорбции поступила просьба из кибуца Эйн Харод, чтобы я выступила у них на вечере культуры с рассказом о жизни в СССР.
Я с радостью согласилась, и один из кибуцников приехал за мной. Сначала меня повели на прогулку по кибуцу. Не знаю, каково положение там теперь, после кризиса, постигшего кибуцное движение, но тогда увиденное потрясло меня. Это был большой и богатый кибуц; в нем был свой музей, великолепный обеденный зал, клуб и кафе. Весь кибуц напоминал парк: посыпанные гравием дорожки, декоративные кусты, цветы. Ничто не напоминало деревни и поселки, которые я видела в Советском Союзе! Мои гиды рассказали мне вкратце о принципах, на которых основан кибуц. Признаюсь, я была очарована.
Вечером клуб был полон до отказа. Из рупоров лились мелодии русских народных песен. Ведущий представил меня. Чтобы рассказывать и отвечать на вопросы, я часто использовала русские слова, которые были всем понятны.
О чем я им рассказывала? Разумеется, я не предвидела крушения Советского Союза; как выяснилось позже, даже известные советологи не предвидели этого. Я сказала, что режим прочен и что его сила не зависит от смены вождей. Так действительно было до появления на арене Горбачева, отца «перестройки и нового мышления», но в 70-х годах никто не предвидел предстоящего краха.
Я рассказала, что у рядового гражданина нет возможности проявить малейшую инициативу, что все до мелочей предписано сверху и исполняется автоматически, без неожиданностей.
Меня попросили рассказать, в чем это выражается в повседневной жизни. Я привела в пример собрание на предприятии, даже маленьком и не слишком важном: секретарь парткома предприятия заранее определяет весь ход собрания. Сначала единогласно избирают «почетный президиум» – ЦК КПСС во главе с генеральным секретарем; секретарь парткома заранее поручает кому-то из участников собрания объявить об этом. Затем избирается «рабочий президиум» из числа участников собрания. Хотя сидение за столом президиума не имеет никакого значения, секретарь парткома заранее составляет список и передает его одному из рабочих. Тот просит слова и говорит: «Я предлагаю избрать в президиум следующих товарищей» и читает фамилии из полученного списка. Все, разумеется, единогласно голосуют за это предложение.
Далее на собрании выступают люди, которым секретарь велел выступить, и говорят то, что он велел сказать. Резолюция всегда содержит призыв повысить производительность труда и улучшить качество продукции. Секретарь зачитывает ее, и все единогласно поддерживают. Так выглядит на деле диктатура пролетариата, которая якобы господствует в стране согласно доктрине ленинизма: пролетариат и рта не может открыть без диктата сверху. Но у людей вырабатывается реакция пассивного противодействия: они игнорируют принятые решения.
Мне задали вопрос: зачем, по моему мнению, партия вмешивается в такие ничего не значащие мелочи, ведь она могла бы, без всякого ущерба для себя, дать людям больше свободы? Я ответила, что власти, по-видимому, боятся, как бы свобода действий в мелочах не распространилась постепенно на более существенные вещи. Люди могут еще подумать, что все позволено.
Я рассказала также о постоянном дефиците продуктов и других потребительских товаров. Статистика – самая засекреченная область в СССР; истинные данные о состоянии социалистической экономики известны лишь узкому кругу лидеров. Народу сообщаются только «специально обработанные» показатели.
В заключение я просила их не считать меня антисоветчицей и подчеркнула, что в молодости была горячей сторонницей коммунистической идеологии, несмотря на то, что власть была жестока к нам и выслала нас в Сибирь. Я сказала, что сохранила еще остатки веры в возможность построения «социализма с человеческим лицом». Публика ответила бурными аплодисментами.
За этим выступлением последовала волна приглашений от других кибуцов. Я выступила в шести кибуцах; с каждым разом росла моя уверенность в себе. «Ты стала знаменитостью», – сказал наш учитель. Это было новое слово, не входящее в программу ульпана.
Все было бы прекрасно, если бы не душевная боль из-за неудачной любви. Еще одна ошибка, вызванная отсутствием опыта жизни в свободном обществе. Я влюбилась в человека, который оказался «не тем».
В центре абсорбции жили в основном семьи, и я, «свежая» разведенная, страдала от одиночества. Я познакомилась и подружилась с неженатым учеником ульпана, выходцем из Франции, лет сорока с лишним. Он знал русский язык, неплохо знал иврит и помогал мне в чтении документов и заполнении анкет. Он был обаятелен и любезен, иногда возил меня с детьми в своей машине в Тель-Авив, когда я хотела навестить маму. Он ввел меня в круг своих друзей в центре абсорбции, «французов» (на самом деле выходцев из Марокко, проживших короткое время во Франции), и мы вечерами вместе пили кофе; иногда я играла с ним в шахматы.
Более опытная женщина на моем месте обратила бы внимание на его странное, «не мужское» поведение: он не пытался флиртовать со мной, а мои попытки понравиться ему оставляли его равнодушным. Видимо, все в центре абсорбции знали, что он гомосексуалист, только я не поняла это. В один из дней он сам сказал мне: «Я не люблю женщин». Видимо, понял, что я неравнодушна к нему и питаю надежды на взаимность. Вскоре после этого он покинул центр абсорбции. Несмотря на его признание, я тосковала по нему.
Незаметно подошел конец срока нашего пребывания в центре абсорбции. Однажды меня вызвал к себе социальный работник; в его кабинете сидел еще один человек, представитель министерства строительства. Они спросили, где я хотела бы жить. Двоюродный брат в свое время советовал мне: «Проси квартиру в Бат-Яме. Это город на берегу моря, можно ходить на пляж и купаться; он близок к Тель-Авиву; тебе удобно будет навещать маму и ездить на работу». Я ответила на их вопрос: «В Бат-Яме».
Они посоветовались между собой и сказали: «Есть у нас один адрес в Бат-Яме, но дом еще строится, едва ли он будет готов к тому времени, когда вам придется покинуть центр абсорбции». Я сказала, что какое-то время мы сможем пожить у моей мамы. Они дали мне адрес и посоветовали съездить туда, ознакомиться с местом. Если я решу, что оно меня устраивает, они утвердят получение мною квартиры в этом доме.
Этаж и номер квартиры, сказали они, определится только тогда, когда дом будет готов к заселению. Всех будущих жильцов пригласят в бюро компании «Амидар», которой принадлежит дом. Там будет произведен розыгрыш номеров квартир.
Глава 41. Дочь моря
Красивое имя дали основатели этому городу, простирающемуся вдоль берега моря. Бат-Ям в переводе на русский язык означает «русалка», в буквальном переводе – «Дочь моря». Одна из прекрасных сирен, которые соблазняли Одиссея и его воинов на их пути домой из далеких странствий. Этот образ возник в моем сознании, когда мы вместе с мамой поехали на первую встречу с моим будущим домом.
Сколько мест жительства я сменила до того дня? Рига, поселок Малые Бугры, село Парабель, городок Колпашево, город Томск, еще раз Рига… Всякий раз при перемещении – вынужденном или добровольном – твоя жизнь ломается, рвутся немногие нити связи с людьми, разрушается построенное с таким трудом. Всякий раз стоишь перед новой полосой препятствий. Усталость сотен лет изгнания падает на твои плечи, ты не можешь больше… Неужели здесь, в этом городе у моря, придет конец моим скитаниям?
Мы довольно долго ехали автобусом, пока прибыли в центр Бат-Яма и начали искать нужную нам улицу. То, что мы увидели, представляло собой огромную стройплощадку. На каждой улице было несколько готовых и заселенных домов, несколько строящихся домов и много пустых участков для будущей застройки.
Мама, привыкшая к виду центра Тель-Авива, ужаснулась при виде города, который только сейчас рождается.
– Неужели ты собираешься жить здесь? Это же конец света! – сказала она испуганно.
Правду говоря, вид новых районов был непригляден, и то же можно сказать об улице, где строился «мой» дом. Несколько заселенных домов, продуктовый магазинчик, строящиеся дома и множество пустых участков. В воздухе стоял отвратительный запах испражнений. Позже я поняла, откуда исходит этот запах.
Корпус дома, в котором мне предстояло жить, был уже готов. Типичный дом массовой застройки того периода, четырехэтажный, на столбах, похожий на соседние дома как брат-близнец.
Мы поднялись по лестнице и увидели группу арабов – рабочих, занимавшихся отделочными работами. Они знали иврит, и я вступила в разговор с ними. Оказалось, что они – жители территорий, занятых Израилем в Шестидневной войне, ездят домой только на выходные, а в остальные дни живут в корпусах строящихся домов. Я спросила:
– Есть ли у вас здесь вода? Уборные, ванные?
– Нет, геверет [8] , ничего этого нет, вы сами видите.
– Как же вы живете без всего этого?
– Устраиваемся. Тут есть несколько готовых домов, в них внизу есть краны, можно брать воду. Есть у нас примус, кипятим воду, варим кофе. Сосиски можно сварить. Ничего, устраиваемся.
– Почему вы не требуете лучших условий?
– Кто нам даст, геверет? Правительство? Правительство заказывает дома у подрядчиков, а подрядчики – какое им до нас дело? Они только кричат: «Быстрей, быстрей, быстрей!»
Должна признать, увиденное поразило меня. Весь БатЯм, как и другие города, строили рабочие с территорий, и повсюду были такие условия. Мне вспомнились времена, когда мой бывший муж работал на строительстве – и сравнение было не в пользу Израиля. Не то чтобы советские строительные предприятия из кожи вон лезли в заботе о рабочих, но если строителям приходилось работать далеко от их места жительства, всегда создавались элементарные условия для жизни, ставились временные бараки или вагончики для жилья.
– Вы должны обратиться в профсоюз, – сказала я.
– Какой профсоюз? Геверет, откуда ты свалилась? Видно, что ты новенькая. Мы палестинцы с территорий, у нас нет никаких профсоюзов. Гистадрут [9] не заботится о нас, мы не граждане. Не страшно, хорошо, что есть работа. Дома жена, дети, нужны деньги.
Это был еще один урок, который бросил тень на радужную картину, жившую в моем воображении. С одной стороны – хорошо, что они здесь работают, зарабатывают. Человек, которому нужно зарабатывать, будет дорожить местом работы, не станет заниматься подрывной деятельностью. С другой стороны – мне трудно было переварить тот факт, что дома для нас строят люди, лишенные прав, люди, о которых некому позаботиться, некому предоставить им минимальные условия. Придет день, когда они больше не захотят мириться с этим – что будет тогда?
Я поняла, где источник зловония во всем районе: сотни рабочих с территорий, живущие в корпусах строящихся домов, справляют свои естественные нужды на пустых участках или во дворах …
Когда мы вышли из дома, мама сказала:
– Ты не возьмешь квартиру в этом месте!
– Возьму, обязательно возьму! – ответила я. – Мы уже насмотрелись квартир в Тель-Авиве, помнишь, что предлагали нам посредники? Старые, запущенные дома, ты сама говорила, что невозможно брать эти квартиры. А тут у меня будет квартира в новом доме.
– Да, но весь этот район… И этот запах…
– Это временно. Вот возле «моего» дома стоит дом, в котором уже живут. Давай зайдем, поговорим с людьми.
Мы вошли и обнаружили, что и этот дом был построен для новых репатриантов. Фойе, лестницы – все было новое, хотя и без признаков роскоши. Одна женщина пригласила нас в свою квартиру и была рада услышать, что мы будем соседями.
– Через год-два здесь будет новый район, красивее, чем центр Тель-Авива, где все дома уже старые, – сказала она.
Я вернулась в центр абсорбции и сказала, что готова взять квартиру в доме, который мы видели. Мне вписали адрес в удостоверение нового репатрианта, без номера квартиры.
Удостоверение нового репатрианта – это очень важный документ в первые годы проживания в стране, даже более важный, чем удостоверение личности. В него вписывается все то, что репатриант получает от государства или приобретает на особых условиях. Все льготы предоставляются репатрианту только один раз. Например: если я покупаю холодильник без пошлины и налога на покупку, это вписывается в удостоверение, и я не смогу купить еще один холодильник на таких же условиях.
Когда наступило время покинуть центр абсорбции, нас с вещами доставили к квартире мамы на машине центра. В свою квартиру, когда она будет готова, мне придется переезжать уже за свой счет. Я знала, что многие семьи, оказавшиеся в таком же положении, отказались покинуть центр. Не у всех были родные, готовые принять их у себя на какое-то время. Я тоже могла отказаться, но мне было неприятно оставаться жить там, откуда мне велят уйти.
Глава 42. «Сможешь ли переводить с иврита?»
Через несколько дней отдыха я пошла в редакцию газеты «Наша страна». Редакция находилась в запущенном районе, недалеко от старой центральной автобусной станции. Я плохо ориентируюсь в незнакомых городах, поэтому взяла маму с собой.
Редакция была очень невелика по составу, поскольку газета выходила раз в неделю. Нас встретили с распростертыми объятиями. Все прекратили работу и столпились вокруг нас, угощали чаем с печеньем, засыпали вопросами. Особенно любезна была ведущая журналистка Циля Клепфиш. Она представила меня редактору газеты Иехезкелю Рабану, пожилому симпатичному мужчине, члену кибуца Лохамей ха-Гетаот [10] .
Не успела я заговорить об этом, как меня спросили, хочу ли я работать в газете. Разумеется, я ответила утвердительно. Циля сказала, что все зависит от генерального директора компании Шабтая Гимельфарба. Рабан поговорит с ним, скажет, что в редакции меня знают, что я уже печаталась в газете. Циля сообщит мне по телефону, каков был результат беседы. По ее словам, Гимельфарб несколько раз говорил о своем намерении сделать газету ежедневной, а для этого требуются дополнительные сотрудники.
Через несколько дней Циля позвонила и сказала, что господин Гимельфарб приглашает меня на встречу. Она и редактор Рабан тоже присутствовали на этой встрече. Мой будущий босс начал разговор с длинной речи о компании, которую он основал и возглавляет и которая носит название «Объединенная компания по публикациям». Компания выпускает газеты на разных языках (кроме иврита) и два еженедельника, поэтому она считается самым крупным газетным издательством в стране. Все журналисты, работающие в ней, были приняты, будучи новыми репатриантами, и основной контингент читателей также составляют новые репатрианты. Он и сам был новым репатриантом из Польши, когда начал с издания одной газеты на польском языке, а со временем издание газет на разных языках стало делом его жизни. Он придерживается принципа, что каждый гражданин, не владеющий ивритом, вправе получать полную информацию о происходящем в стране и за ее пределами.
Мы терпеливо слушали. Чувствовалось, что он любит произносить речи и упивается собственными словами. Когда, наконец, он заговорил о деле, то сказал, что нуждается в сотрудниках для газеты на русском языке, так как поток алии набирает силу и нужно расширять газету. За этим последовал роковой вопрос:
– Вы пришли к нам прямо после ульпана. Считаете ли вы, что сможете переводить с иврита?
– Переводить? Я думала, что нужно писать!
– Поймите, наши газеты невелики, у них нет миллионов читателей. Мы не можем держать репортеров и корреспондентов. Поэтому мы в основном опираемся на переводы из ивритских газет: у них большие тиражи, и они могут себе это позволить. У нас есть соглашения с ними на право использования их материалов.
Я молчала, и он повторил свой вопрос:
– Сможете ли вы переводить с иврита?
– Правду говоря, не пробовала, – сказала я, – но постараюсь. Надеюсь, что сумею.
– Очень хорошо. Я принимаю вас как временную сотрудницу на полгода испытательного срока. В течение этого срока вашу зарплату будет платить министерство абсорбции. Если за шесть месяцев станете хорошим переводчиком, то получите статус постоянного сотрудника со всеми положенными по закону правами и льготами.
Я принята! Какое счастье! У меня есть работа! Самая большая моя проблема решена! О своем временном статусе я старалась не думать. Я была уверена, что справлюсь. Разве можно не справиться, когда от этого зависит заработок для меня и моих детей?
Иехезкель Рабан, редактор, ободрял меня:
– Сначала буду давать вам легкие тексты. Помогу вам. Не стесняйтесь спрашивать меня обо всем, что вам непонятно. Увидите, все будет в порядке. Все здесь начинали так.
Я приступила к работе, на которой мне суждено было оставаться двадцать лет. Это был скромный, но верный заработок. Как раз то, что я искала.
Я работала с прикрепленной машинисткой. Диктовала ей сообщения, которые переводила. Рабан отмечал мне в ивритской газете те сообщения и репортажи, которые нужно было переводить.
Настоящее испытание началось, когда по личному указанию Гимельфарба мне поручили переводить книгу легендарного начальника ШАБАКа Иссера Харэля «Дом на улице Гарибальди».
Это был рассказ о поимке Адольфа Эйхмана в Аргентине и тайной доставке его в Израиль. Здесь я столкнулась с литературным языком, более богатым по своему лексикону, чем язык новостей. Книга должна была печататься в газете в продолжениях, глава за главой.
Это была настоящая проза, не тот легкий иврит, которому нас учили в ульпане. Я думала: почему Гимельфарб возложил эту задачу именно на меня, новую сотрудницу, всего месяц проработавшую в редакции? Хочет ли он провалить меня?
Но я не сдамся. Переведу эту книгу, даже если придется грызть текст зубами. Ведь для меня это вопрос существования, «быть или не быть», иными словами – получить статус постоянного сотрудника или вылететь. Надо сказать, что редактор, Иехезкель Рабан, во многом мне помогал. Во время перевода первых глав я была близка к тому, чтобы разрыдаться, но это был мой второй, настоящий ульпан. Из ульпана я вышла с набором слов, которого едва хватает для покупок на рынке. Человеку, работающему с печатным словом, нельзя довольствоваться таким уровнем.
Я решила, что отныне оставлю легкий путь, не буду слушать радиопередачи на облегченном иврите для олим и читать книги на русском языке. Вторая часть этого решения была самой трудной: на иврите я читала медленно, на русском же умела читать с молниеносной быстротой и могла прочитать книгу средней толщины в один день.
От компании «Амидар» я получила извещение, что «мой» дом готов к заселению. На лотерее розыгрыша квартир я вытащила номер 11. Это была квартира размером в две с половиной комнаты на третьем этаже.
Итак, у меня есть квартира. У меня есть работа. Моей радости не было предела. Теперь начинается настоящая жизнь.
Я с детьми возле нашего нового дома
Багаж, отправленный морским путем, еще не прибыл. Я получила направление на склад Сохнута, где нам выдали три металлических койки с тонкими матрацами, подушки, одеяла и постельное белье. Вместе с мамой я пошла в магазин «Амкор» в Тель-Авиве, где мама купила нам холодильник и кухонную печь. Я хотела взять маленький холодильник, наподобие того, который был у меня «там», но мама сказала, что здесь другой образ жизни и нужен большой холодильник. Мне было неудобно, что мама тратит столько денег для нас, поэтому я сказала, что пока обойдусь без стиральной машины, буду стирать вручную. Я еще не знала, каково это – стирать джинсы…
В те дни еще не было компьютеризации всего хозяйства и возможности решать все проблемы по телефону, и во все места, связанные с устройством, нужно было являться лично. Нужно было пойти в Электрическую компанию, в компанию по газоснабжению и в муниципалитет Бат-Яма для открытия счетов за воду и канализацию. Невозможно въезжать в квартиру, пока она не подключена к электричеству, водоснабжению и канализации и пока не доставлены баллоны с газом. Я ездила в управление таможни в Яффо для получения справок об освобождении от пошлины при покупке электроприборов. Все это занимало много времени.
Тем временем в порт Ашдод прибыл наш багаж. Нужно было найти грузовик для доставки ящиков в квартиру и заполнить документы о получении груза. Мне дали адрес страховой компании, куда я должна обратиться, если что-то окажется испорченным или сломанным. Когда грузовик доставил меня вместе с ящиками к дому в Бат-Яме, мама тоже приехала туда из Тель-Авива. В то время как я стояла в растерянности над грудой разобранных частей мебели, раздумывая, что делать со всем этим, она обратилась к водителю и грузчикам и предложила им за приличную плату собрать мебель. Мама тогда была очень щедра на расходы, связанные с нашим устройством.
Мужчины были рады случаю заработать немного денег и энергично приступили к сборке мебели. За короткое время хаос принял форму кровати, шкафа, книжного шкафа, буфета, стола и стульев. На следующий день мы перевезли все вещи из маминой квартиры в нашу новую квартиру.
Не стану утверждать, что я сразу же почувствовала себя «как дома». Прошел какой-то период «культурного шока», многие вещи казались мне странными и непонятными.
Меня раздражало различие в отношении жителей района к своим квартирам и к местам общего пользования. Если в квартирах они тщательно соблюдали чистоту, то за дверями квартир позволяли себе бросать мусор куда попало. В автобусах в то время пассажиры курили, щелкали семечки и бросали кожуру на пол. Когда я выразила возмущение этим, соседи сказали мне, что израильтян невозможно приучить к порядку, что они не признают никаких запретов и «устроят бунт». Позднее, когда был принят закон о запрете курить и сорить в автобусах, выяснилось, что люди прекрасно к этому отнеслись и не устраивали никаких бунтов. И все же признаки пренебрежения к порядку в общественных местах можно видеть и по сей день: например, многие не считают нужным убирать за своими собаками, оставляющими кучки на тротуарах.
Манера людей одеваться тоже казалась мне странной. Мой брат был прав, когда сказал: «В Израиле одеваются иначе». На первый взгляд многие кажутся одетыми неряшливо, особенно мужчины, часто позволяющие себе показываться на улице с обнаженной грудью и в сползших ниже живота джинсах. При этом они еще любят наклоняться и копаться в моторах своих машин, и тогда прохожие могут увидеть намного больше того, что они хотели бы видеть.
Женщины носят в основном брюки, чаще всего джинсы. С течением лет одежда женщин становится все более облегающей и открытой, даже одежда маленьких девочек. Платья и костюмы нерелигиозные люди надевают только в честь особых событий.
Я не нахожу никакой красоты в джинсах, в моих глазах это рабочая одежда. Шумиха вокруг дорогих фирменных джинсов кажется мне глупой; понятие «фирменных изделий», которые дороже «обычных» раза в три, было и осталось мне совершенно чуждым.
Поскольку я не хотела отличаться от других женщин, то купила себе брюки (не джинсы!). Переход к ношению брюк был для меня нелегким, понадобилось время, чтобы привыкнуть. Я чувствовала себя обнаженной, ведь при ношении брюк видны все линии тела. Чтобы ослабить это ощущение, я купила несколько широких блуз, своего рода туник, для прикрытия «проблематичных» мест фигуры. (Теперь я, можно сказать, «из брюк не вылезаю»).
Отношение израильских мужчин ко мне оказалось неприятной неожиданностью. Почти всюду, где я должна была представлять свои документы, чиновники, видя, что я не замужем, начинали заигрывать со мной. Один служащий с почты, где я получала посылку, шел за мной до места моей работы. Водители такси нередко не давали мне выйти из машины и уговаривали «пойти выпить с ними кофе». Однажды, вступив в непринужденный разговор с таксистом, я спросила его: «Что это, каждый мужчина в Израиле готов изменить своей жене с любой женщиной, которую случайно встретил?» Он ответил в таком же непринужденном тоне: «Почему бы и нет, если подворачивается благоприятный случай?»
Нередко люди, узнавая во мне новую репатриантку, задавали вопросы: «Ну, тебе нравится? Хорошо в Израиле?» Меня эти вопросы раздражали. Это очень сложный вопрос, разве можно ответить на него несколькими словами? Обычно я отвечала: «Как и вы, я вижу хорошие вещи, но вижу и не очень хорошие».
Мой брат перед прощанием сказал мне: «Не старайся сравнивать «здесь это так, а там было иначе». Нужно просто принимать жизнь такой, какова она есть. Кто все время сравнивает, у того не возникнет чувства принадлежности: он как бы судит со стороны».
Принадлежность – в этом вся суть. Долог путь к тому, чтобы по-настоящему ощутить: это мое место, к добру или к худу. Я не сужу его, я часть его. Надо, как говорится, пуд соли съесть с этой землей, она жестка и сурова, нелегко пустить в ней корни.
Из муниципалитета я получила приглашение посетить оранжерею и выбрать себе цветочный горшок – подарок новым жителям города. Это был волнующий жест внимания. В отделе абсорбции муниципалитета меня спросили, есть ли у меня особые проблемы. Я сказала, что у меня дочь семнадцати лет и ей нужно учиться какой-нибудь профессии, желательно недалеко от дома. Мне дали список курсов, действующих в городе, и сказали, что во время учебы на курсах учащимся платят стипендию.
Ада избрала курсы электроники. Стипендия была невелика, но для нас и эта сумма имела значение. По окончании курсов ее должны были послать на какое-нибудь предприятие для прохождения практики. Замечу, что моя дочка, которая была очень болезненной в Сибири и в Риге, в Израиле просто расцвела. Видимо, климат помог ей лучше всех врачей и лекарств: признаки болезни исчезли, вместо бледности появился румянец, редкие волосы превратились в роскошную шевелюру – иными словами, гадкий утенок превратился в лебедя. Мужчины оглядывались, когда она проходила по улице.
Новую жизнь Ада приняла с любовью и превратилась в пламенную патриотку. Только одно мешало ей быть счастливой: она боялась призыва в армию. Девушки, учившиеся с ней на курсах, рассказывали ей пугающие истории о военной службе: о том, что офицеры сожительствуют с подчиненными им солдатками без разбору, а девушки боятся их и не смеют оттолкнуть, не говоря уже о том, чтобы пожаловаться. Бывают случаи, когда девушка заканчивает военную службу с женихом-офицером, но большинство – с душевными травмами.
Не могу судить, что в этих рассказах было правдой и что – большим преувеличением. В тот период еще не было в ходу понятие «сексуальное приставание», никто не слышал о жалобах и судах на сексуальном фоне. Теперь, после нескольких таких процессов, в результате которых офицеры теряли свои чины и даже попадали в тюрьму, положение изменилось. Можно предполагать, что тогда, в 70-х годах, такие явления действительно имели место в армии.Дело не в том, что Ада не хотела внести вклад в служение государству, но страх перед сексуальными приставаниями был сильнее чувства долга. Единственный способ уклониться от службы был похож на тот, к которому прибегла я в Сибири, когда хотела уклониться от мобилизации на лесозаготовки или на лесосплав. Этот способ – замужество.
