Текст книги "Сквозь три строя"

Автор книги: Ривка Рабинович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 32 страниц)

– Что значит – снята? – спросила я. – Почему?

– Потому что она свободная гражданка! Статус ссыльных на нее больше не распространяется!

Сказал и повернулся, чтобы уйти. Мы были ошеломлены. Первая свободная гражданка в нашей семье! Может быть, скоро настанет и наш черед? Главная героиня этого события совершенно не осознавала величия момента и удивлялась нашему волнению.

Несколько дней спустя я послала в Колпашевский учительский институт копию своего аттестата зрелости и просьбу допустить меня к приемным экзаменам на отделение математики и физики. Параллельно подала в комендатуру просьбу о разрешении переехать в Колпашево. Мы решили, что Яша подаст просьбу позже, после того, как я сдам экзамены и найду место для жилья.

Со времени окончания школы прошло четыре года. Мне пришлось с молниеносной быстротой повторить учебный материал, освежить свои знания. За четыре года многое стирается из памяти. Но я была настроена оптимистически.

Студенты высших учебных заведений в СССР получали стипендии на свое содержание. Было два вида стипендий: обычная (двести двадцать рублей в месяц) и повышенная (двести восемьдесят рублей). Повышенную стипендию платили тем, кто сдал все экзамены на пятерки. Одна четверка снижала уровень стипендии на целый семестр. Понятно, что мне хотелось получить повышенную стипендию, но я смотрела на вещи трезво: знала, что не могу полагаться на справедливость оценок экзаменаторов и даже на свои знания. Студентам-ссыльным по-прежнему чинили всякие препятствия; да и я сама, после четырех лет, несомненно, забыла многое из того, что нужно знать.

Дядя Илья, который вернул меня в школу и помогал нашей семье в трудные времена, продолжал поддерживать с нами тесные отношения. Мама, с ее гордостью и отвращением к роли «бедных родственников», отказалась принимать от него помощь после минимального устройства жизни семьи. Связь ограничивалась перепиской. Вместе с тем мама считала себя не вправе вмешиваться, если дядя предлагает помощь ее взрослым и самостоятельным детям. В течение двух лет учебы моего брата в институте дядя посылал ему ежемесячно триста рублей. Теперь, когда он узнал, что и я, после не слишком удачного замужества и рождения дочери, поступаю в институт, он был очень рад и обещал мне такую же помощь.

Ответ из института пришел через неделю, и сразу после этого я получила разрешение от комендатуры. Первого августа я должна была явиться на приемные экзамены. Оставалась неделя на приготовления.

Это была неделя волнений и душевной боли. Г-жа Розенберг рыдала, расставаясь с Адой. И я плакала вместе с этой прекрасной женщиной, которая так помогла мне в уходе за дочкой. К врачихе, предрекавшей ребенку смерть, я больше никогда не обращалась – не могла, хотя она и была единственным детским врачом в селе. Но что сделает мама, если девочка заболеет? У нее нет опыта в уходе за малышами, в доме всегда были няни, когда мы с братом были маленькими.

Я с тревогой смотрела на свою маленькую дочку. Правда, она хорошо ходила и даже бегала, говорить начала очень рано, но оставалась худенькой, ее вес отставал от нормы. Она была прелестна, с золотистыми локонами и тонкими чертами лица, но худоба и бледность придавали ей болезненный вид. Что с ней будет? Только безграничная любовь мамы к ней немного рассеивала мою тревогу.

В последние дни перед отъездом мне стало известно, что в поликлинику прибыл новый детский врач. Прекрасно, маме будет к кому обращаться в случае надобности.

Только тот, кто был на протяжении лет лишен права свободного передвижения, поймет мое волнение в момент, когда я ступила на палубу парохода. Расстояние было небольшим, но в условиях бездорожья и отсутствия другого транспорта единственной магистралью движения была Обь, одна из великих рек, которая намного больше знаменитой Волги.

Невозможно было не вспомнить то первое плаванье по Оби, в мае 1941 года, когда мы сидели на полу в грязном проходе, в трюме парохода. Теперь у меня было место в пассажирском отделении, где можно было сидеть и даже лежать. Это было странное ощущение – сидеть вместе со служащими и начальниками среднего ранга и их женами, одетыми по последнему слову местной моды. В то лето в моде были соломенные шляпки, украшенные искусственными цветами, и все дамы носили такие шляпки.

Я должна была прибыть в дом семьи Кац – ссыльных из украинского города Черновцы. Этот город расположен в западной части Украины, которая была оккупирована Советским Союзом одновременно с прибалтийскими государствами согласно договору с нацистской Германией. Дом семьи Кац был в то время также и домом моего брата Иосифа.

В Колпашево, как и во многих городах российской периферии, была одна главная улица, где размещались партийные и государственные учреждения. На этой улице проводились демонстрации в дни официальных праздников – 7 ноября и 1 мая. Остальная часть представляла собой большую деревню с типичными избами и домиками, окруженными огородами, как и в Парабели.

В городе была большая еврейская община, в которой большинство составляли ссыльные из Черновцов. Черновцы, ныне захолустный украинский город, имели великолепное прошлое: этот город был когда-то важным культурным центром Австро-Венгерской империи и назывался Черновиц. Еврейские жители города говорили на прекрасном немецком языке и считали себя элитой европейского еврейства. В ссылке они состязались за это звание с рижскими евреями, тоже достаточно заносчивыми. Это была типичная картина внутренних раздоров между разными группами европейских ашкеназим.

Одна общая проблема, характерная для всякой общины, замкнутой на ограниченной территории, объединяла всех – нахождение женихов и невест для молодого поколения. Одним из мест, где были шансы найти еврейского жениха или невесту, считался учительский институт: туда приезжали учиться молодые люди из разных районов, и среди них немало евреев. В начале каждого учебного года матери девушек были «на страже», стараясь «поймать» кого-нибудь из новых студентов. Приезжие из других мест нуждались в жилье, и матери предлагали им стать квартирантами в их домах. Ведь это намного удобнее, чем жить в общежитии, по шесть человек в одной комнате! Пусть только войдут, думали озабоченные мамы, а затем естественное влечение квартиранта к хозяйской дочке сделает свое дело.

Так и Иосиф оказался квартирантом в доме семьи Кац, состоявшей из матери и дочери. Как большинство черновицких, г-жа Кац ревностно следила за соблюдением хороших манер. Будучи вдовой врача, она требовала, чтобы ее называли не иначе чем «Frau Doctor” – обращение, принятое среди выходцев из Германии. Она соблюдала маленькие церемонии: например, церемонию чаепития в определенный час, как при дворе английской королевы. Рижане посмеивались над манерностью и церемонностью черновицких; те не оставались в долгу и называли рижан невоспитанными варварами.

Дочка, Рут, была миловидна, очень общительна и кокетлива, далека от всего серьезного и большая любительница поболтать. Полная противоположность моему брату, серьезному человеку с молодых лет, внутренний мир которого был заполнен учебой, науками и философией. Рут и слышать не хотела о вещах, занимавших его.

Семья Кац выделялась состоятельностью не только на фоне ссыльных, но и на фоне всего местного населения. Покойный доктор проработал в городе более десяти лет и хорошо зарабатывал; вдобавок к этому они получали помощь из Америки. Они жили в просторном доме, окруженном садом; на своем участке они не выращивали овощи, как мы, а только цветы.

Мой брат оказался в доме, где ничто не походило на его привычный быт. Даже не слишком наблюдательный человек увидел бы, что между ним и Рут очень мало общего. Очевидно, и он это понимал – и все же через полгода после его вселения в дом он из квартиранта превратился в мужа Рут.

По мнению «фрау доктор», они идеально подходили друг другу. Ведь и ее брак с д-ром Кацем был примером единства противоположностей.

Она велела своей дочери пустить в ход ее женские чары и покорить наивного квартиранта. У брата не было опыта в обращении с еврейскими девушками, и флирт Рут подействовал на него. Однажды ночью Рут пришла к нему в постель, это была кульминационная точка операции покорения. Он не устоял перед соблазном, и их связь продолжалась, якобы втайне. Затем «фрау доктор» инсценировала «потрясающее открытие» и «поймала их на месте преступления». Если дела обстоят так, заявила она, вы должны пожениться.

По плану мне предстояло провести в доме семьи Кац какое-то время, пока не найду другое жилье. Меня предупредили относительно церемониалов, принятых в доме, и это немножко пугало меня: ведь я выросла возле «конного двора» и имела весьма отдаленное представление о хороших манерах.

Рут встретила меня на пристани и сразу набросилась на меня с объятиями и поцелуями, будто нашла потерянную сестру. Она вся лучилась теплотой и добродушием. Ее мать встретила меня с подобающей корректностью, почти дружески. Черт оказался менее страшен, чем его малевали.

Я не знала тогда, что брак моего брата с Рут уже дал трещину. Он окончил институт и работал учителем в одной из школ на окраине города. В этом осеннем месяце, по местному обычаю, он вместе со своим классом был мобилизован на уборку урожая в одном из колхозов района. Мне даже не довелось видеть его вместе с Рут.

На следующий день после прибытия в Колпашево я пришла в институт. Первым был письменный экзамен по литературе, сочинение. Я знала, что сочинение – это один из камней преткновения на приемных экзаменах: к сочинению всегда можно придраться, если хотят провалить поступающего или просто снизить ему оценку. О преподавательнице из литературного отделения, проверявшей сочинения абитуриентов, говорили, что она строга и никогда не ставит пятерки.

Поэтому я не удивилась, получив четверку. Это был только вопрос денег: не получу повышенную стипендию в первом семестре.

В отличие от экзамена в школе, преподавательница беседовала с каждым абитуриентом о его сочинении. Мне она сказала, что в моем сочинении все «правильно», но язык изобилует стандартными оборотами. Она даже привела несколько примеров. Я знала, что она права, но ведь нас учили так писать. Я хорошо усвоила советский стиль с его шаблонными выражениями и употребляла их привычно, даже не задумываясь. Если бы я сегодня проверяла одно из своих сочинений тех времен, то не поставила бы даже четверку.

Я сказала, что благодарна ей за оценку 4 (хорошо). Она улыбнулась. Знала, что я понимаю ее позицию.

На устном экзамене по литературе я получила пятерку. Это не имело практического значения и было важно только для самолюбия. На этом я простилась с литературой как учебным предметом: на математическом отделении ее не преподают. Но замечание преподавательницы о шаблонах я запомнила.

На следующем экзамене – по алгебре и арифметике – я прекрасно справилась с алгебраическими задачами и запуталась с примером по арифметике, типа тех, какие решают в шестом классе. Это был длинный пример с массой всевозможных скобок. В таком примере, если допустишь один просчет, все запутывается, дроби не сокращаются, получаются огромные цифры. Я знала, что ошиблась, но у меня не было времени и сил на то, чтобы найти ошибку и исправить ее. Все же получила четверку.

По физике я получила пятерку, но не с легкостью, а после тяжелого противоборства с экзаменатором. Это был не заведующий кафедрой физики, а молодой преподаватель, его ассистент. После того, как я ответила на вопросы билета и решила задачу, он начал «гонять меня» по всему курсу, задавал трудные вопросы. Это продолжалось долго. Я недоумевала: либо ему велели провалить эту ссыльную женщину из деревни, либо он подозревал, что на вопросы билета я ответила по шпаргалке. В финале я победила в поединке с ним и получила пятерку.

В целом у меня были неплохие оценки. Я была принята.

К началу учебного года Иосиф вернулся из колхоза. Но он не вернулся в дом семьи Кац, иными словами – не вернулся к жене. Мы встретились в комнате, которую он снял еще до поездки в колхоз, в доме пожилой женщины, тоже ссыльной, из черновицких. Он сказал, что не любит Рут, терпеть не может ее мать и понимает, какую манипуляцию она сделала, чтобы «поймать» его. В ближайшие дни он намерен развестись с Рут официально.

Я уговаривала его попытаться наладить отношения с Рут, может быть, вывести ее из дома матери, но он и слушать не хотел. Она никогда не оставит дом матери, сказал он, она человек очень зависимый. Он попросил меня передать ей, что решил развестись и не вернется в их дом.

Мне было неприятно передавать Рут эту печальную весть, и я подумала про себя, что было бы порядочнее, если бы он сделал это сам. Я оказалась в неловкой ситуации: если мой брат оставил Рут, то я ей не родственница, а посторонняя, и не имею права жить в доме семьи Кац. Но я была занята экзаменами и не успела найти жилье. Я просила извинить меня: немедленно начну искать место для проживания, но мне нужно для этого хотя бы несколько дней. «Фрау доктор» с присущей ей корректностью ответила, что она не винит меня в случившемся и не намерена выгонять меня. «Живите, сколько вам потребуется», – сказала она.

Хозяйка дома, где проживал теперь мой брат, посоветовала мне обратиться к молодой женщине, тоже из черновицких ссыльных, готовой сдать «кроватное место» квартирантам. Я отправилась по указанному адресу и оказалась перед длинным бараком, разделенным на отдельные квартиры. Внешний вид барака поразил меня – хотя, поверьте, меня трудно поразить признаками нищеты, я видела их в жизни достаточно.

Барак был построен из различных материалов, у каждой квартиры другие стены; не было двух одинаковых крыш и двух одинаковых печных труб. На крышах некоторых квартир трубу заменяло ведро с выбитым дном. Окна и двери тоже были разного цвета и формы. Все вместе походило на творение сумасшедшего художника.

На дверях квартир разными красками были намалеваны номера. Я постучалась в дверь квартиры № 6. Мне открыла хозяйка – молодая красивая женщина, но когда она сделала несколько шагов, я увидела, что она инвалид. У нее было тяжелое повреждение позвоночника: он плохо держал верхнюю часть тела, поэтому она сильно раскачивалась при ходьбе. Ее имя было Гертруда.

Несмотря на ужасный вид барака, квартира оказалась чистенькой и уютной и состояла из жилой комнаты, большой кухни и даже прихожей. По величине она напоминала квартиру г-жи Розенберг. Колодец находился близко, во дворе.

У меня не было времени на поиски чего-то лучшего. Я договорилась с Гертрудой об условиях и в тот же вечер перенесла свои вещи. Яше я послала телеграмму, в которой сообщала, что принята в институт и нашла жилье. В глубине души я надеялась, что наша жизнь с ним станет лучше после его расставания со своими собутыльниками. Поговорка гласит: «Новое место – новое счастье». Наивная мысль: ведь собутыльников легко найти в любом месте! Сколько иллюзий скопилось у меня за всю жизнь в целом и за время замужества в частности! Целый музей развенчанных иллюзий.

Яша приехал неделю спустя и сразу понравился Гертруде благодаря веселому нраву и общительности. Она ему тоже понравилась. Когда она сидела, Гертруда выглядела красавицей; если кто-нибудь ее поддерживал под руку, она ходила хорошо и даже танцевала. Она рассказала, что дефект позвоночника не был врожденным; когда он появился, муж бросил ее. Она рассказывала об этом без горечи, просто для информации. У нее было немало поклонников, она не жаловалась на судьбу и всегда была в хорошем настроении.

В единственной жилой комнате кровать Гертруды и кровать, предназначенная нам, стояли одна напротив другой, у противоположных стен. Была также узкая кровать на кухне; Гертруда сказала, что будет спать на кухне, чтобы не мешать нам. При всем этом об интимной атмосфере в этой квартире и речи не могло быть. Для меня такая ситуация была привычной, ведь с первого дня моего замужества у нас никогда не было отдельной комнаты для себя.

Яша без труда нашел работу на большом строительном предприятии. Будет ли он приносить домой зарплату или сочтет достаточными мою стипендию и помощь дяди Ильи?

Время от времени мысль об оставшейся в Парабели дочке пронзала меня словно лезвие ножа. Телефонов в домах не было, связь можно было поддерживать только письмами. А письма доходят медленно, к тому же не каждую неделю у мамы было время и желание писать. Девочка болезненна. Что с ней? Узнает ли она меня, когда встретимся? Простит ли мне, что я оставила ее, чтобы попытаться построить что-то из осколков моей жизни?

Когда начались занятия, тяжелые мысли немного отступили.

Первокурсники, студенты отделения математики и физики, были разделены на группы. Практические и семинарские занятия велись отдельно в каждой группе, а на лекции мы сходились в один большой зал.

В моей группе был, кроме меня, еще один еврей, по имени Имануэль; все звали его Имо. Ему было тридцать три года, он работал несколько лет бухгалтером, а когда были облегчены условия приема ссыльных в институт, решил повысить уровень своего образования. Он принадлежал к числу черновицких и был женат на ссыльной из Молдавии, работавшей продавщицей в магазине. Оказалось, что мы соседи: он живет в том же бараке с женой, маленьким сыном и тещей.

Мы подружились и нашли много тем для разговоров. Он был очень способным, обладал широким кругозором, но жаловался, что в его «преклонном» возрасте трудно учиться, нет прежней быстроты восприятия.

Я тоже была старше остальных членов группы, поступивших в институт сразу после окончания школы. Мне было двадцать три года. Только Имо и я были семейными людьми. Несмотря на наш «преклонный» возраст, мы быстро завоевали репутацию сильных студентов. Преподаватели относились к нам с уважением, особенно молодой преподаватель, который так мучил меня на приемном экзамене по физике и теперь вел у нас семинарские занятия. Он был холост, и девушки-студентки всячески старались привлечь его внимание. Каково же было их разочарование, когда он начал встречаться с молодой преподавательницей с литературного отделения и вскоре женился на ней! «Литераторов» у нас на физмате не любили, смотрели на них свысока, так что это была двойная измена. В отделении осталось немало разбитых сердец.

Глава 26. Свободные люди? Не совсем

Наш институт был маленьким провинциальным учебным заведением с двухгодичным сроком обучения; окончание его не считалось полным высшим образованием, а чем-то наподобие первой степени (В. А.). Среди наших преподавателей не было профессоров и докторов наук. Были только два преподавателя со званием доцентов.

Один из них, руководитель кафедры физики Яков Шварцман, относился ко мне дружески, неофициально, без обычной дистанции между преподавателями и студентами. Я бывала у него дома, мы беседовали о разных вещах, но ни разу не касались еврейских тем. Он, между прочим, предсказал мне мое будущее:

– Не думаю, что вы будете сельской учительницей. Не представляю себе вас в этой роли. Может быть, временно поработаете учительницей какое-то время, но это не ваше призвание. Я понимаю, почему вы решили учиться здесь, но профессия, которую вы приобретаете, вам не подходит.

– Какие качества помешают мне быть хорошей учительницей? – спросила я.

– Вы слишком скованы, нет у вас естественного контакта с детьми. У вас отличное логическое мышление, склонность к абстрактному мышлению – это хорошо для ученого, но совершенно не нужно педагогу. Возможно, вы отлично объясните материал, но не сможете создать личные связи с учениками и привить им любовь к своему предмету. Не полюбив математику, они будут невнимательны на уроках, и вам трудно будет владеть классом. Ученики не будут бояться вас, наоборот, вы будете бояться их.

– Для какой специальности я подхожу, по вашему мнению?

– Вам нужно получить полное высшее образование, желательно в университете (это значит – учиться еще три года после института). У вас появятся шансы быть принятой в аспирантуру, работать в научно-исследовательском учреждении, стать младшим преподавателем в институте. С такой позиции можно двигаться дальше, получить ученую степень.

Его слова соответствовали моему внутреннему ощущению. Мысль о том, что придется стоять перед классом, пугала меня. Но все другое было далеко, и учеба в учительском институте была единственным достижимым выходом. Мне хотелось надеяться, что смогу преодолеть свои внутренние трудности. Напомнить Шварцману, что я ссыльная, лишенная прав? Есть вещи, о которых не говорят; он отлично знал это.

Несмотря на сенсационное заявление коменданта о том, что моя дочь – вольная гражданка, я не думала, что наш гражданский статус вскоре изменится. Однажды во время разговора с моей однокурсницей Ниной я упомянула, среди прочего, что надо пойти в комендатуру и сообщить о прибытии мужа.

Нина, этническая немка, которая была выслана из автономной области немцев Поволжья, упраздненной во время войны, спросила удивленно:

– Что, ты все еще на учете в комендатуре?

– Разумеется, – сказала я. – А ты?

– Я освободилась, – ответила она.

– Как ты добилась этого? – спросила я. – Только немцев Поволжья освобождают?

– Не только. Есть указание из Москвы – освобождать студентов и работников свободных профессий.

– Почему же они не оповещают людей?

– Они не хотят делать публичные заявления, касающиеся ссыльных. Вообще не любят говорить о репрессиях недавнего прошлого. Освобождают потихоньку тех, кто приходит и требует освобождения.

Это казалось невероятным. Без общего указа, без официального объявления – просто освобождают? Чудеса!

На следующий день я пошла в комендатуру. Молодой комендант спросил, как меня зовут, и нашел мое имя в списках.

– Что привело вас к нам? – спросил он.

– Мне надоело быть под вашим контролем, – ответила я, стараясь не выдавать волнение. – Я хочу, чтобы вы сняли меня с учета. Хочу быть свободной гражданкой!

Я ожидала, что он резко оборвет меня, но он, в таком же спокойном тоне, сказал:

– Вот вам лист бумаги, садитесь и пишите заявление. Ответ получите через несколько дней.

И действительно, через несколько дней я получила уведомление, что мне следует прийти и взять документ об освобождении. С ним мне надлежит пойти в паспортный отдел горисполкома и получить паспорт. Я набралась смелости и спросила:

– А мой муж тоже может освободиться? Ведь было бы странно, чтобы в одной семье супруги имели различный гражданский статус!

– Скажите ему, чтобы пришел и подал заявление, – гласил ответ.

Так, без драматизма, простая бюрократическая операция положила конец долгим годам нашей ссылки. Родители пока оставались ссыльнопоселенцами, но нам сказали, что вскоре и они смогут подать заявления об освобождении по категории «родителей свободных граждан».

Вначале мы не знали, что полученная нами гражданская свобода не будет полной. В паспортном отделе нам пришлось подписать обязательство о невозвращении в места, откуда мы были сосланы. Это очень разочаровывало, ведь каждый мечтает вернуться в места, где он родился и рос. Никакие другие города в России нас не интересовали.

Другим серьезным препятствием, стоявшим на пути освобожденных ссыльных, был режим прописки. Каждый житель города должен быть прописан по определенному адресу в «домовой книге» и в списках МВД. Приезжий может получить прописку только при условии, что у него есть жилплощадь – девять квадратных метров на человека. Кстати, когда гражданин получает квартиру от государства или предприятия, с этой нормой не считаются и дают гораздо меньше. Откуда может взяться готовая жилплощадь у человека, только что приехавшего в город? Даже человек, приехавший в гости к родственникам, обязан получить временную прописку и перед отъездом позаботиться о ее аннулировании.

Казалось бы, при таких драконовских условиях города не могут расти, так как приезжие не получат прописку – на деле же все большие города растут быстрыми темпами. Советские граждане всегда отличались умением обходить препятствия, создаваемые властями.

Мы не собирались покидать Колпашево, пока я учусь в институте, но после окончания учебы хотели переехать в большой город – например, в Томск, университетский центр, где треть населения составляют студенты. Мы знали, что нам предстоят трудности с пропиской. Это заколдованный круг: у кого нет прописки, того не принимают на работу, а кто не работает в городе, тот не получает прописку.

Режим прописки был отличной питательной почвой для коррупции. Человек, желающий поселиться в городе, давал взятки чиновнику из МВД и из домоуправления. Много денег переходило из рук в руки, но в конце концов приезжий получал желаемое.

Была еще одна вещь, о которой мы тогда не знали. В наших паспортах были напечатаны коды – ряд букв, казалось бы, не имевших никакого значения, но на деле поставлявших властям информацию. У каждого человека «с прошлым» свой код: кто был политзаключенным, кто был в лагере, кто в ссылке и т. д. В каждом учреждении или предприятии, даже маленьком, существовал «особый отдел», возглавляемый сотрудником КГБ – органа власти, созданного в 1954 году с целью охраны внутренней безопасности. Начальник «особого отдела» проверял документы новых работников. На простые работы принимались и люди с «сомнительным» прошлым, но среди претендующих на важные посты проводилась жесткая селекция.

Путь к новой жизни после ссылки напоминал полосу препятствий. Нужно было начинать не с нуля, а с точки со знаком «минус».

Я подружилась с Имо, моим товарищем по группе. Он был интересным собеседником, много знал. Мы беседовали во время перемен, и интерес, по-моему, был взаимным.

Как уже упоминалось, жена Имо, Хаюта, была уроженкой Молдавии, а черновицкие смотрели на выходцев из Молдавии свысока. Это давало себя знать и в отношениях между Имо и его женой: он не скрывал своего пренебрежения, отзывался о ней презрительно. Они не подходили друг к другу, в точности как мой брат и Рут. Два разных мира. Почему люди выбирают таких неподходящих партнеров? Мы были ссыльные и вдобавок к этому евреи, иными словами – меньшинство в меньшинстве. В таких условиях некоторые выбирали неподходящих партнеров, другие предпочитали оставаться холостяками. Мне ли судить, ведь и я сделала такой выбор.

Однажды вечером, в первую зиму наших занятий, мы сидели дома – Гертруда, Яша и я – и вдруг в квартиру ворвался Имо, взволнованный, растрепанный и потный. Он рассказал, что поссорился с женой, и она выгнала его из дому. Теперь ему некуда идти. Попросил, чтобы Гертруда дала ему уголок в ее квартире.

Гертруде, с одной стороны, было неловко перед нами, потому что это ухудшит условия жизни в квартире; с другой стороны, она не прочь была насолить Хаюте, которую терпеть не могла. Она спросила, согласны ли мы на то, что она будет спать в одной комнате с нами, а кровать на кухне отдаст Имо. Мы согласились, поскольку он обещал, что это временно и что он постарается, как можно раньше, найти другое жилье.

Мы были уверены, что через день-два он вернется к жене, однако это не произошло. Я оказалась в неловком положении: все жильцы барака прилипали к окнам и смотрели, как я вместе с Имо выхожу утром в институт, как мы возвращаемся вместе после занятий, а вечерами втроем – он, мой муж и я – идем в кино. Имо тоже чувствовал себя неловко от соседства с семьей.

Так продолжалось некоторое время, а потом Имо удивил нас предложением – снять вместе пустующий дом. Он нашел такой дом на окраине города: две большие комнаты, без хозяев. Это был новый дом, не совсем достроенный: у него не было сеней, стены внутри не побелены. Имо сказал, что он снял бы его сам, но одному ему не справиться с квартплатой и покупкой дров для отопления. Поэтому он предлагает нам переехать вместе и делить расходы пополам.

Дом действительно был просторен; большая плита, встроенная в перегородку, служила для обогрева обеих комнат и для варки. Он был последним из домов престижной улицы. Главный недостаток – за ним находился маленький аэродром, а это означает – шум моторов самолетов и сильный ветер, дующий с открытого поля.

Меня пугал сам факт проживания втроем. Я знала, что ходят слухи о близких отношениях между мной и Имо. Боялась, что придет его жена и устроит скандал. И еще, правду говоря, я боялась себя, своих чувств. Не знаю, можно ли назвать это влюбленностью, но я была явно неравнодушна к Имо. По этим причинам я была не в восторге от идеи совместного проживания.

Яша был восхищен домом и уговаривал меня согласиться. Вместе они договорились с владельцем дома об условиях, заказали дрова. Мы простились с Гертрудой и переехали. Имо взял с собой свою мать, которая жила в жутких квартирных условиях. Я была очень рада: присутствие г-жи М. послужит заслоном для вспышки чувств между Имо и мной. Она была очень милая женщина. В часы, когда Имо и я были в институте и Яша на работе, она готовила горячие обеды для всех нас.

Вся эта идиллия продолжалась недолго. Жена Имо, Хаюта, поняла, что переборщила, выгнав мужа; она вовсе не намеревалась отказаться от него. Пока он жил у Гертруды на кухне, она была уверена, что он вот-вот вернется. Но когда она узнала, что он устроил себе постоянное жилье в другом месте, то решила перейти в наступление. Она обратилась к директору института и пожаловалась, что муж бросил ее и их маленького ребенка. Она сказала также, что ее муж ведет аморальный образ жизни и живет с замужней женщиной, тоже студенткой. Может ли такой человек быть воспитателем молодого поколения? Она потребовала, чтобы Имо пригрозили исключением из института, если он не вернется к семье.

Имо уже готовил документы для развода, когда его срочно вызвали на заседание дирекции. Он сразу понял, в чем дело. На заседании присутствовали все преподаватели, и директор унизил его перед всеми, говорил с ним как с нашалившим ребенком. Ему дали два дня на принятие решения – вернуться к семье и продолжать учиться или быть исключенным из института «ввиду несоответствия моральному облику советского воспитателя».

Все мы были единодушны во мнении, что он должен вернуться к жене, так как учеба превыше всего. Он ушел на следующий день. Его мама осталась с нами. Мой муж, который из гордости никогда не показывал свою ревность, признался, что чувствует облегчение. Я же с трудом удерживала слезы. Г-жа М., которая видела меня насквозь, утешала меня, что боль скоро пройдет.

Я спросила Имо, упоминалось ли мое имя на заседании. Он сказал, что нет, хотя намеки были достаточно прозрачны.

После его ухода нам было нелегко нести одним все расходы по содержанию дома. Переезжать дважды за одну зиму – это слишком тяжело. Мы решили как-то дотянуть до летних каникул и затем искать более дешевое место для жилья.