Текст книги "Сквозь три строя"

Автор книги: Ривка Рабинович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 32 страниц)

Была у меня мечта – создать для детей материальную основу, чтобы у каждого была своя хорошая квартира. Я знала, что собственными силами не смогу осуществить эту мечту, даже если буду работать днем и ночью.

Я пошла к маме в день, когда обычно приходила купать ее и делать уборку. Управившись с обычными делами, я сказала маме, что знаю о ее завещании и поражена им. Она позвала Иосифа. И тут все началось.

Как ни странно, я не помню, что они говорили. Последующие минуты словно канули в черную дыру. Может быть, мой мозг отказывался воспринимать эти вещи, чтобы уберечь меня от помешательства. Хорошо помню только конец: мой брат вытолкнул меня из квартиры. Буквально вытолкнул, физически. Он толкал меня в грудь, а я пятилась шаг за шагом, до двери. Открыла дверь и вышла.

Я уселась на ступеньку у входа в дом. Ноги подгибались, не было сил идти к автобусной остановке.

Был ненастный зимний день. Я сидела на пороге. Очень замерзла. Хуже холода было воспоминание о грубости брата, при молчаливой поддержке мамы. Я ожидала, что будет ссора, но грубость реакции меня поразила. Они просто выбросили меня вон, иначе это не назовешь.

Дома у меня было время подумать. Я думала о том, что сочетание мамы с Иосифом всегда было для меня убийственным. Когда Иосиф приезжал к нам в Ригу, а родители уже были в Израиле, он вел себя как образцовый брат. Когда мы прибыли в Израиль, а он еще находился в России, мама относилась к нам как всякая нормальная мать, заботилась о нас и помогала. Но когда они вместе, их доброе отношение ко мне пропадает бесследно. Никого, кроме них двоих, не существует.

Я решила, что ноги моей больше не будет в их доме. Возможность обращения в суд все еще казалась мне чудовищной. Я сказала об этом адвокату Вайнштейну, который стал моим добрым другом. Он сказал, что понимает меня: он на моем месте тоже не был бы в состоянии подать в суд на свою мать.

Он был осторожен в высказываниях, ведь мама и Иосиф были его клиентами, и он как их адвокат обязан быть лояльным. Он рассказал, что семья Рабинович почему-то любит иметь дело со многими адвокатами. Это верно, я тоже знала некоторых из них. Был адвокат – управляющий домом, был адвокат, представлявший маму в многолетнем и дорогостоящем процессе по разделу дома между компаньонами. К адвокату Вайнштейну мама и брат обратились только по делу об их завещаниях. У меня мелькнула мысль, что это было не случайно: остальные адвокаты, работавшие с семьей, знали меня…

Я приходила к адвокату Вайнштейну всякий раз, когда нуждалась в совете. Он рассказывал мне о своей семье, о любимой жене, о проблемах со здоровьем. С большим сожалением я узнала о том, что у него обнаружили рак. Он рассказывал о тяжелых лечебных процедурах, которые вынужден был переносить. После одной из таких процедур, требовавшей неподвижного лежания в течение двадцати четырех часов, он радостно сообщил мне, что болезнь отступила. Я порадовалась вместе с ним – но однажды, несколько месяцев спустя, увидела в газете маленькое объявление о его кончине…

Да будет благословенна его память. Человек, излучавший тепло и любовь к людям, восстававший против несправедливости – таких людей встречаешь нечасто. Его смерть была для меня ударом. В моей памяти его образ хранится в одном ряду с людьми, сыгравшими особую роль в моей судьбе. Среди них – сельская учительница Елена Андреевна Куренкова, спасшая от невежества голодную и одетую в лохмотья девочку; дядя Илья, вернувший меня на школьную скамью; безымянная женщина из горисполкома, оказавшая мне помощь в устройстве на работу в Риге. Праведники моей жизни – что сталось бы со мной без вас?

Глава 49. «Худой мир лучше доброй ссоры»

Мой полный разрыв с мамой и братом продолжался долго. Однажды брат позвонил мне и просил прийти. Я сказала ему:

– С какой стати, ведь у тебя нет сестры. Ты единственный сын.

– Приходи, – сказал он, – нам надо поговорить.

Я вошла в дом мамы с тяжелым сердцем. За время, когда я ее не видела, ее состояние ухудшилось. Но больше всего поразило меня отношение Иосифа к ней. Он разговаривал с ней грубо, кричал на нее. Она же, гордая женщина на протяжении всей жизни, принимала его крики со смущенной улыбкой, словно признавая свою вину. Мне больно было видеть маму униженной. Думала: как трудно ей сидеть с поникшей головой и переносить пренебрежительное отношение. Вот награда, которую она получила за свою беззаветную любовь к сыну.

Я не могла удержаться и сказала:

– Почему ты кричишь на нее?

– Она невыносима, она говорит массу глупостей, – сказал он.

– Это ее возраст говорит, – сказала я.

– Это верно, но иногда у меня лопается терпение. Я тоже больной и нервный человек.

Мы вошли в его комнату и начали говорить о деле. Я не набросилась на него с обвинениями в том, что он сделал, это могло привести к новому взрыву. Для меня важно было не то, что было, а то, что будет. Я пришла не воспитывать его, а защищать свои интересы. С первых его слов я поняла, что он согласен на аннулирование завещания мамы и составление нового.

Он сказал, что квартиру, в которой он проживает вместе с мамой, она подарила ему. Эта квартира фактически уже является его собственностью и не входит в состав наследственного имущества. Кроме того, он претендует на дополнительное преимущество, причитающееся ему, по его мнению: на квартиру на том же этаже, которая вскоре освободится. Остальным имуществом он готов поделиться со мной.

Я поняла, что соглашение, на которое он готов пойти, будет плохим для меня, и сказала ему:

– На долю мамы в доме приходятся четыре квартиры. Две из них ты хочешь получить в безраздельную собственность. Две другие заселены жильцами, которые платят грошовую квартплату. Что остается для дележа? Почему ты требуешь две квартиры безраздельно для себя? Так выглядит твоя справедливость?

Он сказал, что интенсивно старается восстановить связь с семьей. В последнее время они начали отвечать на его письма. Зоя согласилась, в качестве первого шага, приехать в гости. Он надеется, что семья воссоединится и все будут здесь.

– Где, по-твоему, мы будем жить? Вместе с мамой? Это невозможно. Мне нужна квартира для себя. Тебе легко говорить, у тебя есть квартира! Есть еще что делить: внизу есть несколько магазинов.

Мне легко говорить, думала я с горечью, все, что у меня есть, упало с неба. Ему и в голову не приходит, что люди, у которых есть квартиры, купили их за немалые суммы и годами выплачивают ипотечную ссуду. Ему, разумеется, все должно достаться бесплатно. Его согласие бросить мне кое-какие крохи связано с тем, что он нуждается в моей помощи по уходу за мамой. Она, с ее негативистским подходом, отказывается принять помощь няни.

Было ясно, что и в новом завещании, на условия которого он готов согласиться, его доля будет почти вдвое больше моей. Что делать? Я пошла к адвокату Вайнштейну, чтобы посоветоваться. Он сказал мне:

– У вас есть два варианта. Первый – категорически отвергнуть его предложение и обратиться в суд. Второе – поговорить с ним еще раз, попытаться улучшить ваши позиции.

– Что, по вашему мнению, предпочтительнее?

– Я уже говорил вам, что первый вариант труден и не гарантирует успех. Даже я, будучи душой и сердцем на вашей стороне, был бы вынужден на суде свидетельствовать против вас. Я не смогу лгать и утверждать, что ваша мама не была в здравом уме, когда подписывала завещание. Видите, как это сложно?

– Понимаю. Вы советуете мне принять его условия.

– Я всегда сторонник компромиссов. Мне ясно, что вы получите плохое соглашение, но, с моей точки зрения, худой мир лучше доброй ссоры. Поговорите с ним еще раз, требуйте уменьшения его преимущества. Пусть берет себе одну квартиру, но не две. Если уж ему так нужна вторая, пусть выплатит вам компенсацию за нее. И это соглашение будет плохим, но немножко более приемлемым.

Я решила написать ему письмо. В разговоре лицом к лицу одна обидная реплика, один злой окрик может заставить меня замкнуться в себе, как улитку в раковине. Когда я пишу, мне ничто не мешает высказать все, что я хотела сказать.

В своем письме я апеллировала к его совести, напоминала ему о нашем детстве и о хороших периодах в наших отношениях, когда мама не стояла между нами. Я напомнила ему, как разделила с ним поровну деньги за квартиру проданную в Риге. Закончила словами, которые звучали у меня в мозгу в течение всего времени разрыва: «Представь себе, что положение было бы противоположным и я была бы любимицей мамы. Клянусь: если бы мама захотела дать мне больше, чем тебе, я сказала бы ей, что это несправедливо!»

На следующей неделе, когда я пришла купать маму, Иосиф не упомянул прямо о письме, но я видела, что он взволнован и говорит в несколько ином тоне. Когда я управилась с работой и собиралась уходить, он позвал меня в свою комнату и спросил:

– Чего ты хочешь, по сути дела?

Я сказала, что примирилась с фактом, что мама дала ему в подарок ее квартиру, хотя и считаю это несправедливым. Но все остальное должно делиться между нами поровну. Я имею в виду вторую квартиру.

– А если я захочу жить в той квартире с моей семьей?

– Квартира будет принадлежать нам обоим. Ты можешь платить мне квартплату за мою половину.

Он был очень задумчив. Сказал, что подумает и взвесит ситуацию.

Во время следующей нашей встречи он сказал, что согласен выплатить мне определенную компенсацию за мою долю во второй квартире. На этом мы и договорились. Иосиф обратился к адвокату Вайнштейну с просьбой составить новое завещание и прийти на квартиру к маме для его подписания, потому что маму будет трудно привезти в его бюро. Уговорить ее подписать новое завещание оказалось нелегким делом. Она десятки раз спрашивала Иосифа, согласен ли он с тем, что тут написано. После долгих уговоров подписала.

Я по-прежнему приезжала раз в неделю к маме на квартиру, убирала там и ухаживала за ней, но в моем отношении к ней что-то непоправимо сломалось. Я не прощала ей намерения оставить меня безо всего, в то время как у меня такие трудности с моими детьми. Понятно, что я годами не видела даже шекеля из той квартплаты, которую платили ей жильцы. Я не простила ей то, как они выгнали меня из дому, обрекли на долгие месяцы страданий. Не простила те унижения, которые мне пришлось вынести, пока я пришла к соглашению с братом – соглашению, которое, даже после небольших уступок, существенно обделяет меня. Я была холодна в обращении с ней. Частенько думала о папе: будь он в живых, допустил ли бы он столь непорядочное отношение ко мне? Кто знает? Мама всегда была сильной стороной в семье.

Глава 50. Правая, левая где сторона?

Понятно, что на протяжении этих лет, которые были, по моему мнению, критическими для развития нашего общества, не только семейные дела занимали меня. В рамках моей журналистской работы я должна была каждый день определять свое отношение к текущим событиям.

Приход правых к власти не изменил мои взгляды и не побудил меня присоединиться к лагерю победителей – скорее, наоборот. Ощущение было таково, будто общество мощной струей уносится вправо, и с каждым днем труднее становится устоять на ногах. Страна начала изменять свой облик; это уже был не тот Израиль, который принял меня, новую репатриантку, и вошел в мое сердце. То, что делало прежнее руководство, заложившее основы государства, стало стираться и забываться. Менахем Бегин превратился в любимца выходцев из восточных общин, а деятели рабочего движения, такие, как Лева Элиав и Ривка Губер, которые тяжело трудились на ниве их абсорбции, были совершенно забыты.

Изменения не обошли и моих читателей. Большая часть репатриантов из Советского Союза поддержала идеологию правых даже более восторженно, чем население старожилов. Упоение силой, которое было неотъемлемой частью советского «патриотического» воспитания, возродилось, хотя до того мне казалось, что люди за годы жизни в Израиле изменились. Я начала получать агрессивные письма. Дело дошло даже до призывов к дирекции уволить меня. Рациональные объяснения о корнях конфликта, о демографической проблеме, об отказе всех государств мира, включая США, признать право Израиля на территории, занятые в ходе Шестидневной войны, об отказе признать воссоединенный Иерусалим нашей столицей – все эти объяснения теперь отвергались большей частью читателей. Мир не признает? Наплевать на то, что в мире думают. Территории? Они наши, не о чем говорить. Израильско-палестинский конфликт? Он уже разрешен. Арабы? Выгнать их из страны. Все ясно и просто.

Казалось, что сталинизм воскрес, преодолел время и пространство и приземлился у нас. Тот же подход, то же содержание. Разве Сталин не выселял целые народы, такие, как чеченцы и ингуши, с Кавказа в Сибирь, не считаясь с мировым общественным мнением? Разве он колебался, когда хотел употребить силу против внутренних и внешних врагов? Кто из нас не знал знаменитую фразу «Если враг не сдается, его уничтожают»? Мы же здесь, писали наши читатели, «играем в демократию», в то время как нужно делать «то, что хорошо для евреев». Ведь всякому ребенку известно, что демократия, как декорации в театре, – это что-то фиктивное, не принимаемое всерьез.

Иногда мне думалось, что люди, присылающие мне письма протеста, не изучали в школе географию. Они как будто не видят разницу в масштабах между Советским Союзом и Израилем. Они забывают, что Сталин, высылая целые народы из родных мест, находил для них места в той же стране, не выгонял за границу. В Израиле нет Сибири и Колымы, это невозможно делать технически, даже если игнорировать вопросы попрания справедливости и прав человека.

Первый период правительства Бегина удивил в положительном смысле. Вместо войны, которой я боялась больше всего, Бегин взял курс на заключение мира с Египтом, к радости всех сторонников мира в стране, и согласился возвратить Египту Синай. Открытым переговорам о мире предшествовали тайные контакты и зондирование почвы; Моше Даян, который вошел в правительство Бегина и получил в нем пост министра иностранных дел, сыграл в этом главную роль: в замаскированном виде он тайно ездил в Марокко и вел там переговоры с египетскими представителями о принципах будущего соглашения.

Я вначале осуждала присоединение Даяна к правительству Бегина: ведь он всю жизнь был одним из лидеров рабочего движения. Я видела в этом измену, переход на другую сторону баррикады. Это был остаток советского мышления, отвергающего всякую гибкость. Карьера Даяна в партии Авода была безнадежно погублена: при нем как министре обороны Израиль был застигнут врасплох вспышкой войны Судного дня, и хотя комиссия по расследованию не обвинила его лично, общество не простило ни ему, ни Голде Меир.

Приглашение его в правительство, да еще на высокий пост министра обороны, было смелым шагом со стороны Бегина. Многие деятели правящей партии, претендовавшие на этот пост, были возмущены, и только непоколебимый авторитет Бегина удержал их от бунта против него. Даян же свершил большие дела на этом посту, и не будет преувеличением сказать, что без его участия Израиль едва ли пришел бы к заключению мирного договора с Египтом.

Никогда не забуду день прибытия египетского президента Ануара Садата в аэропорт, носящий имя Бен-Гуриона. Мощь воздействия этого события я могу сравнить только с видом террористического нападения на башни-близнецы в Нью-Йорке: сидишь перед телеэкраном и не веришь своим глазам. Нет, этого не может быть, это не происходит в действительности.

Но и после этих исторических минут путь к соглашению был нелегок. Очень многие, причем не только в правом лагере, были против мира с Египтом. Бегин даже оказался в меньшинстве в его партии. Но он знал, что может рассчитывать на поддержку большей части оппозиции. Когда депутаты от Ликуда увидели, что у Бегина есть гарантированное большинство для ратификации мирного договора, многие из них присоединились к большинству, чтобы не быть зачисленными в лагерь противников мира. Утверждение прошло в кнессете большинством в 93 голоса, при 18 голосовавших против и двух воздержавшихся.

У Бегина хватило мужества и на то, чтобы принять решение о сносе города Ямита и других населенных пунктов, построенных после Шестидневной войны в северной части Синая. Несмотря на несогласие с идеологией Бегина, я отношусь критически и к позициям левых. Ведь израильские поселения в Синае, включая город Ямит, были построены при власти правительств Маараха [18] , то есть при власти левых. Это было сделано, очевидно, в предположении, что мира с Египтом не будет и Синай никогда не будет возвращен. Я очень сомневаюсь в том, что левоцентристское правительство Маараха решилось бы поставить на голосование в кнессете предложение возвратить весь Синай и разрушить Ямит. И даже если бы оно сделало это, предложение не прошло бы. Особенно предложение о сносе поселений: это было общепризнанное табу в израильском обществе.

Как бы я ни относилась к идеологии правых, это неоспоримый факт: правительство Ликуда принесло Израилю самое большое стратегическое достижение за всю его историю. Менахем Бегин, Моше Даян и Эзер Вейцман были зодчими этого достижения. Да будет благословенна их память.

Конец 70-х годов и начало 80-х прошли под знаком мира с Египтом; все связанное с этим будоражило общество. Мы, израильтяне, известны своей склонностью бросаться из одной крайности в другую. Мы сразу начали питать преувеличенные ожидания, мечтать о дружбе с египетским народом, о расцвете торговли и туризма. Однако очень скоро выяснилось, что внезапный порыв любви израильтян к египтянам остался односторонним, что журналисты и интеллектуалы Египта отказываются от всяких связей с нами. Это был холодный мир, очень холодный. Противники мира с Израилем, сторонники исламского фундаментализма, убили президента Садата во время парада в честь четвертой годовщины «октябрьской войны» (так египтяне называют войну Судного дня), 6 октября 1981 года.

Под влиянием этих событий изменились позиции многих людей левого лагеря, включая и меня. Я потеряла наивную веру в готовность арабов жить с нами в мире. Можно сказать, что все мы стали скептиками. С другой стороны, правый лагерь сдвинулся влево, отказавшись от некоторых табу его идеологии. Люди правого лагеря увидели, что можно возвращать территории и даже сносить населенные пункты – вещи, которые они категорически отвергали на протяжении многих лет. Не скажу, что мы стали народом с едиными убеждениями, раздел на лагеря сохранился, но позиции лагерей в какой-то мере сблизились.

Классический левый лагерь в Израиле отличался догматизмом и даже поддерживал в свое время культ личности Сталина. С течением времени люди научились видеть картину во всей ее сложности. При всех различиях во взглядах, как в правом, так и в левом лагере теперь знают, что нет легкого пути к миру на нашей земле.

Сами определения «левое» и «правое», на мой взгляд, являются упрощенными. Существует много проблем, решение которых зависит от объективных условий, а не от принадлежности к одному из лагерей. Себя я определяю как сторонницу социал-демократии, я против астрономических разрывов в уровнях жизни между слоями общества, против дворцов, с одной стороны, и кварталов бедноты – с другой. Я против религиозного диктата и поощрения религии со стороны власти, за отделение религии от государства. Быть верующим – это вопрос личный, а не политический, поэтому само понятие «религиозная партия» кажется мне нелепым. Является ли социал-демократия левой идеологией? По-моему, это ярлык, а не сущность.

Глава 51. «Крайдман на службе резервистов»

В начале 80-х годов алия из Советского Союза почти совершенно прекратилась. Волна воодушевления, начавшаяся после Шестидневной войны и породившая алию 70-х годов, пошла на спад; те немногие евреи, которые покидали социалистическую родину, предпочитали поселиться в США.

Такое положение прямо сказалось на нашей газете, основной контингент читателей которой состоял из олим. Молодые люди алии 70-х годов уже читали газеты на иврите. Спрос на нашу газету резко упал.

Наш босс Шабтай Гимельфарб не хотел закрывать газету совсем, поскольку люди среднего возраста и старше все же сохраняли верность газете. Чтобы хоть что-то спасти, он был вынужден сократить расходы. Он вновь превратил газету в еженедельник и уволил большую часть журналистов, оставив только двух, и меня в том числе. Вместе со мной осталась моя коллега Рита Старовольская. Она отличается хорошими организаторскими способностями, поэтому ей было поручено направлять работу нашей маленькой редакции.

Еще одной мерой экономии средств было увольнение всех машинисток, кроме одной. Рита умела писать на машинке, а я нет. Нелегко приобрести навык печатания за короткий срок, я в душе проклинала Гимельфарба за его решение – но, как бывало уже не раз, в конечном счете результат пошел мне на пользу. Я приобрела навык печатания и больше не нуждалась в машинистке, что очень помогло мне в моих «левых» работах. Передо мной открылись новые возможности. Вместо случайных заказов я нашла постоянную дополнительную работу, интересную и даже творческую. Это была работа в еженедельнике под названием «Круг».

Моя работа в «Круге» была строгой тайной, сопряженной с опасностью потерять постоянную работу в газете. Гимельфарб недвусмысленно запретил нам сотрудничать с конкурирующими изданиями и предупредил, что нарушение этого запрета повлечет за собой немедленное увольнение. И все же я пошла на риск и ради конспирации избрала псевдонимом мужские имя и фамилию. В «Круге» меня звали Исраэль Крайдман.

«Круг» был очень популярен, так как содержал много пикантного материала, забавных историй и юмора. Политическую часть представляли редактор Георг Мордель, писавший еженедельную статью, и Исраэль Крайдман, писавший статьи на актуальные темы и комментарии.

Георг Мордель придерживался правых взглядов, что не мешало ему ценить мою работу. Он говорил, что заинтересован представлять в еженедельнике различные позиции. Через некоторое время, набравшись уверенности в себе, я начала в своих статьях спорить с ним. Между нами развился своего рода «пинг-понг» мнений: он выражал свою концепцию, а Крайдман критиковал ее и противопоставлял ей свою. Читателям нравилось следить за нашей перепалкой. Личность Исраэля Крайдмана, которого никто не знал, возбуждала большое любопытство.

Я старалась как можно меньше показываться в редакции, из понятных соображений. Мои «посланцы» доставляли туда готовые материалы раз в неделю. Редакция иногда устраивала встречи с читателями в различных местах – и тогда из рядов публики сразу раздавался вопрос: «Где Крайдман?» Всем хотелось увидеть загадочного корреспондента, но, к разочарованию публики, ответ всегда был один и тот же: «Крайдман на службе резервистов».

Несколько близких друзей знали, кто скрывается под псевдонимом Крайдман. Если бы Гимельфарб захотел, он тоже мог бы открыть это – не нужно было обладать способностями Джеймса Бонда, чтобы разгадать секрет. Сам факт, что Крайдмана никто не видел, и стиль его письма могли с легкостью выдать меня. Но он не пытался – возможно, догадывался, но не хотел терять меня, так как я пользовалась известностью среди читателей газеты. Я работала в газете и параллельно в «Круге» длительное время – до тех пор, пока еженедельник не закрылся из-за какого-то конфликта между редактором и владельцем.

Я хотела бы выразить признательность редактору Георгу Морделю за его терпимость. Я критиковала его в своих статьях, но он принимал это добродушно. Человек менее терпимый выбросил бы меня вон.

Свою острую полемику с Морделем я вела не только из желания придать пикантность моим статьям, но и из идеологических побуждений. В тот период левый лагерь был еще силен и боролся за возвращение к власти. Силы были почти равными. Я очень старалась убедить как можно больше людей в правильности нашего курса – как в газете, так и в «Круге».

Казалось бы, обстоятельства на политической арене склонялись в сторону левого лагеря: общественность была озабочена сложным положением в экономике. Переход к капитализму и созданию свободного рынка сделал, правда, экономику более эффективной, но были и отрицательные последствия. Снятие контроля над иностранной валютой повлекло за собой утечку капитала и инфляцию, которая росла со дня на день. Быстрый рост цен породил новое явление – закупку товаров про запас. Люди спешили покупать, так как завтра все будет дороже. Увеличение спроса на товары подстегивало рост цен. Образовался порочный круг, и никто не знал, как разорвать его. Невозможно было планировать даже семейный бюджет, не говоря уже о бюджете государства. Правда, была введена надбавка к зарплате за подорожание, но она всегда отставала от действительного подорожания и, кроме того, способствовала ускорению инфляции: после каждой выплаты надбавки цены немедленно подскакивали вверх, и подорожание «съедало» выгоду от надбавки.

В одном аспекте инфляция пошла мне на пользу: ипотечная ссуда, которую я получила при покупке квартиры, не была прикреплена к индексу цен. В результате инфляции ежемесячная сумма погашения ссуды стала мизерной. Компания «Амидар» предложила мне погасить остаток ссуды, так как бумаги и расчеты, связанные с ежемесячными платежами, стоили больше, чем сами платежи. Я была рада сделать это. Остаток ссуды оказался меньше одной месячной зарплаты.

Глава 52. Поездка в США

В моей жизни, в целом довольно однообразной, произошло интересное событие. Я приняла участие в журналистском рейде в США.

Союз журналистов время от времени выделял нашей компании бесплатные билеты на поездки за границу. Это обычно было связано с освещением вопросов туризма. Поскольку ни в одной из газет нашей компании не было специальных корреспондентов по вопросам туризма, каждый журналист имел шансы на получение билета. Все зависело от выбора Гимельфарба.

Несколько моих коллег уже побывали с помощью таких билетов в Европе. Я не ожидала, что придет и моя очередь, так как я всегда состояла в комитете журналистов и конфликтовала с Гимельфарбом по вопросам улучшения условий труда. Я была уверена, что он терпеть меня не может. Каково же было мое удивление, когда на мою долю выпал самый крупный куш – билет на полет в США! Участники рейда – группа журналистов из газет, радио и телевидения – должны были провести три дня в Чикаго как гости авиакомпании «Эл-Ал», после чего могли путешествовать по США, как им вздумается (за свой счет, разумеется). Можно было самим избрать дату возвращения, в пределах одного месяца.

Щедрость авиакомпании «Эл-Ал» была связана с важным транспортным событием – открытием линии прямых рейсов в Чикаго. На первый полет по новой линии была приглашена группа журналистов. Нашей компании досталось два места в рейде: одно получила журналистка из румынской газеты, второе – я.

Правду говоря, я побаивалась этой поездки. Английским языком я владею очень слабо; то немногое, что я знаю, было результатом самостоятельной учебы с помощью серии книжек и магнитофонных кассет. Несмотря на то, что я обычно легко овладеваю новым языком (я владею русским, ивритом, идишем, латышским, немецким и немножко испанским), с английским у меня получилась заминка. Что-то во мне противится этому языку; в нем главное – не запоминание слов, а произношение. Я быстро поняла, что, сколько бы ни старалась, у меня никогда не будет хорошего англо-саксонского произношения; следовательно, мой английский всегда будет «плохим». А если это так, стоит ли прилагать усилия? К тому же среди множества моих занятий я не могла выделить много времени на то, что мне, практически, было не очень нужно.

И вот теперь этот язык мне вдруг понадобился. Что я буду делать одна в огромной стране, жители которой не знают иных языков, кроме английского? Первые три дня в Чикаго проведу с группой, но потом останусь одна. Я предпочла бы вообще не ехать, но понимала, что отказ от столь щедрого подарка поставил бы меня в смешное положение.

В те дни я узнала, какой глупостью было мое нежелание вступить в фонд усовершенствования, чтобы сэкономить немного денег на взносах. Остальные участники рейда взяли деньги на поездку по США из этого фонда – только у меня не было такого источника. Лишь тогда мне объяснили, что две трети суммы, накопляющейся в фонде, вносит работодатель; эту сумму я потеряла, отказавшись от вступления. Сразу по возвращении из поездки я записалась в фонд – лучше поздно, чем никогда.

Другую глупость я сделала перед поездкой. Мне советовали составить план, в каких местах я намерена побывать после Чикаго и сколько дней проведу в каждом из этих мест. С этим планом, по совету бывалых путешественников, нужно пойти в туристическую фирму и заказать при ее посредничестве места в гостиницах и билеты на перелеты внутри США. План я, правда, составила, но приблизительный, без четкого расписания по дням. Поэтому и в туристическую фирму не пошла. Кроме того, я думала, что свободная поездка, без платы за услуги фирмы, обойдется мне дешевле.

О современном мире туризма у меня было весьма смутное представление. Не может быть, думала я, что прибуду, к примеру, в Вашингтон или другой город и не найду там свободный номер в гостинице. Я думала, что гостиницы стоят полупустыми и что их владельцы рады предоставить номер каждому приезжему.

В общих чертах план мой был таков: из Чикаго вылететь в Вашингтон, провести там несколько дней, а оттуда поехать в Балтимор, где у меня есть родственники. Мне хотелось также посетить дядю Якова, брата мамы, в городе Чарльстон штата Индиана, но этот пункт плана был под вопросом. После Балтимора – Нью-Йорк, проведу там несколько дней и вернусь домой.

Я взяла у мамы в долг 1000 долларов. И вот я лечу в страну неограниченных возможностей.

Многочасовой полет и контроль пограничной полиции – все это было долго и утомительно. В Чикаго мы гуляли всей группой. Я старалась не терять членов группы из виду – и все же один раз задержалась у какой-то витрины и не заметила, как группа ушла. Я оглядывалась вокруг в панике. К счастью, в нашей группе был очень высокий мужчина – известный тележурналист Яков Ахимеир, который всегда возвышался на целую голову над толпой. Он послужил мне «маяком»: я увидела его, побежала в его сторону и присоединилась к группе.

Мы побывали в редакции местной газеты и впервые увидели, как работают по новой технологии, основанной на компьютерном наборе и фотографировании. В Израиле новая технология делала тогда первые шаги. В экскурсиях по городу нам показали самое высокое здание в США, и мы даже поднялись на последний этаж, откуда открывалась панорама всего города. Мы увидели и ряд других объектов, каждый из которых «самый-самый». Я поняла, что это главный девиз Америки – чтобы все было «самым-самым». Самым высоким, самым большим, самым сильным.