Текст книги "Охотясь на злодея (ЛП)"
Автор книги: Рина Кент
сообщить о нарушении
Текущая страница: 25 (всего у книги 30 страниц)
Глава 32
Юлиан
Холод ударяет в меня резким, безжалостным толчком.
Я хватаю ртом воздух, сплевывая на пол, когда ледяная вода заливает мое лицо, пропитывая одежду насквозь, стекая по позвоночнику и проникая в кости.
На мгновение я не понимаю, где нахожусь.
Кто я?
Затем осколки воспоминаний встают на свои места. Сначала боль от того, что Вон отверг меня, затем похищение, и, наконец, накатывает физическая боль.
Шея затекла, челюсть пульсирует, а запястья горят от веревки, которой связаны за моей спиной. По давлению на лодыжках я понимаю, что и ноги у меня тоже связаны – притянуты к ножкам стула, к которому меня привязали. Он скрипит подо мной каждый раз, когда я пытаюсь сделать вдох. Или, может, это я скриплю. Точно сказать не могу, слишком много дерьма случилось.
Я медленно поднимаю голову, каждое движение отдается дискомфортом в разных местах на теле – ребрах, плечах, скуле. Во рту чувствуется металлический привкус. Я сплевываю на пол. Кровь. Наверное, моя. Но может и нет. Кажется, я кого-то укусил, когда меня везли сюда, как бешеную собаку.
Ах, да. Я откусил ему чертово ухо, когда он тащил меня к самолету, и он визжал, как свинья. Но я не успел толком насладиться его реакцией, потому что меня снова вырубили.
Славное было время.
Комната медленно становится четче.
Я уже ранее здесь бывал – подвал. Каменные стены покрыты плесенью и пятнами засохшей крови, которую так и не отмыли. Одинокая лампочка раскачивается надо мной, мерцая, словно раздумывая, продолжать ли ей гореть, отбрасывая изломанные тени на ржавый стол, усыпанный инструментами, которые мой дорогой папаша использует на своих врагах – и своих сыновьях. Да, во множественном числе. Мои братья тоже сталкиваются с его гневом, когда не оправдывают его грандиозных ожиданий.
И… вот он собственной персоной.
Ярослав Димитриев прислонился к стене, скрестив руки на груди, рукава закатаны. Лицо спокойное, как будто это просто очередная деловая встреча.
Он смотрит на меня так, словно чего-то ждет. Как будто это тот самый момент, которого он так долго ждал.
– Наконец-то пришел в себя, – говорит он ровным голосом. Почти небрежно.
Мой язык ощущается как наждачная бумага, но мне даже удается ухмыльнуться. От этого моя нижняя губа трескается, и теплая кровь капает мне в рот.
– Не знал, что у нас тут время сближения отца и сына. Вопрос. Карты принес?
Он не смеется. Никогда не смеялся. Даже когда я был маленьким. Он ни разу не показал мне свою мягкую сторону, или что он хоть немного заботится обо мне.
Мой отец берет пару коричневых кожаных перчаток и надевает их, словно готовится к процедуре.
Снаружи слышится шарканье ног – люди моего отца ждут в качестве подкрепления, вероятно, тоже боясь, что я откушу и их оставшиеся уши или носы. Я и раньше этим баловался, так и сейчас повторю, не раздумывая, включая, помимо прочего, драку с любимыми охранниками моего отца.
Мой отец достает из ящика инструмент, – очень большие ножницы, – и сомневаюсь, что это для того, чтобы меня освободить.
– К чему такое внезапное похищение? – шучу я, пока он идет ко мне. – Не мог позвонить мне по телефону и вежливо пригласить домой?
Он достает свой телефон, затем сует его мне в лицо. Я моргаю, чтобы размытое изображение стало четче, и моя грудь сжимается, потому что это фотография, на которой я целую Вона, жадно, как чертов сумасшедший, одна рука на его горле, а другая в волосах, в то время как его ладонь лежит на моей груди.
Экран гаснет, возвращая меня в настоящее и к горькой реальности того, что у моего отца есть фотография нас с Воном.
Он прячет телефон в карман, его мышцы надуваются. Мой отец всегда за собой следил, это часть его мантры «не слабый мужчина».
– Что я говорил, Юлиан? – произносит он медленно, но с закипающей яростью.
– О чем? Ты много всякого дерьмо говоришь. Будь немного конкрет…
Он отбрасывает ударом мою голову в сторону, рот снова заливает кровь. Следующий удар еще сильнее – ботинок врезается мне в грудь, стул подо мной подгибается, опрокидываясь, и я падаю вместе с ним на пол.
– Я говорил, что убью тебя, если ты снова займешься этим отвратительным дерьмом, бесполезный ты ублюдок.
– Оно не отвратительное, – бормочу я, кровь стекает по обеим сторонам моего рта.
Он хватает меня за воротник одной рукой, поднимая на ноги, его маниакальные глаза смотрят на меня сверху вниз.
– Что ты, блять, только что сказал?
– То, что мне нравится мужчина, не отвратительно, – я свирепо смотрю на него. – Может, это ты отвратителен, раз так думаешь.
Он скалится.
– Готов поспорить, ты сгибаешься, как шлюха, чтобы тебя трахнул другой мужик. Какой же ты, блять, слабак.
– То, что я делаю со своим членом, не делает меня слабаком! – кричу я, брызгая слюной и кровью ему в лицо. – Избивать своего сына с тех пор, как он себя помнит, плодить незаконнорожденных детей и заставлять их идти в армию, а затем продолжать издеваться над ними, и пренебрегать своей смертельно больной женой, суя свой член во все доступные дырки – вот что делает тебя слабаком, пап!
Его кулак снова врезается в меня, за ним следует жестокий пинок, от которого я заваливаюсь набок.
– Я должен был убить тебя еще много лет назад, ты, бесполезный кусок дерьма. Отправился бы вслед за своей никчемной мамочкой.
Я издаю рык глубоко в горле, выплевывая полный рот крови, пытаясь освободиться.
– Моя мать не была никчемной.
– Еще какая, раз породила такого педика, как ты, – его ботинок вжимается мне в грудь, давление настолько сильное, что, клянусь, у меня, кажется, только что сломалось ребро. – Вся твоя жизнь была бесполезной, Юлиан, но я был готов дать тебе шанс. Думаю, я слишком тебя избаловал, но я не потерплю, чтобы ты был невменяемым, больным ублюдком, так и не ставшим настоящим мужчиной. Я ведь тебя предупреждал. Ни один мой сын не будет сосать член. Но раз уж переломанные ноги ничему тебя не научили, на этот раз я сломаю все твое гребаное тело.
Он снова надавливает ботинком мне на грудь, в воздухе раздается хруст. Боль затопляет мою грудную клетку, подкатывает тошнота, и из меня вырывается неестественный, пронзительный рев.
Комната вращается, зрение затуманивается, и в этом тумане я вижу силуэт своего отца. Он убьет меня, намеренно или нет.
И все, о чем я могу думать, – это Алина.
И о том, как я в последний раз видел Вона.
Если бы знал, что это произойдет, я бы не стал закатывать эту истерику и требовать от него каких-то чувств. Мне не нравится, что его последнее воспоминание обо мне – это гнев и ультиматумы.
Знай я, что этим все кончится, поцеловал бы его в последний раз.
Но опять же, мы с Воном всегда были из разных миров. Да, они сталкивались несколько раз, но все, что из этого вышло, – только боль.
Четыре года назад
Мне совершенно точно не следовало здесь находиться.
В Нью-Йорке, в сотнях километров от дома, с фальшивым удостоверением личности, которое Сай с неохотой мне сделал.
Я дотрагиваюсь до пресса, вздрагивая, когда боль взрывается в месте ранения. Прошла неделя с тех пор, как я очнулся в больнице, где моя мама выглядела как скелет, а я больше не был в пещере.
И я жил нормальной жизнью, правда.
Пока ко мне не вернулось то непреодолимое желание увидеть Вона еще хотя бы один раз.
Всего раз.
Минут на десять.
Я знаю, что это один из тех безрассудных поступков, за которые папа меня накажет, мама будет страдать, а у Алины снова начнется бессонница – но я не мог игнорировать это желание.
Не после того, что произошло в пещере.
Я украл у него один поцелуй. А в ответ он, кажется, украл мое сердце.
Драматично, знаю. Списываю все на подростковые гормоны. Наверное, это просто очередная влюбленность, как и все, что были до него.
Но кого я обманываю? Это далеко не так.
Вон явно не девушка, и для меня это неизведанная территория, но это не мешает мне выпрыгивать из собственной кожи от волнения при мысли о том, что я снова его увижу.
И не знаю почему, но я просто не могу забыть ощущение его губ на моих, или то, как он хмурится, или как выглядели его мышцы во время тренировки, или как они ощущались моим телом, когда он обнимал меня сзади.
Все это глубоко отпечаталось в моей душе.
Непрерывно крутилось в моей голове последнюю неделю, вторгаясь в мои сны и моменты бодрствования.
И что я сделал? Сбежал из дома, конечно же.
То есть, не совсем, так как я планирую вернуться, но я никому не сказал о своей поездке. Папа выбил бы из меня все дерьмо, если бы узнал, что я отправился в Нью-Йорк после того, как он объявил войну отцу Вона, а мама и Алина начали бы волноваться. Они и так суетятся вокруг меня, но мама слишком слаба, и ей самой нужен кто-то, кто сможет за ней ухаживать.
Так что я улизнул из дома, поймал такси и сел на коммерческий рейс. Может, из-за перелета, но я чувствую себя не очень хорошо, несмотря на множество обезболивающих, которыми себя накачал.
Тошнота подкатывает к горлу, и я останавливаюсь, чтобы перевести дух, пока боль сотрясает мое тело.
Ничего страшного. Я буду в порядке. Папа всегда говорит: если достаточно долго терпеть боль, она в конце концов пройдет.
Что, очевидно, смешно, потому что боль не проходит. Если уж на то пошло, она становится только острее и невыносимее.
Проклятье.
Сделав глубокий вдох, я останавливаюсь у парковки школы Вона, достаю из джинсовой куртки баночку с парацетамолом и глотаю две таблетки всухую. Надеюсь, они как можно быстрее подействуют, потому что Вон не должен видеть во мне слабака.
Хотя даже в моменты моей слабости он не смотрел на меня свысока, как это делает отец. Наоборот, он даже заботился обо мне, пока мы были в пещере. Так может, и сейчас будет также?
Я улыбаюсь сквозь боль, но улыбка быстро исчезает, когда я вспоминаю, что он бросил меня там.
«Бросил» – слово, которое использовал папа. Он бросил тебя в пещере и спасся сам, пока ты, идиот, дал себя подстрелить.
Нет.
Я прислоняюсь к одной из машин, чтобы перевести дух. Я видел, как Вон дрожал, накладывая швы на мою рану, слышал панику в его голосе, когда он пытался оставаться сильным, хлопая меня по щекам и умоляя не засыпать.
Такой человек не мог просто бросить меня.
Это просто не в его характере.
Я наблюдаю, как ученики бредут по парковке к своим гладким немецким автомобилям. Моя школа такая же отполированная, но в здешнем воздухе есть что-то более легкое – легче того напряжения, что висит в Чикаго. Или, может, это напряжение – мое, тень, которая следует за мной из-за того, кто мой отец.
Все еще август, но, видимо, у них какие-то летние занятия или ознакомительные курсы, к которым Вон присоединился в последнюю минуту, по словам Сая. Что логично. Теперь, когда лагерь закончился, Вон захотел набраться знаний в летней школе. Он слишком прилежный.
В любом случае, именно Сай нашел для меня эту школу и даже достал мне гостевой пропуск. Понятия не имею, как он это делает, и даже спрашивать не буду. Но в типичной манере Сая, он потребовал сказать причину, по которой я хочу сюда приехать.
А потом назвал идиотом за то, что мне вообще нравится кто-то вроде Вона, который никогда не ответит мне взаимностью, и в итоге сделает мне больно. Но идиот здесь только Сай, потому что его тогда не было в той пещере с…
Мои губы растягиваются в улыбке, когда я замечаю, как он идет ко мне, одетый в восхитительно выглядящие черные брюки и рубашку. Ладно, хорошо, это просто черная одежда, но серьезно, она так хорошо на нем сидит, он выглядит таким серьезным и ворчливым.
Мое сердце вспыхивает, блять, при виде него, и боль, пульсирующая в боку, отступает на задний план.
Есть так много вещей, которые я хотел бы с ним обсудить. Например, что произошло между тем, как я заснул, обнимаясь с ним, и проснулся в Чикаго, или почему он не навещал меня – хотя у него даже не было моего номера, что легко исправить.
Я хочу поблагодарить его за заботу обо мне и просто… может, встретиться с ним как-нибудь, если он сможет. Это вроде не что-то особенное, и я не буду настаивать ни на чем, что выходит за рамки его зоны комфорта, так как он натурал.
Моя улыбка становится шире при мысли о том, чтобы помочь ему раскрыться. Может, как и я, он натурал только потому, что не пробовал ничего другого.
В любом случае, мне нужно нечто большее. Он как сводящий с ума зуд, до которого я никак не могу дотянуться.
Я уже собираюсь выйти из-за машины, когда какая-то девушка бросается к нему и обнимает за талию.
Моя улыбка мгновенно исчезает.
Кто эта чертова брюнетка, и как мне от нее избавиться?
Она смотрит на него снизу вверх, говоря что-то, чего я не слышу, и он улыбается. Мое сердце словно крошится, издавая этот дурацкий звук, от которого все внутри болит сильнее, чем от огнестрельного ранения.
Вон редко улыбается, если вообще когда-то улыбался, так почему он улыбается этой девушке?
Затем я вспоминаю, что он влюблен в одну девчонку, которую хочет сделать своей первой, и мое сердце просто разбивается вдребезги, вываливаясь на землю.
Так вот кто его возлюбленная? Красивая, чопорная девчонка, которой он не может перестать улыбаться?
Она встает на цыпочки и целует его.
В ушах начинает звенеть, пока я смотрю, как она целует губы, которые стали моими еще неделю назад. Ладно, «стали моими» – слишком громко сказано. Я прижался губами к его губам, и это ничто по сравнению с поцелуем, за которым я сейчас наблюдаю в HD качестве.
Боль становится настолько сильной, что я оседаю у машины на асфальт, чтобы перевести дух.
Я знаю, что склонен строить ложные надежды, но в этом случае мне стоило забыть об этом, потому что реальность такова, что Вон – натурал. И всегда был только натуралом и только с девушками.
Мой телефон вибрирует, и я рассеянно достаю его из кармана.
Сайрус.
Блять. Он точно скажет: «Я же говорил».
Я отклоняю звонок, не сводя глаз с Вона, целующего девушку. Она растворяется в поцелуе, ее глаза закрыты, пока она ближе прижимается к нему. Его рука зарывается в ее волосы, но его глаза полуприкрыты – не закрыты полностью, просто… отстраненные.
Или, может, это я себе придумал.
Мой телефон снова вибрирует, и я уже хочу снова отклонить звонок, когда вижу, что это сообщение.
САЙРУС
Возвращайся, Юлиан. Твоя мама умерла, а Алина попала в аварию.
Мой мир рушится вокруг меня, когда я читаю сообщение, а затем смотрю на Вона, целующего свою девушку.
Все мои нежные чувства разбиваются вдребезги и трансформируются во что-то более мощное, глубокое и опасное.
Моя одержимость Воном привела меня к большей боли, чем я могу себе представить, и я ненавижу его за это.
Глава 33
Вон
Папа сказал, что не будет отправлять людей в поместье Димитриевых в Чикаго.
Он ясно дал понять, что не позволит мне начать войну ради спасения Юлиана.
Но я начну эту войну. Мне плевать, в скольких войнах мне придется принять участие, лишь бы вырвать Юлиана из лап его отца.
Но папа, как Пахан, сказал мне, что мы не можем подключать для этого наши ресурсы, чтобы не рисковать бесчисленными смертями с обеих сторон.
Вместо этого он предложил сам отправиться на тайную спасательную операцию. Мама сказала, что тоже поедет, несмотря на наши с папой возражения.
– Ерунда, вам нужен снайпер, – она погладила папу по щеке. – А стрелка лучше меня вы не найдете, не забыл?
Папа еще немного поворчал, не желая впутывать ее в это, но потом уступил, в основном потому, что у него не было выбора.
И вот мы здесь: мои родители и я, а также двое силовиков, которые, очевидно, служили в одном подразделении с моими родителями во времена их службы в армии, плюс Виктор – правая рука папы и муж моей тети.
Несмотря на наши разведданные, проникнуть в особняк Димитриевых незамеченными невозможно. Если нас обнаружат, Ярослав убьет нас в мгновение ока, вот почему с нами поехал Сайрус.
Он помог нам попасть в особняк, отключив на время системы безопасности и позволив нам незаметно проникнуть внутрь.
Мой папа спросил, могу ли я доверить Сайрусу наши жизни, включая мамину, которая осталась на страже снаружи. И по правде говоря, нет, не могу. Сайрус – змея, его преданность в лучшем случае сомнительна. Его связи с русской мафией непонятны, даже если он и помог расширить влияние чикагской Братвы. Каждое его движение кажется слишком плавным и расчетливым. И я терпеть не могу, что он был тенью Юлиана на протяжении четырех лет, заполняя пространство, которое должно было быть моим.
Да, моя иррациональная ревность не помогает мне проникнуться симпатией к этому парню.
Но есть одна вещь, в которой я доверяю Сайрусу – его дружба с Юлианом. Он потратил годы, защищая и укрывая его от Ярослава – да, мне и это тоже не нравится, это я должен был делать – тратя колоссальное количество времени и ресурсов, чтобы убедиться, что его не убьют.
Юлиан говорил, что он единственный друг Сайруса. Когда в детстве все избегали, высмеивали и издевались над ним, Юлиан был единственным, кто его понимал.
Так что, возможно, именно поэтому я все-таки рискнул. Или из-за того факта, что я никогда не видел Сайруса ни с кем, кроме Юлиана.
Даже если Сайрус ненавидит меня, не одобряет, думает, что я принесу Юлиану только проблемы, он все равно захочет его спасти.
Так что нет, я не особо доверяю Сайрусу, но я доверяю его дружбе с Юлианом.
Даже с доступом, который он нам предоставил, и отключенными системами видеонаблюдения, мы все равно должны устранять любую угрозу, не привлекая внимания охраны.
Я бросаю взгляд на папу, идущего впереди с поднятым пистолетом, пока дядя Виктор и остальные прикрывают наши спины. Я указываю на лестницу, и папа берет эту зону на себя.
Сайрус уверен, что Ярослав держит Юлиана в подвале. Мои челюсти сжимаются при мысли о том, что он мог с ним сделать.
Но я пытаюсь сохранять спокойствие и сосредоточиться. Сначала я вытащу Юлиана. Потом разберусь с Ярославом.
Внизу лестницы появляется человек. Он отшатывается, наполовину вытащив пистолет, но я стреляю ему в голову прежде, чем он успевает моргнуть.
Мой папа одаривает меня гордым взглядом, пока мы продолжаем идти по тускло освещенному коридору.
Я лучше концентрируюсь в состоянии стресса или принуждения, вот почему я остро реагирую на даже самые малейшие движения.
В коридоре появляются несколько человек, блокируя путь к комнате в самом его конце – той, где, по словам Сайруса, скорее всего, находится Юлиан.
Сначала они нас не замечают, пока курят и разговаривают по-русски.
– Иди, – папа толкает меня. – Я прикрою.
Я коротко киваю и с боем пробиваю себе путь, раня или убивая любого, кто преграждает мне дорогу. Прямо сейчас мне абсолютно плевать на кого-либо, кроме Юлиана.
Папа и Виктор прикрывают меня, пока я отстреливаю металлический замок на двери и приоткрываю ее, не опуская пистолета. Если я увижу, что Ярослав делает что-то с Юлианом, я убью его прямо здесь и сейчас.
Дверь со скрипом открывается на ржавых петлях, а мои органы чувств переходят в состояние повышенной готовности.
Сначала в нос бьет запах крови – густой, металлический укол в горло, который обволакивает язык и заставляет волосы встать дыбом.
Мои губы приоткрываются, когда я вижу его.
Юлиан.
Он лежит на каменном полу, превратившись в нечто немногим большее, чем тень, осевшая у дальней стены. Рядом валяется опрокинутый стул, повсюду разбросаны веревки. Его рубашка висит лохмотьями – разорванная на спине и спереди, темная от засохшей пятнами крови и местами все еще влажной.
Грубые синяки уродуют его бледную грудь. В одном месте плоть настолько потемнела и вздулась, что, вероятнее всего, ребро под ней сломано. А, может, и не одно.
Его лицо слишком распухшее и покрытое кровью, один глаз заплыл, губы разбиты и покрыты красной коркой.
Я почти не узнаю его.
Это не он.
Мой Юлиан – это хаос, облаченный в плоть, сила природы с громом в голосе, огнем в венах и неукротимым всплеском энергии.
Он просто не может быть… таким.
Я моргаю дважды, но картинка перед моими глазами не исчезает. Я бросаюсь к нему, сердце подскакивает к горлу.
Пистолет выскальзывает из моей руки, когда мои колени с силой ударяются о пол. Я не чувствую удара. Я не могу чувствовать ничего, кроме него.
– Юлиан, – хриплю я сорванным голосом. – Блять. Юли…
Я нежно прикасаюсь к его лицу дрожащими пальцами, до ужаса боясь, что он рассыпется в моей ладони. Он не двигается. Его кожа холодная.
Слишком холодная. Я прижимаюсь ухом к его рту, все внутри меня замирает.
На несколько секунд я перестаю дышать, задерживая воздух в легких и игнорируя хаос снаружи, пока вслушиваюсь.
Что, если Ярослав убил его? Почему я раньше не пришел?
Почему…
Один неровный вдох наполняет мое ухо, затем другой.
Поверхностный и хрупкий, но он есть.
Он жив.
Звук вырывается из моего горла. Не знаю, что это – облегчение, ярость, горе – возможно, все вместе. Мои губы дрожат, когда я беру его на руки так осторожно, как только могу. Он издает едва слышный стон, его голова бессильно падает мне на плечо. Кровь просачивается сквозь мою рубашку, горячая и липкая.
Но это значит, что он здесь. Он жив.
Сокрушительное чувство вины и тоски разрывает мою кожу. Мне не следовало отпускать его прошлой ночью. Если бы я его задержал, если бы вылез из своей головы и просто выслушал его, то не нес бы сейчас его едва живое тело.
– Прости меня, малыш, – шепчу я ему в волосы, нежно поглаживая их, потому что он любит, когда я так делаю. – Останься со мной, хорошо? Я вытащу тебя отсюда.
Я закидываю его себе на спину и хватаю за запястья. Он будто стал тяжелее, почти как мертвый груз. Мой позвоночник кричит от боли, когда я поднимаюсь на ноги, но мне плевать. Я бы взвалил на себя тяжесть всего мира, если бы так смог вытащить его отсюда.
– Я держу тебя, – бормочу я, хотя он меня не слышит. – И всегда буду тебя держать.
Нам удалось уехать без каких-либо потерь.
Затем я привез Юлиана в Россию в частное поместье моих дядей в Усть-Коксе, расположенное глубоко в Алтайских горах Южной Сибири.
Оставлять его в Штатах было попросту небезопасно ни для него, ни для моих родителей. О том, чтобы отвезти его в Нью-Йорк, не было и речи, так как именно там Ярослав стал бы искать его в первую очередь. Россия же, по иронии судьбы, безопаснее.
Особенно в резиденции моих дядей, которая спрятана от чужих глаз и не отмечена ни на одной карте, полностью поглощенная сосновыми лесами с горным воздухом, от чистоты которого пробирает до костей.
Получается, наша с Юлианом история замкнулась в круг – мы снова оказались в горах.
Я улыбаюсь, держа Юлиана за руку, пока он спит в комнате, которую предоставили ему мои дяди.
Прошло два дня с тех пор, как мы приехали сюда, а он до сих пор не пришел в себя.
Личный врач дяди Антона сказал, что Юлиан в порядке настолько, насколько позволяют его обстоятельства.
По его словам и словам врача, который был с нами на борту частного самолета, Юлиан получил несколько серьезных травм. Два сломанных ребра – одно сломано, во втором трещина – а также сильные ушибы грудной клетки. Ему зафиксировали ребра, но нужно будет избегать любых сильных ударов или напряжения по крайней мере от четырех до шести недель.
На спине и туловище у него несколько неглубоких рваных ран. Внутренние органы целые, но пришлось наложить несколько швов. Еще легкое сотрясение мозга, разбитая губа, один заплывший глаз и обезвоживание от потери крови. Жизненные показатели стабильны. Врач восстановил ему водный баланс и назначил антибиотики. А еще добавил, что со временем и отдыхом он оправится от физических повреждений.
Но а как же ментальная боль?
Реальность, в которой его собственный отец избил его до полусмерти только потому, что того не утроили его сексуальные предпочтения?
Почему мы живем в мире, где такое вообще возможно?
– Прости, что опоздал, – я подношу его руку к своему лицу, прижимая ладонь к щеке. – И я не только про то, что произошло два дня назад, а вообще за все, малыш. Прости, что мне понадобилось четыре года, чтобы спасти тебя от этого человека.
Мне нужно было забрать его еще в тот момент, когда я увидел, как в лагере его избивал отец. И когда меня выгнали из больницы, я не должен был его оставлять.
Как и сейчас, мне следовало просто похитить его и спрятать от всего мира.
Может, тогда я бы не чувствовал, будто мое сердце вырвали из груди, когда вижу его таким сломленным
И страдающим от боли.
Может, мы могли бы уже быть вместе, не будь я таким трусом, который просто наблюдал издалека и жил в отрицании.
Если бы не строил стену между нами, когда мы могли сблизиться.
Когда я не отвечал на его видео, хотя сохранял их в телефоне и пересматривал с религиозной преданностью.
Если бы я просто… был рядом с ним, как он всегда был рядом со мной.
Он шевелится, и я выпрямляюсь, когда его глаза открываются, – расфокусированные, потерянные. Его левый голубой глаз сейчас не так сильно заплыл, но синяк вокруг него темно-синий, почти черный.
– Юлиан? – я нежно глажу его по волосам. – Ты меня слышишь?
Он моргает несколько раз и лежит неподвижно несколько секунд, как будто не понимает, что происходит. Неужели сотрясение настолько сильное…
Он тянется ко мне рукой, но в тот момент, когда касается моей щеки, его здоровый глаз расширяется, и он опускает руку обратно.
Мне это не нравится.
Обычно он не может перестать прикасаться ко мне, так почему он выглядит так, словно его поймали на чем-то преступном?
Он внезапно приподнимается, а затем громко стонет, вероятно, из-за боли в ребрах, поэтому я хватаю его за плечи и помогаю лечь обратно.
– Не двигайся, у тебя сломаны ребра и еще куча других травм.
Я тянусь к тумбочке и даю ему стакан воды, потому что в горле у него наверняка пересохло. Он просто продолжает смотреть на меня так, словно я призрак, поэтому я подношу стакан к его губам.
– Тебе нужно выпить немного воды.
Он машинально выпивает всю воду.
Капля стекает по уголку его губ, и я вытираю ее, мой большой палец задерживается на его коже дольше, чем нужно.
Блять, я скучал по нему. Скучал по прикосновениям к нему. По тому, чтобы просто быть с ним.
Не могу поверить, что чуть не потерял его.
Юлиан отстраняется, от чего я убираю руку, а в груди у меня начинает ныть. Это первый раз, когда он когда-либо отшатнулся от моего прикосновения.
И это ранит сильнее, чем я готов признать.
Делая вид, что он только что не разрезал меня пополам, я сажусь рядом с ним на край кровати, крепко сжимая пустой стакан, и хладнокровно говорю:
– Как ты себя чувствуешь?
– Где я? – спрашивает он, его голос грубый и более хриплый, чем обычно, пока он смотрит в окно.
Сейчас ночь, поэтому сквозь большие окна в стиле барокко видны лишь несколько садовых фонарей – определенно результат утонченного вкуса дяди Тоши, так как дядя Макс живет с ним здесь просто за компанию.
– В России, – говорю я.
– В России?
– В Усть-Коксе, если точнее. В загородном поместье моих дядей.
– Почему?
– Что почему?
– Почему ты привез меня в Россию?
– Потому что так безопаснее, – говорю я как само собой разумеющееся.
– Мне нужно вернуться, – он начинает вставать, слегка постанывая.
– Ты никуда не поедешь, пока тебе не станет лучше, Юлиан, – я толкаю его обратно, твердо, но несильно. – Ты, наверное, еле дышишь, не говоря уже о том, чтобы двигаться.
Он тяжело дышит, подтверждая мои слова, гримаса искажает его красивые черты лица, когда на висках выступают бисеринки пота.
– Ты не понимаешь. Мне нужно вернуться к Але. Когда нет меня, он причиняет боль ей…
– Она с Сайрусом, – говорю я, продолжая удерживать его, чтобы он не наделал глупостей. – Сайрус забрал ее с собой перед тем, как я тебя спас, чтобы Ярослав не смог использовать ее против тебя. Она в безопасности, можешь позвонить ей или Сайрусу и сам убедиться в этом. Но лучше позже, чтобы ты мог нормально разговаривать.
Его плечи расслабляются, но дыхание все еще слишком прерывистое, вероятно, из-за боли. Поэтому я подаю ему одну таблетку обезболивающего и помогаю выпить еще один стакан воды.
На этот раз он сам берет стакан из моей руки и самостоятельно его выпивает.
Проклятье. Эти его мелкие проявления отвержения вскрывают меня по одному порезу за раз.
Смерть от тысячи порезов.
– Ты спас меня? – спрашивает он, своеобразно наблюдая за мной.
Я ставлю стакан на столик.
– А не мог?
– Мог, просто не уверен, зачем тебе было это делать, – он небрежно пожимает плечом, затем кашляет и морщится.
– Что значит, зачем мне было это делать? Конечно, я бы спас тебя, Юлиан. Думаешь, я бы сидел сложа руки и смотрел, как твой дерьмовый папаша избивает тебя до смерти?
– Да, потому что ты никогда с головой не погружался в эти отношения, поэтому я удивлен, что ты пошел на такие меры, вот и все.
Мое сердце замирает. Блять. Ему все еще больно после нашей последней встречи.
А, может, эту боль он испытывает уже давно.
– Юлиан…
– Я все равно хочу вернуться и быть с Алей и Саем.
– Я сказал, ты никуда не поедешь, пока тебе не станет лучше.
Он приподнимает бровь.
– Хочешь сказать, что ты типа меня похитил что ли?
– Называй это как хочешь.
Он выдыхает, затем стонет и закрывает глаза. Тот факт, что ему настолько больно, а я никак не могу облегчить эту боль, заставляет меня чувствовать себя бесполезным.
Мне кажется, что я даже прикоснуться к нему не могу из страха, что он снова отстранится. Не думаю, что смог бы вынести это еще раз.
Глаза Юлиана встречаются с моими, и в них нет ни капли цвета, словно он просто… сдался.
– Дай мне уйти. Я принесу только проблемы тебе и твоим дядям.
– Нет.
– Вон…
– Юлиан, – передразниваю я его, и он лишь кряхтит, но не уверен, от разочарования или от боли.
– Папа меня не отпустит, – мягко шепчет он, проводя рукой по лицу, затем морщится и опускает ее. – В конце концов он меня найдет. Он может избить меня до полусмерти и подвести к могиле, но он меня не убьет. Он потратил слишком много времени, денег и энергии на то, чтобы сделать меня своим наследником, и если сдастся сейчас, значит признает свое поражение, а это в его случае просто невозможно. Поэтому… просто отпусти меня, не втягивай в это себя и твою семью еще больше.
– Отпустить куда? К отцу, который снова изобьет тебя до полусмерти? – мой голос слегка повышается. – Я этого не позволю, Юлиан, ты меня слышишь? Ну и что, если он тебя найдет? Он никогда не сможет найти это место, его нет на карте. А даже если он каким-то образом сможет его обнаружить, я убью его прежде, чем он снова к тебе прикоснется.
Его губы приоткрываются, пока он не моргая смотрит на меня, а затем поджимает губы.
– Если ты убьешь его, ты начнешь войну между Чикаго и Нью-Йорком. Не делай этого.
– Никакой войны не будет, если ты станешь фактическим лидером, – я улыбаюсь. – Решение будет за тобой.
– Они не настолько меня уважают. И не уверен, что вообще этого хочу. По крайней мере, на данном этапе.
