Текст книги "Клятва рыцаря"
Автор книги: Рикарда Джордан
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 30 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]
Вскоре она уже сидела в кругу жителей поселения, делила свой дорожный провиант между грязными, оборванными и изголодавшимися детьми и слушала рассказы женщин. Они в основном подтверждали все, что рассказывал Рюдигер. Речь шла о нападениях не ради наживы, целью было разрушение и насилие.
Крестьяне упали перед жителями Лауэнштайна на колени, когда Дитрих заявил, что никто не будет повешен или даже наказан за грабеж. Он сожалел о смерти троих мужчин. Герлин щедро одарила крестьян. Теперь обитатели деревни по крайней мере смогут выжить, пока не добудут новый уголь.
– Если это действительно дело рук Роланда, то он даже не подозревает, что натворил! – горячилась Герлин, когда путешественники из Лауэнштайна наконец отправились дальше. – И сколько хлопот для епископа он этим создал! Отважные крестьяне и угольщики, которые по нужде становятся грабителями!
– И при этом еще и погибают, – добавил Дитрих.
Флорис фыркнул.
– Но не все! – заявил он. – Некоторые из них, несомненно, решат, что в состоянии расправиться с путешественниками, поймут, на кого из путников можно напасть, а на кого не стоит, и начнут грабить и мародерствовать. Затем они сколотят банды. И тогда благодаря господину Роланду наши дороги станут еще опасней. Этого типа следует повесить!
В последние два дня путешествия жители Лауэнштайна ехали уже не по густому лесу. Только иногда среди полей и лугов попадались небольшие перелески. Герлин вздохнула с облегчением: временами выглядывало солнце, и их вещи немного просохли. Наконец после целой утомительной недели в пути – обычно такая поездка занимала три-четыре дня – они добрались до Бамберга.
Дитрих, который въехал в городские ворота вместе с Герлин, выглядел истощенным и обессиленным, да и сама Герлин едва держалась в седле. Разумеется, езда верхом была для нее все же приятней, чем поездка в повозке. Хотя долгие дождливые дни она частично провела с Дитмаром под навесом, все ее тело ныло от тряски. Ко всему прочему, по затопленным дорогам Бамберга невозможно было проехать – река Регниц, как это случалось каждый год, вышла из берегов, и вода доходила лошадям до колена. Квартал вокруг собора не был затоплен, однако здесь все еще были заметны следы пожара, произошедшего несколько лет назад. Епископ Отто велел заново отстроить здания, однако пройдут годы, прежде чем собор снова будет сиять красотой.
Крепость у собора, которая ранее была резиденцией епископов, также почти полностью выгорела. Господин Отто проживал в Альтенбурге, надежном и укрепленном, однако не слишком удобном замке. Его гофмейстер громко причитал по поводу нехватки места и свечей, когда провожал Герлин и Дитриха в их покои. Герлин только устало махнула рукой.
– Мне этой комнаты будет вполне достаточно, – пробормотала она, усаживаясь у камина. – Зато помещение лучше прогреется.
И действительно, уже через короткое время в покоях стало тепло, однако тяга в камине была плохой, дым расползался по комнатам, и маленький Дитмар начал кашлять. Герлин со вздохом сняла пергамент с оконных переплетов, и дым стал выходить на улицу.
– Наверно, нам следовало ночевать в палатке, – размышляла Герлин. – Или же прямо в лодке… сейчас мне это кажется самым сухим местом. Позаботься о том, чтобы мы как можно быстрее уехали отсюда, Дитрих! Иначе ребенок может отправиться на тот свет! Здесь можно найти для него сиделку, или в доме епископа прислуживают только монахи?
Дитрих рассмеялся, однако Герлин не сразу удалось отыскать в кухне девушку, которая охотно согласилась позаботиться о ребенке.
– Это всего лишь на пару дней, – успокоила Герлин гофмейстера, который окинул недоверчивым взглядом появившуюся в покоях гостей епископа женщину-прислугу.
Однако так скоро покинуть Бамберг они не могли, ведь они собирались отпраздновать Пасху с епископом, а до Страстной недели оставалось еще два дня. Герлин не знала, чем себя занять все это время. Епископ был человеком старомодным и не приглашал жен своих гостей на празднества и даже на ужины. Поэтому они неохотно сопровождали своих супругов в их поездках в Бамберг, и Герлин долгое время была в крепости единственной женщиной благородного происхождения. Пока Дитрих и рыцари вместе с епископом пировали или выезжали на охоту – развлечение, которое Дитрих даже при хорошей погоде находил весьма сомнительным, а во время дождя ненавидел, – она посещала женские монастыри и госпитали, проявляла милосердие и раздавала милостыню. Вскоре привезенные подарки иссякли, однако эти траты были вознаграждены: переговоры с епископом оказались не такими уж сложными.
– На самом деле его волнует только независимость от архиепископства Майнца, – обобщил Дитрих результат переговоров на третий вечер их пребывания в Бамберге. Наконец ему выпала возможность поговорить с епископом наедине, и он сразу же затронул вопрос поселенцев. – Он хотел бы быть полностью самостоятельным, и чтобы это было удостоверено письменно. Конечно, в этом я ему помочь не могу. Однако я заверил его в нашей поддержке, но, надеюсь, он не додумается начать войну с архиепископом Конрадом и требовать, чтобы рыцари Лауэнштайна приняли в ней участие.
Герлин рассмеялась. Хоть между двумя епископствами и имелись разногласия, однако никогда никаких сражений не велось. И Лауэнштайн, бесспорно, относился к архиепископству Майнца, в чем бы Дитрих ни уверял господина Отто и чего бы тому ни хотелось.
– Разумеется, ему не хочется лишиться земель, да и нападения на деревни ему также не нравятся. Из-за одного-двух расчищенных участков букового леса он не станет предъявлять претензий. Напротив, он разделяет мое мнение: поселенцы обеспечивают свободу передвижений и безопасность дорог – и архиепископству это ничего не стоит. Он переспросил об этом три раза. И из-за этого он не настаивает на том, что этот участок леса относится к его территории.
Дитрих уже собирался снять свою праздничную тунику, однако передумал: в их комнатах снова стало очень холодно. Герлин достала его шерстяную накидку и согрела ее у камина.
– А что по поводу нападений? – спросила Герлин.
Дитрих пренебрежительно махнул рукой:
– Судя по всему, его это тоже не особо интересует. Ни слова о том, что он нас подозревает в чем-то. Если послушать господина Отто, Роланда отправили, чтобы предупредить нас, а не обвинять в чем-то. Как бы то ни было, господин Отто не станет ни посылать карательную группу, ни предпринимать других мер, чтобы приструнить нападавших. Остается надеяться, что Роланд это вскоре поймет. Я все больше склоняюсь к мысли, что все это его рук дело. Но епископ на самом деле не поддерживает его. Разумеется, к нам он тоже особой приязни не испытывает. Мне уже пришлось выслушать парочку резких замечаний о том, что я слишком хорошо обращаюсь с евреями, а ты после года хозяйствования в крепости все еще не основала монастырь. Мой отец, наверное, существенно испортил с ним отношения. Однако порядок наследования он не ставит под сомнение, поздравил нас с рождением сына и охотно еще раз окрестил бы Дитмара. Как по мне, так пусть совершит обряд на Пасху, ребенку еще одно благословение не помешает.
– Ну, – с улыбкой произнесла Герлин, – на мой взгляд, малыш во время этой поездки уже достаточно натерпелся от сырости, так что даже капля святой воды будет лишней. Я, конечно же, шучу, дорогой. Разумеется, епископ может еще раз окрестить ребенка, пусть хоть дважды. Только если после этого мы сможем вернуться домой!
Глава 5
Церковь всегда упрекала «дворы любви» в том, что их воспитанники постепенно становились не слишком крепки в вере. Это, разумеется, не соответствовало действительности. Даже такие прославленные хозяйки «дворов любви», как Алиенора Аквитанская, были убежденными христианками, жертвовали целые состояния на храмы и часто проводили остаток своих дней в женских монастырях. Порой их туда упекали собственные мужья – еще одна причина, по которой следовало заботиться о хороших отношениях с настоятельницами. Разумеется, дамы посещали богослужения, в каждой спальне висело распятие, и по умершим благородного происхождения читались бесконечные панихиды и совершались монашками всенощные бдения.
Однако церковь не играла в жизни «дворов любви» главную роль, поскольку много времени уходило на организацию различных развлечений, игр, танцев и музыкальных состязаний. В шутку взывали к госпоже Афродите и богу-ребенку Амуру и только зимой приступали к вышиванию алтарных покровов.
Поэтому Герлин и жизнерадостный аквитанец Флорис с некоторой досадой восприняли насыщенную программу, предложенную епископом на праздничные дни.
– Вам действительно нужно принимать во всем участие? – спросил Флорис Дитриха, который в религиозном пылу облачался в простые одеяния причетника. – Процессии, всенощные бдения… Вы целыми днями будете участвовать в различных мероприятиях, и к тому же вам придется поститься! Это не пойдет вам на пользу, господин Дитрих, после такой трудной поездки от вас остались только кожа да кости!
Герлин не могла с этим не согласиться. Даже переедание на пиршествах, которые устраивал епископ каждый вечер, не помогало, поскольку во время поста угощения не были сытными. Дитрих постоянно мерз и старался прислушиваться к разговорам других гостей, вместо того чтобы как следует поесть. Юный граф хотел побольше узнать о политических заговорах и интригах касательно распределения земель, назначения епископов, Рейхстага и коронации короля. Воодушевленно рассказывал он Герлин о планах мести Ричарда Львиное Сердце французскому королю. Англичанин готовил нападение на Нормандию. Герлин это мало интересовало. Она больше заботилась о том, как вырвать юного супруга из лап епископа. По ее мнению, верующий Дитрих чересчур усердствовал в праздничных мероприятиях, приуроченных к Пасхе.
– Если бы ты отказался хотя бы от омовения ног, – уговаривала она его. – Я не понимаю, почему ты обязательно должен это делать, этот ритуал должен совершать священник, читающий мессу, – в нашем случае епископ.
Обычай омовения ног воспроизводил действия Иисуса во время Тайной вечери, однако священникам следовало бы научиться смирению и вспомнить о своих служебных обязанностях. Епископ Бамберга пригласил для этого ритуала нищих с улицы – и Герлин была уверена, что он не слишком радовался служению им.
– Он бы охотно променял грязные ноги этих прокаженных на другие! – озвучил Флорис ее мысли. – Господин Соломон вышел бы из себя, если бы узнал, как близко к вам находятся отбросы общества. Если это правда, что можно заразиться болячкой, дотронувшись до больного…
Иудейский лекарь придерживался этого мнения, и его подтверждали случаи во время эпидемий и не только. Герлин уже слышала о том, что многие восточные врачеватели разделяли это мнение. Поэтому она раздавала подаяния, стараясь держаться от нищих на расстоянии, по крайней мере, когда они кашляли, чихали или были покрыты язвами.
– Вы поступаете не по-христиански! – упрекал Дитрих как супругу, так и своего первого советника. – Даже если есть опасность заражения, Господь не позволит проказе распространиться в стенах церкви! Под святым крестом у алтаря мы защищены! И епископу пришла в голову чудесная мысль привлечь к омовению ног мирских вельмож. Мы также должны испытать себя в качестве служителей…
– Лучше было бы, если бы господин Отто отправил повозки со всем необходимым в разрушенные деревни на границах своих земель! – воскликнула Герлин. – Но омыть ноги, конечно же, обойдется дешевле. Принимает ли еще кто-то в этом участие?
При совершении ритуала омовения присутствовал ландграф из Тюрингии, однако на мессе он ограничился лишь тем, что держал чашу с водой и подавал полотенца, помогая Дитриху и епископу. Герлин надеялась, что пришедшие в церковь нищие не опасны. Флорис, который во всем видел угрозу для своего юного господина – хоть Роланда Орнемюнде поблизости не было, поскольку он отправился на турнир в Тюрингию, – охотно обыскал бы их, не исключая наличия припрятанного ножа или другого оружия. Однако он все же отказался от этой идеи, увидев, что это дряхлые старики. Герлин сожалела о том, что это были не молодые здоровые люди. Трое нищих были не только оборванными и изголодавшимися, но и явно больными.
Однако Дитрих не уставал милостиво внимать им и дарить им братские поцелуи. Он терпеливо ассистировал епископу при освящении елея, и Герлин закусила губу, когда при этом он начал кашлять. В церкви витал насыщенный запах елея, используемого для крещения и помазания, поэтому приступ кашля Дитриха мог быть вызван этим. Однако Герлин настояла на том, чтобы после мессы он принял горячую ванну, а затем напоила его горячим вином с пряностями. Пост еще не закончился, поэтому епископ велел подать скромный ужин и после пригласил гостей в церковь на молчаливую молитву. Герлин уже второй раз за этот день продрогла до мозга костей. Весна не спешила приходить в Бамберг. Было холодно и, прежде всего, очень сыро, дороги были все еще затоплены. Казалось, что сырость без помех проникала сквозь стены крепости и церкви – несколько жаровен, которые устанавливали в главном здании крепости и в церкви, не могли согреть рыцарей и верующих. Герлин оставила огонь в камине на весь день, хоть и чуть не задохнулась в дыме.
Церковные ритуалы в Страстную пятницу начались традиционно только вечером, к часу смерти Иисуса. Со всеми молитвами и чтениями, процессиями и поклонением кресту, наконец, торжественным захоронением и всеми связанными с этим воззваниями и песнопениями, богослужение затянулось до глубокой ночи. Герлин не понимала, зачем уже утром Дитриху следовало присутствовать на первом богослужении Крестного пути.
– Но ведь это производит хорошее впечатление на епископа! – смиренно сказал Флорис. Сам он пренебрег утренней молитвой в пользу хорошего завтрака и теперь, как и Герлин, в последнюю минуту собирался на богослужение. Оба надели самое теплое, что у них было, закутались в меха, а вот на Дитрихе снова было только облачение причетника. – И он говорит, что молитва греет его.
Герлин закатила глаза.
– Что-то я этого не замечаю, когда он холодный как льдина приходит в нашу постель! – вырвалось у нее, и она сразу же опустила голову, чтобы Флорис не заметил румянца, появившегося на ее щеках.
Хоть такие двусмысленные разговоры и были обычным делом при «дворах любви», однако при общении с Флорисом Герлин избегала каких-либо намеков на свою супружескую жизнь.
Флорис ничего на это не сказал, он также делал вид, что между этой молодой женщиной и его юным господином не существует каких-либо телесных отношений. Он учтиво предложил Герлин руку и повел ее в церковь, где мужчины и женщины сидели, конечно же, раздельно. Герлин стояла на коленях в левой стороне нефа и продрогла, слушая чтение Евангелий, проповеди и воззвания. Она шла с процессией по церкви и обеспокоенно наблюдала за тем, как ее супруг с гордостью нес крест, а потом растянулся в молитве на каменном полу. Наконец она поцеловала крест и почувствовала, что чуть не умирает с голоду. Она не собиралась поститься до Воскресения Христова, однако, разумеется, отказалась от мяса, белого хлеба и лакомств. Без зазрений совести она выпила кубок теплого вина, а Дитрих отказался даже от этого. Он был совсем истощен и сразу же упал в постель.
Герлин было жаль будить его к первой утренней молитве в субботу.
– Господи, Дитрих, мы ведь не в монастыре! – простонала она, когда он торопливо собирался на первое богослужение. – Никто не станет тебя порицать, если ты приступишь к молитвам после завтрака!
Разумеется, Дитрих продолжал усердно поститься и тем самым заслужил еще большее уважение епископа. Когда он простоял на коленях еще и субботнюю ночь во время литургии Света и Всенощного бдения – в то время как Герлин и Флорис, как и большинство жителей Бамберга, принимали в ней участие, чередуясь, – епископ пригласил его сесть с правой стороны от себя на пасхальном завтраке. Дитрих, однако, едва принял во внимание эту почесть, выказанную задолго до рассвета. Он устало рухнул на колени, и Герлин заметила, что время от времени он сдерживает кашель. У нее самой от запаха ладана и после бесконечных молитв еще гудела голова, когда снова началось многочасовое утреннее богослужение. На самом деле она могла бы поспать пару часов, однако ее замучила бы совесть, если бы она оставила Дитриха одного во время Всенощного бдения.
Герлин вышла из церкви, поднялась на балкон крепости и радостно смотрела в исключительно чистое, звездное ночное небо. Было очень холодно, наверняка еще будут заморозки. Однако Герлин предпочитала такую погоду нескончаемому дождю. Дрожа, она закуталась в свой плащ и испугалась, когда заметила, что не одна.
Облокотившись на перила, на балконе стоял Флорис де Трилльон.
Герлин застыла в изумлении.
– Откуда вы знали, что я приду сюда? – тихо спросила она.
Флорис улыбнулся:
– Я этого не знал. Я пришел сюда подышать свежим воздухом. Однако, возможно, вы хотели бы услышать, что путь сюда мне указала госпожа Афродита.
Герлин натянула капюшон на голову, чтобы спрятать свое лицо, хотя ей уже не нужна была защита от холода – под взглядом рыцаря ей стало жарко.
– В пасхальную ночь Афродите закрыт доступ в резиденцию епископа, – отозвалась она.
Флорис рассмеялся.
– Я думаю, что она может стать незаметной, – сказал он. – Знаете, она так часто делает. Потому что слишком часто она нежеланная гостья. Здесь и там, для всех людей. Однако иногда она снимает свой плащ… или ветер приносит сюда ее благоухание. – Он приблизился к Герлин. – Или вы этого не чувствуете?
Герлин едва удержалась, чтобы не прильнуть к нему.
– У меня другие заботы, – сказала она. – Флорис, когда мы сможем уехать отсюда? Я хочу вернуться в нашу теплую крепость. И Дитрих…
Флорис обнял ее.
– Забудь о Дитрихе. Хотя бы на мгновение. Позволь мне согреть тебя…
Герлин разрешила себе забыться, совсем ненадолго. Было бы так чудесно укрыться в его объятиях, забыть о Дитрихе и епископе, о Роланде, Лауэнштайне… Почувствовать его теплые губы, отпустить все и больше не нести ответственность за владения и наследство.
Однако вскоре она выпрямилась.
– Я не могу забыть Дитриха, так же как не могу забыть тебя, – сказала она. – И это не идет ему на пользу. Я понимаю, он верующий…
Флорис кивнул:
– Если бы у его отца был еще один сын, его, наверное, отправили бы в монастырь. Жажда знаний, слабое телосложение… его дипломатические способности открыли бы ему дорогу к наивысшим должностям. Он наверняка был бы счастлив. Но он не получил бы Лауэнштайн… и тебя…
Герлин улыбнулась, однако в ее словах прозвучала и горечь:
– До этого момента он не жаловался!
Флорису не удалось так быстро перейти на легкий и учтивый тон.
– Если бы только ты была моей невестой… – прошептал он.
Герлин пожала плечами:
– Для этого нам следовало родиться в то время, когда госпожа Афродита еще правила миром – если это когда-либо происходило. А теперь настало царство Иисуса Христа…
– Но не в эту ночь, – сказал Флорис. С вечера четверга колокола молчали, до пасхального утра христианский мир был темным и осиротевшим. – Когда есть место язычеству… смотри, вон там Амур подмигивает нам! – с плутовской улыбкой он указал на крышу.
Герлин улыбнулась ему в ответ. Казалось, она действительно готова была поддаться и прижаться к нему. Но в этот момент, оповещая о начале богослужения, раздался звон колоколов, и отозвались колокола всех церквей Бамберга и округи.
– Христос воскрес! – сухо произнесла Герлин. – Нам следует вернуться в церковь…
Флорис удержал ее.
– Разве мы не задолжали госпоже Венере хотя бы один поцелуй? – прошептал он. – Раз уж она нас сюда привела… Смотри, маленький Амур, испугавшись, снова прячется вон за той звездой! Мы не можем его разочаровать.
Герлин невольно рассмеялась.
– На Пасху можно обняться, – пробормотала она.
В действительности так происходило во время богослужения. Но, разумеется, обнимались люди, которые сидели рядом, то есть женщины с женщинами, мужчины с мужчинами или же члены одной семьи на местах для богатых. Герлин прижалась к Флорису и почувствовала себя защищенной и утешенной. На следующий день празднования Пасхи закончатся, и все наверняка будет хорошо… Странно, что она думала о Дитрихе и беспокоилась о нем, пока обнимала другого, но ведь эта любовь была совсем другой… Герлин должна была признаться себе, что любила Дитриха, как мать любит своего ребенка, – а вот в объятьях Флориса она чувствовала себя женщиной. И когда рыцарь прижался губами к ее губам, она перестала о чем-либо думать. Герлин переполняли радость и ощущение начала чего-то прекрасного.
– Счастливой Пасхи! Христос воскрес, радостного праздника Пасхи вам!
Герлин и Флорис поспешили по коридорам крепости и приветствовали всех, кто попадался им на пути. Ни один из них не обратил внимания на то, что первым им повстречался Леон из Гингста – сразу же, на лестнице, ведущей к балкону. Ни он, ни она не подумали о том, свидетелем чего мог стать этот рыцарь. Ни Герлин, ни Флорис не чувствовали себя виноватыми.
Наконец во вторник обитатели Лауэнштайна отправились домой, несмотря на испортившуюся погоду. Согласно обычаю, гости должны были уехать с не меньшим количеством подарков, чем привезли сами, и Герлин опасалась, что снова придется брать отдельную повозку для даров. Однако Дитрих отклонил почти все подарки епископа или пожертвовал их местным монастырям, уверяя епископа, что ему достаточно быть одаренным честью провести с ним праздник Пасхи. Герлин пожертвовала все дары ближайшему женскому монастырю и оставила себе только крест, усыпанный драгоценными камнями. Епископа это вполне устраивало, он охотно оставил золото себе. Обе стороны были весьма довольны друг другом, и господин Отто согласился, чтобы лошади Дитриха и его возничий побыли в его крепости, пока дороги не просохнут.
Однако для Дитмара все же нужна была крытая повозка. Пришлось довольствоваться двухколесной повозкой, которую легче было поднимать в случае невозможности проехать. Разумеется, она задерживала путешественников, поскольку дороги сейчас были на самом деле еще менее проходимыми, чем до Пасхи, а наступившая весна не принесла тепла. Более того, на второй день путешествия резко похолодало, поднялась метель, и всадники с трудом двигались вперед. Разумеется, им не удалось добраться до деревни, где они могли бы переночевать хотя бы в крестьянских лачугах. Рыцари, возничие и оруженосцы – все вместе, невзирая на происхождение, пытались установить навесы, вбивали жерди и колышки.
Герлин устроилась с Дитмаром в повозке и охотно забрала бы к себе Дитриха. Ее юный супруг весь день выглядел обессиленным и настолько осип, что не мог разговаривать. Когда палатки наконец установили, Герлин с сыном перебралась в свою, и Дитрих, полумертвый от усталости, упал возле нее. Однако внутри также было промозгло – после двух дней дождей, крупы и снега палатки отсырели, так что Дитмара завернули в уйму одеял. На ночь Герлин уложила его между собой и Дитрихом, о чем позже пожалела. Дитрих надрывно кашлял, и ни Герлин, ни ребенок не смогли уснуть.
– Может, вам следует остаться на пару дней? – спросила хозяйка поместья, в котором они все-таки разместились на следующий день на ночлег.
Она растопила баню, и Дитрих наконец лег спать чистым и в тепле. Однако Герлин почувствовала лихорадочный жар, исходящий от него. Было ясно, что юный граф заболел, и Герлин поблагодарила хозяйку, когда та на следующее утро позвала цирюльника, чтобы тот оказал помощь больному. Цирюльник предложил сделать кровопускание, от чего Дитрих категорически отказался.
– Господин Соломон пускает кровь в редких случаях, – заявил он Герлин глухим голосом. – И никогда, если… Как бы то ни было, нам лучше как можно скорей вернуться домой. Я охотней отдам себя в руки Соломона.
Герлин кивнула: она знала, что он хотел сказать. Господин Соломон никогда не делал кровопускания, если больной был сильно ослаблен. И Дитрих понимал, что серьезно болен, хотя и убеждал всех, что вполне сможет продержаться еще пару дней.
Наконец они пришли к согласию: было решено переждать еще, по меньшей мере, один день, пока не перестанет идти дождь. Наконец он прекратился, и, хотя было сыро, обитатели Лауэнштайна снова отправились в путь через густой лес, и на этот раз им по крайней мере не встретились грабители. Похоже, для них эта погода также была слишком сырой.
За этот день они значительно продвинулись, и Флорис решил пораньше остановиться на ночлег. До ближайшей крепости было далеко, так что пришлось расположиться в деревне.
– Я знаю, что вы бы лучше ночевали в палатке, чем в крестьянской лачуге, хоть народ и приветливо встречает нас, однако я беспокоюсь о Дитрихе. Ему нужна крыша над головой и больше тепла, чем в палатке.
– Значит, его состояние усугубилось? – спросила Герлин.
Дитрих целый день ехал рядом с Флорисом во главе группы, в то время как она держалась рядом с повозкой, в которой находился сын, а за ней следовал молчаливый Леон из Гингста. Да и другие рыцари редко заговаривали друг с другом. Ни у кого уже не было ни сил, ни желания на болтовню во время езды.
Флорис пожал плечами:
– Он мужественно держится, Герлин, но ведь я его знаю. И мне было бы спокойней, если бы я сегодня, а не завтра мог передать его в руки нашего лекаря.
В эту ночь о больном заботилась деревенская травница. Как и всегда, крестьяне держались робко, но были приветливыми. Владелец Лауэнштайна – а крестьяне все еще считали им отца Дитриха или другого члена семейства – слыл хорошим господином. Увидев, что Дитрих не притрагивается к предложенной еде и мучается из-за приступов кашля, глава поселения после долгих поклонов и извинений привел местную травницу.
– Эта знахарка знает свое дело! – заявил он и втолкнул в комнату сморщенную бабенку, которая сразу же показала себя истинной христианкой, положив на постель Дитриха яйцо, освященное в Зеленый четверг[5]5
Лютеране и католики отмечают Зеленый четверг накануне Пасхи. Он считается днем благостного очищения, всепрощения и раскаяния. У православных его называют Чистым, или Великим четвергом.
[Закрыть].
Согласно этому обычаю, благословленные в церкви в этот предпасхальный день яйца должны излечивать от всех болезней. Кроме этого старуха заварила травы и наложила Дитриху компресс на грудь. Ему была неприятна ее забота, однако на следующий день он почувствовал себя гораздо лучше. Герлин щедро одарила целительницу.
– Но впредь хорошо заботьтесь о нем! – напутствовала ее женщина. – Здесь вот травы, нужно их ему заваривать. И держите его в тепле, у него очень нехороший кашель! От такого можно и окочуриться. Дьяволу нет разницы, крестьянин он или благородный человек.
Обеспокоенная Герлин кивнула, она понимала, что Дитриху нужно продержаться в седле еще два дня, пока они наконец доберутся до Лауэнштайна. Флорис велел уже сейчас отправить за Соломоном. Дитрих скорее свалился с лошади, а не спешился, когда они въехали в крепость. Камергеру пришлось поддерживать его и помогать раздеться, пока Герлин заварила травы и согрела постель мужа горячими камнями. Она не знала, как лекарь воспримет лечение травницы, однако настой, по крайней мере, немного облегчил страдания Дитриха в дороге.
Господин Соломон ничего не имел против этого лечения.
– Шалфей и медуница, – заявил он после того, как понюхал смесь трав. – Продолжайте поить его настоем, эти деревенские старухи подчас знают больше, чем цирюльники на ярмарках, к тому же в их интересах вылечить больного. После многих неудач их отправляют на кухню сатаны – в прямом смысле этого слова!
Герлин вяло улыбнулась. Она хотела расспросить Соломона о состоянии Дитриха, однако лекарь высказался так же неясно, как и старая знахарка.
– Он истощен и болен, у него жар… Вы не напрасно беспокоились, госпожа Герлин. Я дам ему от жара отвар ивовой коры, кроме чая, можно жечь благовонные травы, это облегчит ему дыхание. Самое главное, следует держать его в тепле и обеспечить ему покой. Компрессы и обертывания также могут помочь. Однако в конечном счете все в руках Господа… Эта поездка стала слишком тяжелым испытанием для него.
Герлин глухим голосом спросила, могло ли общение с нищими на Пасху привести к таким последствиям, и Соломон потер лоб.
– Какой странный обычай! – Он вздохнул. – Весь год епископ совершенно не беспокоится о нуждающихся, а затем пытается быть с ними запанибрата. Вряд ли господин Дитрих мог подхватить проказу, да и сейчас еще невозможно определить, есть ли у него симптомы. А вот что касается кашля и жара, это не исключено, однако лечение все равно останется прежним. Позвольте мне еще взглянуть на ребенка – не хватало еще, чтобы малыш также заболел.
К счастью, Дитмар был абсолютно здоров, он радостно лепетал в своей колыбели, несмотря на то что у него снова прорезался зуб. Это не испортило настроения малютке, и он усердно грыз свою серебряную погремушку.
Герлин раздраженно забрала у него игрушку.
– Простите, господин Соломон, но после этого празднования Пасхи я больше не могу слышать звук погремушек и трещоток. – Во время пасхальных дней в Бамберге верующих на богослужение созывали трещотками и другими немузыкальными инструментами вместо церковных колоколов.
Проведя ночь в собственной постели, Дитрих стал выглядеть лучше, однако вскоре снова появился жар, и его стал мучить кашель. Герлин не отходила от мужа и уповала на опыт господина Соломона, мнение которого вселяло надежду. Однако от нее не укрылось, что Флорис и лекарь тайно совещаются о чем-то в коридорах. Она надеялась на выздоровление, но они явно готовились и к смерти Дитриха.
Госпожа Лютгарт, притворяясь обеспокоенной, выразила сочувствие, однако Герлин не пустила ее в комнату к больному. Через три дня Дитрих практически не реагировал, когда к нему обращались. Он пылал от жара, бредил и стонал в те моменты, когда кашель немного отступал. Герлин ни на секунду не оставляла его, хотя Соломон убеждал ее немного отдохнуть. Наконец Флорис принудил ее хотя бы на несколько часов оставить Дитриха под наблюдением лекаря или служанки. Рыцарь решительно отвел Герлин в ее старые покои, располагавшиеся далеко от комнаты больного Дитриха. Ей нужно было находиться подальше от него, чтобы поспать. По пути они встретили Леона из Гингста, который окинул их мрачным взглядом.
– Снова вместе, госпожа и первый рыцарь? – с презрением спросил он. – Скажите, вы не чувствуете вины, расхаживая здесь, как влюбленные, тогда как юноша находится при смерти?
Потрясенный Флорис убрал руку, которой он обнимал Герлин за плечи. Герлин настояла, чтобы по пути в ее покои они заглянули в часовню крепости. Там священник проводил одно за другим богослужения, молясь о выздоровлении Дитриха. Герлин замерзла, и Флорис заботливо накинул ей на плечи свой плащ. Теперь он поддерживал ее на узких и крутых лестницах. Обычно никто в этом не видел ничего предосудительного.
