Текст книги "Кинжал из плоти"

Автор книги: Ричард Скотт Пратер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 10 страниц)

– Поцелуй меня, Марк.

Она притянула к себе мою голову и прижала губы к моим губам. Поцелуй получился сладким и мягким. Ее губы казались теплыми и нежными. Но только сначала. А потом они вдруг стали требовательными, жадными и скорее заманивали, чем целовали. Я обнял ее, прижал к себе, массируя губами девичьи уста. Ее язычок ожил в моем рту. Наконец я положил руки на ее плечи и нежно отодвинул от себя.

– Подожди минуту, Энн. Так вообще не годится.

– Я прошу тебя, Марк.

Ее руки жили своей жизнью, зубы плотно сжались. Я видел биение пульса на изящной и плавной линии детского подбородка. Дыхание жгло, рот находился в дюйме от моих губ.

– Энн, я должен уйти, прямо сейчас. Мы не можем… Мне надо повидаться с Борденом.

– Марк, я тебе не нравлюсь? Ты не считаешь меня достойной себя?

Я ощущал мягкость ее плеч под своими пальцами. Каждые несколько секунд ее тело импульсивно вздрагивало, и это движение проникало через пальцы в мое тело.

– Ты нравишься мне, – прошептал я. – Ты очень милая, красивая…

Я замолчал. Не хватало слов, чтобы объяснить, насколько я запутался.

– Тогда не будь таким грубым, – умоляла она. – Я еще в баре сказала тебе, как себя чувствую. Помоги мне, Марк. Помоги мне…

Ее руки обвили шею. Она снова прильнула ко мне. Губы впились в мой рот. Пальцы ласкали то шею, то грудь. Она сжались, и я ощутил, как ногти проникают сквозь тонкую ткань рубашки. Я слышал тяжелые удары своего сердца.

Ее тело было мягким, оно отдавалось моим рукам. Энн скатала свитер и прижала мою ладонь к своей коже. Ее пальцы скользнули под мою рубашку, и ногти царапали спину. Я провел рукой по ее гладкому боку, сжал твердую теплую грудь. Ее губы двигались в моем рту, дыхание заливало лицо. Грудь будто обжигала мою ладонь. Мягкость тела смешивалась с плавностью бедер, влага стекала с губ.

– Марк, – тихо прошептала она. – Марк, люби меня, люби меня, люби меня.

Словно ледяной водой окатили кожу. Я вдруг вспомнил, как Глэдис говорила то же самое, почти тем же тоном, произнося целые фразы как одно слово, а ее горячее, струящееся и жадное тело вытягивалось, когда руки конвульсивно прижимались к моей коже. Глэдис. Миссис Вэзер.

Я резко оттолкнул Энн. Она всхлипнула.

– Марк!

– Иди домой.

Мой голос стал странным, резким и почти угрожающим.

– Что случилось? Я не понимаю.

– Прошу тебя, Энн. Иди домой.

– Ты серьезно?

– Да.

Не знаю, как долго она смотрела на меня. Ее глаза не мигали. Рот плотно сжался. Наконец она опустила голову и тихо спросила:

– Почему, Марк?

– Не знаю.

– Я что-то не так сделала?

– Нет.

– Тогда почему?

– Я не могу тебе этого сказать. Сам не понимаю. Я запутался. Просто забудь об этом, Энн.

Несколько секунд она молчала, а потом тяжело вздохнула.

– Я пойду домой, Марк. Наверх. В свою комнату. Я буду думать о тебе. Ты этого хочешь?

– Наверное.

– Я разденусь и буду думать о тебе. Я головой залезу под одеяло и буду лежать без сна. Я буду думать о тебе.

Она замолчала. Я ничего не ответил.

Энн больше не произнесла ни слова. Через несколько долгих секунд она вышла из машины и тихо прикрыла дверь. Я слышал стук ее высоких каблуков по цементной дорожке.

Посидев немного в машине, я завел мотор и отправился в деловую часть города.

Глава седьмая

На мой звонок отозвался сам Джозеф Борден. Я бросил в щель автомата несколько монет и сказал ему, что звонит частный детектив и что он меня не знает.

Борден оказался красивым мужчиной среднего роста с волнистыми каштановыми волосами, мягкими голубыми глазами, небольшими усиками и длинным узким носом. На нем был коричневый халат с золотыми тесемками вокруг запястий. Он стоял в дверях своей квартиры на Каталина-стрит и приветливо улыбался.

– Вы мистер Логан?

– Да, мистер Борден.

– Прошу входите.

Он отступил в сторону, и после того как я вошел, указал мне на угловатое современное кресло, которое на удивление оказалось более удобным, чем я ожидал. Гостиная состояла из нескольких кривых линий и углов, которые соединялись в одно гармоничное целое. Два длинных книжных шкафа занимали полстены. У многих книг цветастые обложки истрепались и пестрели лоскутьями.

Борден сел в другое угловатое кресло в двух шагах от меня и весело спросил:

– Что я могу для вас сделать, мистер Логан?

– Вы профессиональный гипнотизер, не так ли?

– Да. Вы правы.

Он дал мне возможность продолжать.

– Не могли бы вы создать у меня правильное представление о вашей работе, мистер Борден?

– Да, конечно. Обычно я читаю лекции, даю публичные и частные демонстрации гипноза.

– Вот поэтому я и здесь. Вы проводили демонстрацию в доме мистера и миссис Вэзер в прошлую субботу, нее так ли?

– Да. И вполне успешно, могу добавить.

Он весело улыбнулся.

– Когда вы гипнотизировали мистера Вэзера, являлись ли позитивные визуальные галлюцинации частью его постгипнотических внушений?

Он широко раскрыл голубые глаза.

– О, нет! Я вообще не внушаю визуальных галлюцинаций. Я лишь продемонстрировал гипноз тем, что заставил его произнести речь в роли Гитлера, и потом было еще одно внушение под конец вечера. Когда я щелкнул пальцем, он сказал: «А теперь стаканчик на дорожку».

Борден мягко улыбнулся.

– Это довольно хороший способ подвести выступление к концу.

Я кивнул.

– А что потом?

– Мистер Вэзер смешал виски с содовой, мы выпили, и я пошел домой. Я никогда не позволяю себе пить на работе.

После короткой паузы он добавил:

– Конечно перед уходом я тщательно проверил, чтобы каждый вышел из транса, поэтому все внушения были аннулированы.

– Кто сопровождал мистера Вэзера, когда он готовил напитки?

– Он был так добр, что пригласил меня взглянуть на его спальную… хотя с нами был кто-то еще из его друзей. Он очень гордится этой комнатой.

– Прекрасно. Причина всех этих вопросов, мистер Борден, заключается в том, что после того вечера у Джея Вэзера каждый день возникают галлюцинации. На его плече появляется попугай. И я уверен, что это постгипнотическое внушение.

– Вот как?

Он казался удивленным. Я привел подробности, и он сказал:

– Да, похоже на последствия гипноза, но уверяю вас, мистер Логан, здесь нет никакой связи с выступлением в тот субботний вечер. Мы ничего не говорили ни о попугаях, ни о каких-либо других визуальных галлюцинациях. И даже если бы они возникли, я очень опытный и внимательный специалист, чтобы оставлять внушения в умах субъектов после демонстрации.

Он казался возбужденным.

– И последний вопрос, мистер Борден. Могли бы вы вкратце описать ваше выступление в тот вечер?

Он кивнул.

– Конечно. Я прочитал собравшимся небольшую лекцию по основам гипноза. Присутствовало восемь человек. Потом последовали предтрансовые инструкции. После нескольких демонстраций я использовал групповой гипноз.

– Другими словами, – прервал я его, – вы пытались загипнотизировать каждого из них одновременно?

Он кивнул, и я спросил:

– А что, если бы все восемь вошли в транс?

Он засмеялся.

– Такого никогда не случилось бы в этой группе, мистер Логан. Но мне удалось ввести в глубокий транс троих из присутствующих. Я использовал технику «обратной связи» Эндрю Сальтера, в которой субъекта просят описать, как он себя чувствует, и эти ощущения возвращаются ему, так сказать, при следующем подходе. Кстати, это мне кажется наиболее важным шагом.

Он скосил глаза на пол.

– Итак, из было трое – мистер и миссис Вэзер и еще одна женщина с довольно странным именем. Такая красивая, знаете.

– Эйла Вайчек?

– Да, она. Я применил к этой троице мгновенный гипноз, затем пробудил их и продемонстрировал особенности гипноза с каждым из них по очереди. Поэтому другие семь человек имели возможность наблюдать за трансовыми состояниями.

– Одну минуту, мистер Борден. Что вы подразумеваете под мгновенным гипнозом?

– Общую процедуру. Когда субъект находится в глубоком трансе, ему можно внушить, что позже он мгновенно уснет, когда будет сделан некий жест или будет произнесено определенное слово. Например, мы гипнотизируем субъекта и говорим ему, что позже он погрузится в глубокий сон, стоит мне только щелкнуть пальцами и сказать: «Спать». Затем он пробуждается, а когда я щелкаю пальцами и говорю: «Спать», он тут же засыпает.

Я покачал головой.

– То есть вы хотите сказать, что можете теперь подойти к мистеру и миссис Вэзер или, допустим, к Эйле Вайчек и заставить их спать?

– Да нет же! Я уже говорил, мистер Логан, что уходя от Вэзеров, я удалил все внушения. Запомните, там было пять человек, которые не подвергались гипнозу. Пятеро, не считая меня! Причем я действовал по приглашению и, конечно, с их согласия.

– Так-так.

Я отметил это в уме и сказал:

– Прекрасно. Благодарю за секретную информацию, мистер Борден. Это все, чего я хотел.

На часах было 21.16. Я снова посмотрел на Бордена, размышляя о странной силе, с которой он столкнул трех человек в субботний вечер. И меня по-прежнему беспокоил попугай Джея.

– Чем больше узнаю о гипнозе, тем интереснее становится. Людям говорят: «Спи», и они, бац, засыпают.

Он засмеялся.

– Не все так просто, мистер Логан. Есть несколько методов…

Борден замолчал и слегка нахмурился.

– Ну вот, например, – сказал он, и фраза повисла в воздухе.

Гипнотизер прошел в угол комнаты и отодвинул стол от стены. На нем покоился большой магнитофон. Другой такой модификации я никогда прежде не видел. К нему крепился картонный диск шести дюймов в ширину с черным пятном в середине и чередующимися черными и белыми полосами, которые, извиваясь, шли от центра к внешнему краю диска. Полосы начинались как точка в центре, а затем расширялись и на краю достигали полудюйма.

Борден щелкнул выключателем и сказал, указывая на черно-белый диск:

– Для наведения гипноза есть много методов фиксации внимания – кристаллические шары, пятно на стене, блестящие объекты, но мне кажется более действенным вот это.

Он щелкнул другим выключателем, и диск начал вращаться. Линии незаметно переходили друг в друга, спираль навязчиво притягивала мой взгляд к черному центру.

– Вы можете заметить некий эффект очарования в том, как вращается диск, – произнес Борден приятным тоном. – Я часто использую его для фиксации внимания субъекта, чтобы помочь наведению сенсорных впечатлений. А если добавить к этому фону тихую приятную музыку, эффект становится более значительным.

Он повернул ручку, и из магнитофона полилась пульсирующая музыка. Она действительно расслабляла.

– Сами видите, как это помогает, – продолжал Борден. – Глаза фокусируются на диске, а музыка усиливает действие слов. Она расслабляет вас, она расслабляет абсолютно.

Тут он был прав. Вращающийся диск и музыка, соединяясь, создавали какое-то гипнотическое воздействие даже без вмешательства голоса Бордена. Его голос лишь усиливал умиротворяющий, расслабляющий эффект. Он говорил о чем-то, и мне вдруг показалось, что голос меняется, окрашиваясь в глубокие богатые тона.

– Ваши руки становятся все тяжелее и тяжелее, ваши ноги наливаются тяжестью, – говорил он, и его голос звучал мощно и проникновенно.

А я чувствовал это! Я чувствовал тяжесть в руках и ногах, тяжесть, которой не было раньше. Я даже мог… Что за дьявол? Я быстро завертел головой, похлопал ладонями по подлокотникам кресла и вскочил на ноги.

– Чертовски интересно, мистер Борден.

Он улыбнулся.

– Что правда, то правда, мистер Логан. Теперь вы понимаете, что гипноз – это нечто большее, чем просто настойчиво пожелание человеку глубокого сна.

Он щелкнул выключателем, музыка резко оборвалась. Круг из картона замедлил вращение и остановился.

Мне хотелось бежать отсюда ко всем чертям.

– Надеюсь, мы увидимся еще раз, – попрощался я и пошел к двери.

– К вашим услугам. Меня очень заинтересовал попугай, о котором вы рассказали.

Он проводил меня до двери и, когда я выходил, добавил:

– Кстати, мистер Логан. Я думаю, вы очень гипнабельный субъект. Если вам нетрудно, дайте знать, что там будет дальше.

– Обязательно, – пообещал я, и дверь за мной закрылась.

Выбежав на улицу, я забрался в «бьюик» и импульсивно взглянул на часы. 21.21 – то есть прошло шестнадцать минут с тех пор, как я смотрел на них раньше. Хохотнув про себя, я подумал, что ввел свой ум в прекрасное состояние нервной дрожи, но по-прежнему чувствовал какую-то светлую радость и облегчение от того, что помнил каждое мгновение, проведенное в квартире Бордена.

Было еще довольно рано. Я решил нанести последний визит, а затем направиться домой. По списку Энн я еще не переговорил с Артуром, адвокатом Робертом Ганнибалом и мисс Стюарт. Я не видел Питера Саулта и Эйлу Вайчек, которыми, между прочим, уже был заинтригован. Особенно Эйлой. Энн Вэзер оставила меня в чертовски ненадежном состоянии, и как бы там ни выглядела Эйла, она прежде всего была женщиной.

И тут я заметил такую деталь, которая пробудила у меня еще больший интерес к этой паре. Питер Саулт жил на Марафон-стрит, 1458, квартира 7. Эйла Вайчек имела тот же адрес, но обитала в восьмой квартире.

Я поехал на Марафон-стрит.

Внутри горел свет. Он пробивался под дверью с номером 7, и именно в нее я постучал. Послышались шаги, а затем дверь открыл высокий худощавый мужчина тридцати лет с длинной кистью в руке и пятнами краски на подбородке.

– Привет, – сказал он бодро. – Входите. И смотрите под ноги.

Я вошел и, перешагивая через стопки книг, чуть не споткнулся о длинный сапог. Мне удалось обойти все препятствия, и я наконец оказался посреди комнаты. Боже, какой тут царил беспорядок. Но если ему все равно, то мне – тем более.

– Питер Саулт, – представился он. – А вы кто будете?

– Марк Логан.

Я дал ему взглянуть на свое удостоверение.

– Частный детектив.

Он усмехнулся, показав белые зубы.

– Вы серьезно? Что-то произошло?

– Я проверяю обстоятельства вечеринки, на которой вы и Эйла Вайчек были в субботу вечером.

– Ах да.

Он по-прежнему усмехался.

– Вот уж действительно был вечерок.

Он вдруг стал серьезным и нахмурился.

– А зачем вы проверяете обстоятельства? Что-нибудь случилось?

– О-хо-хо. В принципе, ничего важного. Я просто хочу поговорить с теми, кто там присутствовал, и выяснить, что же произошло.

Дверь позади него отворилась, и в комнату вошла высокая черноволосая женщина. Она выглядела какой-то несчастной. Волосы были туго перевязаны на затылке и рассыпались по плечам гладкими каскадами. Тело облегало черное платье. Энн хорошо описала ее – сладострастная и в чем-то даже восхитительная. Энн оказалась права и в кое-чем еще – я действительно мог назвать ее сексуальной. Длинные красивые ноги, рот цвета крови, черные брови, которые, как крылья, косо шли вверх от переносицы. И не только это шло в ней вверх.

– Привет. У вас что, вечеринка?

– Нет, Эйла. Не вечеринка. Это Марк Логан, частный детектив, – представил меня Питер. – Ему нужна информация о субботнем шабаше.

Ничего не говоря, она взглянула на меня, потом прошла к драпированному креслу в углу комнаты и шлепнулась в него, забросив ноги на подлокотник. Она крайне небрежно обращалась с этими длинными стройными ножками. И под ее платьем явно не было ничего, кроме самой Эйлы.

Я рассказал им, зачем пришел сюда, и минут десять мы обсуждали тот вечер, так и не раскрыв ничего нового. Когда я рассказал о попугае, оба они выглядели озадаченными. Они подтвердили то, что мне говорил Джозеф Борден. Я хотел уже уходить, когда вспомнил слова Энн о картинах Питера и как бы случайно представился «любителем».

Лицо Питера посветлело.

– Правда? Прекрасно. Пройдемте сюда… Я только что закончил работу. Возможно, она заинтересует вас.

Я пошел за ним в студию, а впереди нас шествовала Эйла, и надо сказать, шествовала она превосходно. Я окончательно убедился, что под платьем у нее ничего нет. Платье охватывало талию, облегало бедра, и, когда она шла, под тонкой материей легко угадывалась твердая плоть.

В середине комнаты на мольберте стояла большая картина. За ней виднелся низкий драпированный диван. Эйла прошла к нему, откинулась на спинку, позволив платью едва прикрывать свои бедра. Действительно едва. Я отвел взгляд в сторону и посмотрел на картину.

Она оказалась так себе. На мой вкус, конечно. Он расписал ее как ад – тут перемешались кривые линии, могильные холмы, какие-то кляксы, и я от нее дурел.

Питер тревожно взглянул на меня.

– Нравится?

Я пожевал губу. Очевидно, это было «современное искусство». Возможно, «Симфония лжи» или «Заря над критикой». Я не знал, что бы такого сказать без обмана.

– М-мм, да уж. Действительно.

– Конечно, тут надо еще повозиться, прежде чем выставлять на демонстрацию. Это из моего позднего… Диана после охоты. Честно говоря, не верю, что создал бы подобный эффект с другой моделью. И только Эйле удалось объединить сущность – вдохновение, драму и огонь…

– Эйле?

Я взглянул на пеструю картину.

– Так это Эйла?

Питер Саулт нахмурился. Я свалял дурака.

– Конечно, – сказал он резко. – Это козлу понятно. Смотрите!

Он ткнул в картину кистью.

– Вот мотив…

Он замолчал и повернулся к печальной девушке.

Она кивнула и, пожав плечами, слегка дернула подол платья. Оно начало расстегиваться. Я оказался прав – под ним ничего не было. С явно наигранным равнодушием она подняла руки к воротнику и потянула платье к плечам. Прошла секунда или две, но мне казалось, что она раздевалась очень долго, словно каждое движение выполнялось с преувеличенной, провоцирующей медлительностью.

Платье сползло с плеч, оголив дерзкую высокую грудь. Казалось, Эйла почти не осознавала своей абсолютной наготы, но ее большие темные глаза застыли на мне. Мгновение она придерживала платье на бедрах, прикрыв изгиб талии и верхнюю часть бедер. О, Боже, она походила на свои черные брови, летящие ввысь. Полная грудь выпирала вперед, ноги слегка раздвинулись, белая кожа создавала изумительный контраст с черной тканью. Она выглядела почти непристойно голой. В тот миг мне подумалось, что эта жаркая сильная женщина и в аду получит наслаждение.

Платье упало на пол. Эйла повернулась, шагнула к дивану и погрузилась в него, закинув руки за голову. Она подняла правую ногу, затем опустила ее на одежду и неподвижно замерла.

Питер о чем-то говорил, но я его почти не слушал. Он что-то объяснял о «светотени… символических элементах… тональной необходимости» и множестве других непонятных вещей, а я смотрел на Эйлу. Как я понимал, в этой комнате она была единственным произведением искусства, сочетая в себе все необходимые элементы, символизм и прочее.

Питер мог говорить только о картине. Не отрывая глаз от Эйлы, с почти диким одобрением, я делал в соответствующие моменты какие-то идиотские замечания. Эйла повернула голову и, похотливо улыбаясь, смотрела на меня.

Питер начал поворачиваться ко мне, и я тут же перевел взгляд на него. Он счастливо улыбался.

– Спасибо вам. Но если бы вы посмотрели на нее, когда я закончу.

– Действительно, – подтвердил я. – Могу представить.

Питер отвернулся к картине и начал работать. По мне он мог бы этого и не делать, но художник вдохновенно тыкал кистью то здесь, то там. Я молча ждал. У меня больше не было вопросов к нему, но, думаю, один или два вопроса я мог бы задать Эйле.

– Где, черт возьми, желто-кремовая? – вдруг заорал Питер… Я вздрогнул.

– Что?

– Желто-кремовая. Ну что же тут творится?

Он переворошил длинную коробку, заполненную сморщенными тюбиками.

– Эйла, где, черт возьми, желто-кремовая?

Она пожала плечами и приподнялась на локте. Ее длинные волосы волнами стекали на белое плечо.

– Черт, – воскликнул Питер и выскочил из комнаты.

В передней раздался звук хлопнувшей двери. Эйла взглянула на меня. Я спросил через несколько секунд:

– Куда он ушел?

– Наверное, в гараж. У него там краски и всякий хлам.

– А-а. Только в гараж.

Она улыбнулась. Это было не просто обольстительная улыбка. Ей благоволил сам дьявол. И улыбка казалась обольстительно прекрасной.

– Мистер Логан, – произнесла она.

– Да?

– Идите сюда.

Ее голос напоминал трепещущее контральто. Он был глубоким и мягким, как темнота – как чернота. Он походил на черноту ее волос, бровей и огромных печальных глаз. Я подошел к дивану.

– Присаживайтесь, – предложила она.

Я сел рядом с ней, и она прошептала:

– Смотрите на меня.

Эти слова удивили меня? Я ожидал, она скажет что-нибудь иное.

– Что вы сказали?

Дыхание бессознательно замедлилось.

– Смотрите на меня, мистер Логан. Просто смотрите на меня. Вы понимаете?

Она говорила очень медленно, почти лениво.

– Нет, ничего не понимаю…

Какой странный разговор.

Она откинулась на локти, затем легла на спину, сложила руки по бокам и вытянула ноги.

– Мне нравится, когда на меня смотрят, мистер Логан. Мне нравится, когда мужчина смотрит на меня.

Она облизала губы и улыбнулась.

– Вот почему я так себя веду. Я наслаждаюсь. Это наполняет меня радостью.

Секунду она молчала.

– Питер смотрит сквозь меня. А вы нет. Я знаю, вас возбуждает мое тело. Правда? Возбуждает? Вы возбуждены?

– Да. Конечно, Эйла.

– А вас зовут Марк?

– Да.

– Смотрите на меня, Марк. Сядьте ближе… еще ближе, Марк.

Я придвинулся к ней, рассматривая ее странное и прекрасное лицо, изящную бесстыдную белизну ее тела. Я провел ладонью по ее талии и погладил взбухший холмик груди. Она медленно поворачивала голову из стороны в сторону, не отрывая глаз от меня.

– Нет, не прикасайтесь ко мне. Не сейчас, Марк.

Она взяла мою ладонь, отвела ее в сторону и снова разбросала руки по бокам. Ее кожа сияла в свете лампы. Пока я смотрел на нее, она подняла одну ногу, согнула ее в колене, медленно скользнула голой ступней по материи дивана и опустила ее вниз. Затем подняла и опустила другую. Я взглянул в ее лицо. Она закрыла глаза и по-прежнему улыбалась.

Я коснулся ее бедра, почти непроизвольно погладил кожу, и она открыла веки. Эйла смотрела на меня и медленно облизывала губы.

– Правильно, – прошептала она. – Сейчас правильно, Марк.

Я склонился над ней. И вдруг в передней хлопнула дверь.

Лицо Эйлы не изменилось, но я скатился с дивана и вскочил на ноги.

– Я… лучше уйду.

– Не думай о нем.

– Что?

– Не думай о Питере. Для него я только модель. Останься.

Я покачал головой. Питер вошел в комнату. Он сжал в руке серебристый тюбик и погрозил им в нашу сторону.

– Желто-кремовая, – весело закричал он.

Мне захотелось врезать ему в челюсть.

Питер начал размазывать на холсте пятна желтого цвета. Эйла вернулась в прежнюю позу. Через минуту или две она повернула голову и взглянула на меня. Ее ярко-красные губы томно сложились в улыбку. Потом она снова отвернулась. Длинные алые ногти мягко царапали ткань. Пальцы двигались, и я слышал шуршащий звук, который они создавали.

Питер пятнал картину. Я повернулся и ушел.

В баре на бульваре, даже не почувствовав вкуса, я проглотил гамбургер и кружку черного кофе. Несколько минут ум терзали мысли об Энн Вэзер, потом об Эйле Вайчек. На душе стало невыносимо. И тогда я отправился домой – в меблированные комнаты Гордона.

Разбудив клерка за дежурным столом, я получил ключ и поднялся на лифте на пятый этаж. Войдя в комнату, я запер за собой дверь и нащупал небольшую настольную лампу. Выключатель щелкнул, но ничего не произошло. Комната оставалась темной, и я предположил, что перегорела лампочка. Пожав плечами, я похлопал по стене и нашел настенный выключатель. Палец нажал на него, и вновь ничего не случилось – только слабый щелчок в темноте. Я беспомощно осмотрелся, затем меня озарила догадка. Я автоматически втянул голову в плечи, вспомнив свет на лестнице внизу и в коридоре за дверью. Я пригнулся и потянулся за револьвером, но позади меня в воздухе что-то просвистело, и моя голова взорвалась.

Я плыл… плыл…а моя голова пульсировала и трещала, словно ее сжимали в тисках. Перед глазами воронкой клубилась паутина. Череп казался необъятным, но он был сжат, ныл от боли и рассыпался на куски. Я услышал рядом с собой какой-то шум и попытался открыть глаза.

Ни мысли, ни проблеска света. Хотел подняться, но не смог пошевелиться. Кто-то связывал меня, прижимая к полу. Голова дернулась, черный мир прыгнул на меня, и я почувствовал ладони на своей руке. Ощутил прикосновение этих ладоней к своей коже. Они были не на рубашке и на пиджаке, а на коже. Но разве я снимал пиджак? Как долго я лежу? Мне захотелось подняться, хотелось разобраться, что происходит.

Потом у меня заболела рука. То была внезапная боль, резкая, как игла – она впивалась в мою плоть. Прямо на сгибе руки, прямо в вену. Неудержимая паника охватила меня, и я вспомнил похлопывание Брюса по локтю… и его объяснения. Боль в руке – там, где Брюс говорил… О, нет! Я, наверное, схожу с ума. Это невозможно.

Я по-прежнему ничего не видел, но в моих глазах вспыхивал свет, в голове пульсировало. Рука на груди прижимала меня к полу. Другая ладонь – на моей руке. Чернота усилилась. Она стала глубже и шире. Словно я медленно падал в теплую тьму, падал и плыл, падал и плыл.

Стало трудно дышать. Я чувствовал, что меня душат. Мне что-то засовывали в рот, грубо вминая в горло язык. Я расслабился. Голова уже не казалась расколотой. Я устал, просто устал… Теперь до меня доносился голос. Приятный плавный голос. О, как я чертовски устал.