Текст книги "Девочка в подвале и другие истории (ЛП)"

Автор книги: Рэй Гартон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 9 страниц)

– Какая у тебя здесь работа? – поинтересовался я.

– Боже, да ты сегодня настойчивый. Почему бы тебе не спросить меня о чем-нибудь, на что я могу ответить? Например: "Когда наступит конец света?" или "Когда я умру?" Что-нибудь в этом роде, а?

– Чего от тебя хочет правительство? – задал я вопрос.

Мэдди закатила глаза.

– Что, по-твоему, они хотят, глупый мальчик? Знания, они хотят знаний. Знания, которые я могу им дать.

– А что ты с этого имеешь? – спросил я.

– Я должна заставить тебя промыть рот собственной мочой. Это научит тебя не совать нос не в свое дело. Я могу это сделать, знаешь ли. Твой мочевой пузырь сейчас довольно полный, не так ли, Райан? Ты что, в штаны намочишь?

– Что ты получаешь от этого? – повторил я.

– Идет война. Я предоставляю им информацию. Они предоставляют мне единственное, что меня интересует. Жертвоприношение.

– Какое жертвоприношение?

– А как ты думаешь?

– Че… человеческое жертвоприношение?

Широкая улыбка раздула щеки Мэдди и сделала ее глаза маленькими.

– Каждая сброшенная бомба – это жертва для меня. И дело в том, что мне все равно, кто их сбрасывает и на кого они сбрасываются. – Она рассмеялась холодным, жестким смехом. – Пока бомбы продолжают падать, а ракеты летать, я счастлива.

Я некоторое время молчал. Я думал о бомбах, сбрасываемых на Ближнем Востоке, о всех тех людях, которые гибнут по обе стороны конфликта. Она продолжала улыбаться мне своей широкой улыбкой.

– А теперь, когда я тебе рассказала, – сказала она, – я должна тебя убить.

– Сколько тебе лет? – быстро спросил я, желая сменить тему.

– Больше, чем ты можешь себе представить.

– Ты... зло?

– Это дело вкуса, Райан, и не верь тем, кто говорит тебе обратное. Да, я помогла тому мужчине забить ребенка до смерти. Но я также избавила того ребенка от кошмарного детства в руках жестокого отца и избавила мир от насильника детей. Во всем есть своя положительная сторона, Райан.

"Это зло", – подумал я, но вслух не произнес, я знаю, что не произнес.

– Жаль, Райан. Я ожидала от тебя чего-то более оригинального, чем этот упрощенный, узколобый ярлык.

Я снова сглотнул слюну.

– Извини, что разочаровал.

Затем она сказала что-то по-французски.

– Что? О, ты снова говоришь по-французски. Я должен быть впечатлен?

Мои яички поднялись, когда я почувствовал легкое давление на горле. Я отступил, но не смог уйти. Я поперхнулся.

Все прекратилось.

– Мне нужно быть грубой? Ты мог бы проявить немного уважения. Ты, может, и не в курсе, кто я такая, но ты уже достаточно обо мне знаешь, чтобы понимать, что тебе, наверное, стоит проявить ко мне немного уважения, блядь.

Я закашлялся и запнулся.

– П-п-прости. Я имею в виду, я имею в виду, я... я...

– О, заткнись, пожалуйста. Ты звучишь так жалко. Именно такие люди, как ты, Райан, заставляют меня задаваться вопросом, зачем я вообще суечусь. Понимаешь, о чем я? Я даю и даю, а какую благодарность получаю в ответ? "Ты что, демон?" Серьезно, ты не можешь придумать ничего лучше? Почему бы тебе не уйти, Райан? Ты начинаешь меня утомлять. Тебе не понравится, когда мне наскучит, поверь мне.

Я сглотнул. Дело шло совсем не так, как надо.

– Знаешь, твоей матери осталось недолго, Райан, – сказала эта тварь. – Вот, я тебе покажу.

Я до сих пор не могу оправиться от того, что произошло дальше.

Спальня Мэдди растаяла, как мороженое под горячим феном. Я оказался в небольшой, темной, убогой комнате, обставленной кроватью, круглым столом и стулом у окна, с маленьким телевизором на столе и уродливой лампой, висящей над ним. В комнате пахло сигаретами и потом. Стены были пожелтевшими от табачного дыма, шторы – тускло-бежевого цвета. Коричневый ковер выглядел потрепанным и местами дырявым. Небольшая лампа на тумбочке рядом с кроватью давала тусклый желтый свет, но его было мало.

Постельное белье было скомкано у изножья кровати, а Филлис лежала на ней на спине в лифчике и трусиках. Она выглядела как труп, все кости просвечивали под тонким слоем бледной, покрытой синяками кожи. Она лежала неподвижно с широко открытым ртом и закрытыми глазами.

На тумбочке рядом с кроватью, возле маленькой лампы, я увидел ложку, зажигалку "Zippo" и шприц.

Я стоял там, казалось, очень долго, и думал, не умерла ли она уже. Но я видел, что она дышит, хотя и едва. Потом ее тело дернулось один раз, другой. Ее вырвало, и часть рвоты выплеснулась изо рта, стекла по углам и потекла по щекам. Но большая часть осталась во рту. Потом Филлис издала булькающий звук и еще несколько раз дернулась. Затем перестала дышать.

Я снова оказался в спальне Мэдди, и она улыбнулась мне.

– Печально, не правда ли? – сказала тварь. – Врачи называют это аспирацией. И это произойдет скоро. Но тебе же все равно, не так ли?

Я понял, что по моему лицу текут слезы. Горло стало горячим, и из глубины груди поднялся рыдающий вздох.

– Зачем ты мне это показала? – спросил я.

– А почему бы и нет? Что тебе показать дальше? Я знаю – как насчет твоей собственной смерти, Райан? Я покажу тебе, как ты умрешь, как тебе такая идея?

Я не смог выбраться из комнаты достаточно быстро. Я споткнулся и упал, поднимаясь по лестнице из подвала. Я поднялся наверх в туалет, а затем сюда, в свою спальню.

Я не могу перестать дрожать.

Внезапно я почувствовал, что хочу увидеть Филлис. Хочу увидеть свою маму. Еще один раз, прежде чем она задохнется собственной рвотой в той ужасной маленькой комнате мотеля. Раньше я никогда ничего к ней не испытывал – по крайней мере, ничего хорошего. Но сейчас мне стало так жаль ее, что аж больно. Больно в самом низу живота.

Я знаю, что не смогу заснуть. Сейчас полвторого ночи, но я собираюсь выбраться из дома и пойти к мистеру Грейнджеру. Я не хочу быть сейчас один, мне нужно с кем-нибудь поговорить.

И я не хочу находиться в одном доме с этой тварью.

7.

Эллиот только улегся спать, как зазвонил дверной звонок. Он встал в футболке и боксерских шортах, надел халат и, толкая ходунки по коридору, направился в гостиную, к входной двери. Затем впустил Райана.

Мальчик выглядел испуганным. Его глаза были широко раскрыты, он был бледен, рот открыт. Сначала ему было трудно связать слова в предложение. Эллиот поставил чайник на плиту, чтобы заварить чай, и попытался успокоить Райана.

Райан ходил по гостиной. Когда он наконец начал говорить внятно, то рассказал Эллиотту о том, что только что произошло в спальне в подвале, рассказал ему о том, как он видел смерть своей матери.

– Эта штука собиралась показать мне, как я умру, – произнес он. – Поэтому я свалил оттуда. – Он достал диктофон из кармана рубашки и протянул его Эллиотту. – Вот. Оно снова что-то сказало по-французски.

Эллиотт прослушал запись.

Услышав снова глубокий пропитой голос, он почувствовал озноб. Дойдя до фразы на французском, Грейнджер остановил запись, немного перемотал ее назад, затем взял трубку с тумбочки рядом с креслом и позвонил Фрэнсису Фейгану.

– Кто это?

– Привет, Фрэнсис. Надеюсь, я тебя не разбудил.

– Нет, я не сплю. Похоже, на этот раз связь лучше.

– Послушай.

Он поднес диктофон к трубке и включил запись:

– Comment vous m’aiment casser l’autre hanche, abruti?

Грейнджер выключил диктофон.

Фрэнсис рассмеялся.

– Ты когда-нибудь объяснишь мне все это?

– Позже, Фрэнсис. А как это переводится?

– "Хочешь, чтобы я сломала тебе и другое бедро, идиот?". Вот так это переводится.

Эллиотт уронил диктофон на колени. У него внезапно пересохло во рту, а сердце забилось чаще.

– Спасибо, Фрэнсис, – пробормотал он. – Мне нужно идти.

– Эй, а что вообще происходит?

– Потом. Я тебе потом расскажу. Пока. – Он нажал кнопку "Выключить" и положил трубку на базу.

– Что это значило? – спросил Райан, наконец сев на диван.

Эллиот рассказал ему.

Они сидели в тишине некоторое время, погруженные в свои мысли.

Эллиот был напуган.

– Ты рассказывал ей... об этом... обо мне? – спросил Эллиот.

– Нет. Я даже не упоминал о вас.

"Но оно знает о моем бедре", – подумал Эллиот. – "И оно знало о плохом соединении, когда я вчера разговаривал с Фрэнсисом, еще до того, как это произошло".

Грейнджер наклонился вперед, положив локти на бедра, и закрыл лицо руками. Он вздрогнул, когда зашипел чайник. Затем затолкнул ходунки в кухню, положил пакетики чая в две кружки и налил воду. После чего попросил Райана отнести кружки в гостиную. Они ничего не говорили, просто сидели и ждали, пока заваривался чай.

Эллиот снова включил запись. Его сердце екнуло, когда он услышал, как Мэдди произнесла: "Помоги мне, Райан. Пожалуйста, помоги мне". Ее голос звучал так грустно и безнадежно.

– А что, если это серьезно? – прошептал Райан хриплым голосом.

– Что именно?

– Оно заявило, что теперь, когда рассказало мне, ему придется убить меня.

– Оно могло убить тебя прямо здесь и сейчас, если бы захотело. Я уверен, что, если бы оно хотело твоей смерти, ты бы уже был мертв.

Однако Эллиот не был уверен в своих словах. Он знал, что не способен предсказать, что это существо сделает, а что нет. Грейнджер никогда не писал художественных произведений об одержимости, поэтому никогда не исследовал данную тему. Все, что он знал, он почерпнул из прочитанных книг и увиденных фильмов, и понимал, насколько это может оказаться ненадежным.

– Завтра поговорим с Мари, – сказал Эллиот. – Может быть, удастся убедить ее обратиться к священнику.

– Вы думаете, ей нужен экзорцизм? – спросил Райан.

– А ты как считаешь, Райан?

После долгой паузы Райан кивнул.

– Да. Вы правы. – Он подумал и спросил, – А что с ней?

– С Мэдди?

– Да. Вы слышали ее. Она попросила меня помочь ей. Она заперта там, где-то с этой штукой.

Эллиотт глубоко вздохнул.

– Иди, выпей чаю, Райан, успокойся. Когда почувствуешь себя лучше, ступай домой и ложись спать. Утром мы поговорим с Мари. Если есть какой-то способ помочь Мэдди, мы это сделаем.

– Я не знаю, смогу ли я спать там, – произнес Райан.

– Как я уже сказал, если бы это могло тебя убить, то, скорее всего, уже убило бы.

Но Эллиотт не знал, правда ли это. Он даже не находился в одном доме с этой штукой, а уже чувствовал себя в опасности.

У него складывалось нервное ощущение, что оно каким-то образом следит за каждым его движением.

8.

На следующее утро Эллиот проснулся от звука дверного звонка. Было всего несколько минут девятого. Он встал, надел халат, вытолкнул ходунки в гостиную и впустил Райана.

– Я ушел сразу после завтрака, – сказал тот. – Пока они не успели поручить мне какие-нибудь дела. Мы сейчас позвоним Мари?

– Подожди, – вымолвил Эллиот, еле приоткрыв глаза. – Сначала я должен выпить кофе. Потом позвоним Мари.

Эллиотт сварил кофе, и они сели за кухонный стол, молча попивая его. Он задался вопросом, думает ли Райан об той твари.

"Конечно, думает", – решил Эллиотт. – "Это все, о чем он может думать, так же, как и я".

Райан оставался у него до трех часов ночи. Они смотрели старые комедийные сериалы на канале "Nick at Nite", попивая чай. Они мало разговаривали, хотя между ними висело множество невысказанного – невысказанного, касающегося девочки из подвала.

Выпив пару чашек кофе, Эллиотт потер глаза ладонями и сказал:

– Ладно. Я ей позвоню.

Он позвонил Мари и попросил ее прийти и помочь ему с чем-то. Через пять минут та была у двери с тарелкой печенья с хурмой для него. Увидев Райана, она слегка растерялась.

– Не ожидала увидеть тебя здесь, Райан, – произнесла она. – Я даже не знала, что ты уже вышел из дома.

– Райан и я хотели бы поговорить с вами, Мари, – сказал Эллиотт.

– О чем? – спросила она.

– Почему бы вам не присесть? – предложил он, провожая ее к кухонному столу. – Хотите чашку кофе?

Она слегка нахмурилась, но улыбка не исчезла с ее лица.

– Что-то не так, мистер Грейнджер?

– Пожалуйста, зовите меня Эллиот, Мари. Присядьте. Пожалуйста.

Он налил ей чашку кофе, затем подлил еще себе и Райану. Грейнджер сел первым, а Мари последовала за ним. Она положила печенье на стол. Райан взял микрокассетный диктофон с тумбочки рядом с креслом и принес его к столу. Он разместился напротив Эллиотта.

– Мари, я хотел бы поговорить с вами о Мэдди, – сказал Эллиотт.

Улыбка Мари исчезла, она напряглась и приложила руку ко рту.

– О, я не могу говорить о Мэдди, – резко ответила она.

Почему вы не можете говорить о ней, Мари? – спросил Эллиотт.

– Ну, потому что есть вопросы конфиденциальности... Мне не разрешают просто... Я не могу...

– Кто были те люди, которые приходили вчера в дом? – поинтересовался Эллиот. – Я знаю, что они приходили к Мэдди. Кто они были?

Мари посмотрела на Райана, затем повернулась к Эллиотту. Ее улыбка исчезла, лицо стало серьезным.

– Что здесь происходит, мистер Грейнджер?

– Все, что я хочу, Мари, – это чтобы вы выслушали Райана и меня на несколько минут, хорошо? – сказал Эллиотт.

– О чем? Что здесь происходит? – Она была расстроена и немного рассержена.

– Райан в последнее время разговаривал с Мэдди, Мари, и он записывал свои разговоры с ней. Я не думаю, что вы знаете, что находится у вас в подвале, и я считаю, что вам следует это знать. Вы знаете, что не так с Мэдди, Мари?

– У нее расстройство множественной личности, – ответила Мари. – Она очень нестабильная девочка. Но в целом она хорошо себя ведет. – Когда она это сказала, уголки рта Мари опустились, ее глаза зажмурились, и она стала выглядеть так, будто собиралась расплакаться.

– Вы действительно в это верите? – спросил Эллиот.

– Мне так сказали.

– Те люди в костюмах?

Она кивнула.

– Послушайте эту запись. Она содержит два отдельных разговора Райана с Мэдди.

Эллиот кивнул Райану, и тот включил диктофон.

Пока Мари слушала, ее глаза наполняли слезы. Эллиотт жестом показал Райану, чтобы тот принес ей бумажное полотенце из рулона, висевшего над стойкой, и тот так и сделал. Она тихо плакала, вытирая глаза. Не дослушав до конца запись, она сказала:

– Ладно, ладно, я услышала достаточно. Чего ты хотел достичь, Райан?

Эллиотт протянул руку и остановил диктофон.

– Сначала я просто хотел с ней познакомиться, поговорить. Я подумал, что ей, наверное, одиноко там, в подвале, и ведь нет никакого правила, запрещающего нам разговаривать с Мэдди. Поэтому я спустился и увидел ее. И она заговорила со мной тем голосом. Она говорила по-французски. И если вы хотите знать правду, Мари, она меня до смерти напугала, потому что знала обо мне то, чего никто не мог знать – что я хочу стать писателем. Никто об этом не знал.

– Ну, я могла догадаться, – произнесла Мари. – Не раз я заставала тебя за письменным столом на кухне посреди ночи.

– Да, но ты рассказывала об этом Мэдди?

Лицо женщины снова сморщилось, и по нему скатилось еще несколько слезинок. Она прикусила губы зубами и прижала к рту скомканную бумажную салфетку.

– Мари, что вы знаете о Мэдди? – спросил Эллиот.

– Только то, что я вам сказала. У нее множественное расстройство личности. Мне велели держать ее подальше от остальных жильцов дома, не выпускать из комнаты, кроме как на ежедневную прогулку. Они... Я не должна вам этого рассказывать.

– Почему?

– Потому что они... они велели мне никому не рассказывать.

– Мари, а вам не кажется подозрительным, что люди в правительственных машинах и черных костюмах просят вас никому не рассказывать о девочке, которая находится на вашем попечении?

Она сделала несколько глубоких вдохов, а затем отпила кофе.

– В доме были только испарительные охладители, а лето здесь очень жаркое. Они установили для нас центральную систему кондиционирования и отопления. Они перекрасили дом. Они построили бассейн. Они сказали, что хотят сделать дом лучшим местом для жизни детей, о которых мы заботимся. Все, о чем они просили – это чтобы мы держали Мэдди в секрете. Они не хотели, чтобы она общалась с другими.

– Почему вы нам об этом не рассказали? – спросил Райан. – Если бы я знал, что не должен разговаривать с Мэдди, я бы, наверное, не стал этого делать.

Мари пожала плечами.

– Я подумала, что будет лучше, если я просто ничего не скажу об этом. Я боялась, что если я введу правило, то вы, дети, будете постоянно его нарушать, просто ради любопытства. Я большую часть своей жизни заботилась о приемных детях, я знаю, какие они. Поэтому я ничего не сказала, а другие дети просто игнорировали ее. Иногда я прошу одну из девочек помочь мне одеть Мэдди, потому что она такая большая и неповоротливая, но они никогда по-настоящему не общаются с ней. Так что мой план работал. По крайней мере, он работал до сих пор. – Она повернулась к Райану.

Эллиотт поинтересовался

– Мари, разве вы не замечали, что с Мэдди что-то не так?

– Конечно, замечала, – ответила она и снова заплакала. Затем еще раз вытерла глаза. – То, что она говорит... и этот голос... но у меня не было причин не верить им. Мне сказали, что она будет вести себя странно. Даже пугающе. Они говорили, что иногда она может говорить как другой человек. И это так. Тот голос, которым она иногда говорит... он пугающий.

Райан спросил:

– Оно когда-нибудь говорило вам что-нибудь... личное? Что-нибудь, о чем никто другой не знает?

– Оно? Ты имеешь в виду Мэдди?

– Нет, я имею в виду то, что говорит через Мэдди, – ответил Райан.

Мари замерла, уставившись на Райана. Ее рука, сжимая скомканную бумажную салфетку, зависла на полпути между столом и лицом. Глаза были слегка расширенными, губы приоткрытыми, и она выглядела так, как будто ее только что ударили по лицу. Внезапно она встала.

– Я не могу больше об этом говорить, – сказала она.

– Мари, я думаю, вы должны, – произнес Эллиот. Он потянулся и взял ее за руку. – Я ни в чем вас не обвиняю, Мари, так что, пожалуйста, не вставайте в оборону. Вам доверили заботу об этой девочке, и вы заботились о ней. Вы хорошо о ней заботились, я уверен. Но нам нужно обсудить то, что говорит через нее. Мне трудно поверить, что вы не знаете об этом, что у вас не было с этим какого-то личного опыта.

Мари медленно опустилась обратно в кресло. Она взяла руку Эллиота и положила ее на стол.

– Мою мать убили, – сказала она. – Она жила в районе Бэй Эреа, в Редвуд-Сити. Переехала туда, чтобы жить со своей сестрой, которая была больна и нуждалась в помощи. Однажды ночью, когда она собиралась ложиться спать, в дом ворвался мужчина. Моя тетя уже спала, но мама еще не ложилась, и этот человек ворвался в дом и зарезал ее. Он являлся серийным убийцей. До нее он убил еще трех человек, а после нее – еще двоих. Он врывался в дома ночью и просто убивал людей. Закалывал их насмерть. Обычно он заставал их во сне. Тетю Фиону он оставил в покое, но мою мать он изнасиловал и убил. Вот что еще он делал с людьми в домах, в которые врывался ночью – он насиловал женщин, а иногда и маленьких девочек.

Эллиотт кивнул.

– Я помню это по новостям. Это случилось в начале восьмидесятых.

– Существовала одна деталь, которую полиция никогда не раскрывала СМИ, – сказала Мари. – Убийца всегда вырезал крест на животе жертв. Они не разглашали эту подробность, чтобы отличить психов, которые признаются во всем подряд, от настоящего убийцы, если тот решит сознаться. Это была единственная деталь, о которой мог знать только убийца. Но он так и не сознался. И его так и не нашли. Убийства прекратились. Некоторые думают, что он переехал, другие – что он умер, а третьи – что он просто перестал убивать и вернулся к своей, вероятно, совершенно нормальной жизни.

Эллиотт довольно хорошо представлял, к чему ведет рассказ Мари, и ему это не нравилось.

– Но Мэдди знала, – прошептала она. – Однажды я гуляла с ней по заднему двору, и она повернулась ко мне и сказала: "Человек, который убил твою мать, мертв". Она произнесла это своим ужасным, глубоким, грубым голосом. "Его сбила машина, когда он переходил улицу", – добавила она. – "Вот почему убийства прекратились, и его так и не нашли", – сказала она. Затем она остановилась, повернулась ко мне и улыбнулась, а я улыбнулась в ответ, потому что это была такая широкая улыбка, что я подумала, Мэдди собирается сказать что-то приятное, или засмеется, или что-то в этом роде. Вместо этого она произнесла тем голосом: "Твоя мать страдала, ты знаешь. Она была еще жива, когда он вырезал ей крест на животе. Он сделал это, потому что его испортили религиозные фанатики-родители, понимаешь. Они сделали его таким. Они сделали его таким во имя Бога. Почему, по-твоему, твой Бог позволяет происходить таким вещам, Мари? И во имя Его? Почему, по-твоему, это так?" И я, клянусь, я так хотела ударить эту девчонку по лицу. Я так сильно хотела это сделать, что уже чувствовала жжение на ладони. Но я никогда не поднимала руку на детей, за которыми ухаживаю, и не собиралась начинать с умственно отсталой девочки, такой как Мэдди. Проблема была в том, что я почему-то ей поверила. Когда она говорила таким голосом, я знала, что то, что она говорит, правда, и я в это поверила. Но я взяла ее за руку и продолжала идти, просто не отвечая. Она продолжала пытаться заставить меня ответить, но я не стала этого делать. Просто не стала. И до сих пор не стану. Я просто не слушаю ее. Я отключаюсь. В любом случае, мне не нужно с ней много общаться, поэтому я просто терплю и стараюсь думать о других вещах.

Мари задрожала от рыданий, и Райан принес ей еще одну бумажную салфетку. Она уткнулась в нее лицом и заплакала.

Эллиотт протянул руку, положил ее ей на плечо и слегка сжал.

– Простите, что расстроил вас, Мари, но я не думаю, что игнорировать это – хорошая идея. Вы думали о бедной Мэдди?

– А что с Мэдди? – спросила она. – Я очень хорошо забочусь об этой девочке.

– Я уверен, что так и есть, Мари, но подумайте об этом. Вы только что сказали, что вам не нужно много общаться с ней – вы не любите быть рядом с ней, и я вас не виню. Но причина, по которой вы не любите находиться рядом с ней, не имеет ничего общего с самой девочкой. Дело в том, что говорит через нее. Мэдди – девятилетняя девочка, которая нуждается в заботе и любви. То, что внутри нее...

– Я же сказала, у нее множественная личность...

– Как вы объясните тот факт, что оно знало о кресте в тех убийствах? – спросил Эллиотт. – Это не множественная личность, Мари, это что-то сверхъестественное.

Эллиот поведал ей о записанном комментарии существа о плохом соединении на линии, когда он звонил Фрэнсису, и о его замечании о переломе другого бедра.

– Вы рассказывали Мэдди о моем бедре, Мари?

– Конечно, нет.

– Тогда откуда она об этом узнала? Мари, вы религиозная женщина, не так ли?

– Я хожу в церковь. Моя вера очень важна для меня. Она помогла мне пережить довольно тяжелые времена.

– Я был воспитан в христианской вере, – сказал Эллиотт. – Я давно не посещаю церковь, но это не то, во что можно просто перестать верить. И если вы хотите знать правду, то в последние пару дней я чувствую, что часть этой веры возвращается ко мне. – Он взглянул на микрокассетный диктофон, лежащий на столе. – Что бы это ни было, что знало об убийце вашей матери и о моем бедре, это пугает меня до смерти, Мари. И оно использует Мэдди. Похоже, бедная девочка находится в плену у этой твари.

– Вы слышали, как она просила меня о помощи, – добавил Райан. Он нахмурился, вспомнив об этом, а затем посмотрел на Мари. – Она звучала так грустно и испуганно. Я не думаю, что Мэдди понимает, что с ней происходит. Кто знает, что эта тварь с ней делает.

Мари допила кофе и встала. Она отнесла чашку к раковине, вымыла ее и поставила на стол.

– Что вы от меня хотите? – спросила она.

– Мы должны что-то сделать, чтобы помочь этой девочке, – сказал Эллиот. – Какая позиция вашей церкви по поводу экзорцизма, Мари?

Мари повернулась, ее рот открылся и закрылся, как рот отчаявшейся рыбы, выброшенной на берег. Наконец она вымолвила:

– О чем вы говорите?

Эллиот ответил:

– Я подумал, что вы могли бы попросить вашего священника прийти к ней. Может быть, есть какая-то церемония...

– Хэнк никогда этого не допустит, – отрезала она.

– Как он может этого не допустить, Мари? – спросил Эллиотт.

– Вы не общались с теми людьми. – Она несколько секунд ходила по кухне, затем снова села за стол и наклонилась к Эллиотту. – Знаете, как бывает, когда ты идешь к стоматологу: сначала он милый и приятный, спрашивает, как у тебя дела, и все такое, а потом, бац, он становится деловым, и для него ты просто рот. Ну, это забавно, но эти люди напоминают мне стоматологов. Они приходят, ведут себя мило и любезно, а потом, бац, переключаются на деловой тон, и я чувствую, что для них я всего лишь рот, человек, с которым они должны общаться и быть вежливыми. Все, что их интересует – это Мэдди. Они сказали мне, что она участвует в каком-то исследовании, что они дают ей новое лекарство. Я должна давать ей таблетки два раза в день и следить, чтобы она их проглатывала. Они проводят с ней часы. Однажды они пришли рано утром и остались до поздней ночи, и установили оборудование для спутниковой связи в спальне Мэдди. Я не знаю, для чего оно было, потому что они не позволили нам остаться, чтобы выяснить это. Нам пришлось вернуться наверх и не пускать никого в подвал. Это не те люди, которым можно отказать. Это те люди, чьи приказы ты склонен выполнять, и у меня будут большие неприятности, если они узнают о вас двоих.

Эллиотт покачал головой.

– Мари, не беспокойтесь об этом. Райан и я сохраним все в секрете, верно, Райан? – Он повернулся к мальчику, который кивнул. – Это только между нами тремя, Мари. Я поднимаю эту тему, потому что не уверен, что ты полностью понимаешь, что находится у тебя в подвале.

Она нахмурилась. Такое выражение лица редко можно было увидеть у Мари, и оно делало ее совсем не похожей на саму себя.

– Вы не уверены, что я..., я не понимаю.

– Это то, что меня беспокоит. Мари, вы, кажется, цепляетесь за мысль, что Мэдди просто страдает расстройством множественной личности, каким-то психическим заболеванием, тогда как для меня совершенно очевидно, что она одержима неким существом, неким духом. Райан и я пришли к выводу, что это не доброжелательное и не нравственное существо, и, честно говоря, оно нас очень пугает. Вы понимаете, о чем я говорю? Эти люди лгали вам.

Мари положила толстый локоть на стол и медленно провела рукой по лицу.

– Оно всегда пытается заставить меня усомниться в своей вере, – произнесла она после долгого молчания. – Обычно я напеваю себе под нос, когда оно начинает со мной разговаривать. Когда это только Мэдди, все в порядке. Она может быть такой милой девочкой, знаете, она очень добродушная. Когда это она. Но это не всегда она. В такие дни я много напеваю и стараюсь не слышать всех тех ужасных вещей, которые оно говорит о Боге и Иисусе. Это ужасные вещи, но позже они не дают мне покоя, те вещи, которые оно говорит. Мне приходится много молиться, чтобы выкинуть это из головы, но это становится все труднее. Я могу напевать только до определенного предела. Некоторые из этих вещей... проникают в мою голову. Я ненавижу его за это, за то, что оно так со мной поступает, за то, что заставляет меня сомневаться в своей вере, вере, которая не раз спасала мне жизнь. Я ненавижу его за это.

Эллиот нахмурился.

– Так вы все это время знали.

Она опустила голову на руку.

– Я подозревала. Но это не то подозрение, которым можно поделиться с кем-то. Люди решили бы, что я сумасшедшая, и я боюсь, что они могут быть правы. Но я скажу вам прямо сейчас, я не думаю, что для Хэнка все это имело бы какое-то значение. Даже если бы я смогла его убедить, я не думаю, что его бы это обеспокоило, пока продолжают происходить все эти хорошие вещи. Ему, наверное, было бы все равно, даже если бы Мэдди была одержима сатаной и призраком Элвиса, пока эти люди продолжают делать такие вещи, как покраска нашего дома, установка центрального кондиционера и отопления, строительство бассейна и установка большого телевизора со всей этой звуковой аппаратурой и всем остальным. Вот почему идея вызвать преподобного Томлина никогда не сработает. Какова была бы цель? Избавиться от всего, верно? Вы знаете, в какую беду мы бы попали, если бы избавились от этой твари, мистер Грейнджер? Как я уже упоминала, вы не представляете, какие эти люди. Они все деловые до глубины души, в них нет ничего другого.

Эллиот заметил изменение в чертах лица Мари – они все как будто немного сжались, словно под тяжестью какого-то огромного внутреннего груза.

Райан сказал:

– Но я не понимаю, как вы можете жить, зная, что эта штука находится под одной крышей с вами?

Остальная часть Мари, казалось, тоже немного сдалась, и ее охватили рыдания. Эллиотт понял, что уход за Мэдди сильно сказывался на Мари, и он подозревал, что она впервые выразила это.

Ее верхняя часть тела слегка покачивалась из стороны в сторону, пока она плакала.

– Это было ужасно. Хэнк не знает. Он никогда ее не видит. Он не имеет к ней никакого отношения. Хэнк не имеет представления, каково это.

– Может, пора показать ему, Мари, – произнес Эллиотт. – Может, пора показать Хэнку, с чем вы имеете дело.

– Я пыталась, я пыталась. Когда я вывожу Мэдди на прогулку, иногда Хэнк бывает во дворе, и я подвожу ее к нему. Тогда она ведет себя нормально. Она всегда говорит: ‘Привет, Хэнк’ и ‘Пока, Хэнк’. С ним она всегда ведет себя нормально.

Эллиотт почувствовал огромную волну симпатии к Мари. Ей и так хватало забот с шестью проблемными подростками, и совсем не нужно было, чтобы в ее доме появилось неземное существо, подрывающее ее веру. Он почувствовал, что Хэнк ей не особо помогает. Но она терпела и выполняла свою работу с большой заботой. Она не заслуживала такого в своей жизни.

– Мари, вы должны позвонить вашему священнику, – сказал Эллиотт. – Пусть он побудет с ней, посмотрим, что произойдет. Пусть помолится с ней.

Она промокнула глаза и щеки бумажным полотенцем, затем посмотрела на Эллиотта. Ее опухшее лицо было абсолютно бесстрастным.

– Вы думаете, это хорошая идея? – спросила она.

– Я думаю, вы обязаны это сделать ради Мэдди, – ответил Эллиотт. – Можете себе представить, как она себя чувствует? Она больше не контролирует себя. Кто знает, контролировала ли она себя когда-нибудь полностью. Разве вы ничего о ней не знаете, Мари?

Она как можно деликатнее высморкалась, а затем покачала головой.

– Только то, что мне сказали эти "стоматологи". Они сказали, что ее мать была наркоманкой, отец неизвестен, и что из-за ее расстройства множественной личности она участвовала в правительственном исследовании, связанном с некоторыми новыми лекарствами. Они приходят раз в месяц, чтобы побыть с ней наедине. У них всегда есть видеооборудование. Если бы они пришли, и этот... этот человек, это существо, что бы это ни было, если бы это исчезло... Я даже не хочу об этом думать.

– Откуда они узнают, что вы к этому причастны? – поинтересовался Райан.