Текст книги "Незадачливый убийца"

Автор книги: Рене Зюсан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 6 страниц)

Эту самую программу мы разрабатывали сегодня в конце дня у мэтра Даргоно. Нотариус живет на Антибском мысе на живописной вилле, окруженной садом. Во время беседы прохладительные напитки подавала нам его младшая дочь Софи.

Странная девушка. Добье всегда хранил молчание на ее счет, но мэтр Манигу как-то обронил при мне пару фраз о ней; во время его встречи с бабушкой имя Софи всплыло снова. Я представлял ее себе кокеткой, ветреницей, а грубо говоря, просто распутницей.

Увидел же я молодую грустного вида девушку, одетую в темное, довольно молчаливую. Известно, что смерть сестры ее потрясла, и пока она еще не совсем оправилась после этого несчастья. Я просто кожей чувствую, как она страдает. (Нередко девушки, которые во мнении многих легкомысленны, имеют благородное, щедрое сердце). Красивая, несмотря на бледное лицо, на котором словно еще не просохли слезы. Черные волосы, тщательно уложенные, редкостно серый цвет глаз подчеркнут нежной синевой век… впрочем, хватит. Подав напитки, она тотчас ушла.

Разговор наш вертелся, главным образом, вокруг Юбера Ромелли. Это муж двоюродной сестры мэтра Манигу, наш подозреваемый номер один. Номер два – Жорж-Антуан Дюбурдибель, в наблюдении за которым Лавалад будет упражнять свою великолепную проницательность.

Мэтр Даргоно, нотариус всего этого семейства, напомнил, как могут сложиться обстоятельства для Ромелли, чтобы он стал обладателем всего достояния Дюлошей. Если мэтр Манигу умирает, а за ним его бабушка (гипотеза в высшей степени несерьезпая, ибо старуха крепка, как гранит), наследство переходит к Жоржу-Антуану Дюбурдибелю, двоюродному брату. Если отправляется в лучший мир этот брат, то все наследует Клод Ромелли, урожденная Жом: она последняя оставшаяся в живых наследница по боковой линии родства.

Семья Жом и сама не обездолена: круглый капиталец, прочные доходы, заводы, денег в общем хватает, чтобы о них не думать, но, по-видимому, они бедноваты рядом с Дюлошами. Ах, эти богатые семейства! Впрочем, Жомы отмечены злым роком. Отец умер в сумасшедшем доме (в клинике нервнобольных, как это называют в высшем свете). Младший брат Клод покончил с собой при ужасных обстоятельствах. Совсем молодым у него обнаружили симптомы, внушающие беспокойство за его психику. Среди них наиболее тревожным был страх перед грузовиками (кажется, этот страх присущ иным шизофреникам). И без того легко возбудимый, жертва своей навязчивой идеи, мальчик был сильно потрясен смертью отца. Его страх выливался порой в яростную агрессивность; за ним надо было следить: дважды он пытался броситься под грузовик. Его держали на вилле, укрытой под сенью густых деревьев, вдали от дорог. Но однажды ему удалось обмануть бдительность надзиравших за ним людей. Несчастье случилось на дороге № 7, возле залива Жуан… Как рассказывают очевидцы, бедный мальчуган – ему было всего пятнадцать лет – внезапно бросился под мчавшийся на полном ходу грузовик. Смерть наступила мгновенно.

Клод была сломлена самоубийством брата, даже опасались за ее рассудок. В то время (это было пять-шесть лет назад) Юбер Ромелли уже настойчиво ухаживал за ней. Он принял большое участие в ее горе, морально поддержал ее, в чем Клод тогда так нуждалась. Через два года они поженились (Юбер закрыл глаза на ее тяжелую наследственность). Сейчас они живут в имении Жомов в Бьё. Ромелли порвал с прежними сомнительными знакомствами; теперь он руководит одним из их заводов и, говорят, умело.

Потом мы гуляли в саду и ушли с мэтром Манигу немного вперед. Он еще кое-что рассказывал о Ромелли. По слухам, тот был когда-то завсегдатаем кабаков, замешанным в разного рода скандалах (при том всегда без копейки денег). В свое время его интерес к Клод Жом объясняли любой иной причиной, только не любовью. В общем это идеальный тип подозреваемого. Ко всему, он красивый парень и, что называется, хват.

Я позволил себе заметить, что именно это, может быть, покорило Клод. Любопытной была реакция мэтра Манигу. С плохо скрываемой горячностью он сказал, что молодая девушка потеряла почти разом мать и отца, что она осталась совсем одна, покинутая всеми знакомыми, жертва того молчаливого остракизма, которому подвергаются семьи, где умственное здоровье оставляет желать лучшего. Клод, впрочем, и не намеревалась выйти замуж, собираясь посвятить себя излечению младшего брата. И вот трагедия, забравшая у нее последние силы. Юбер, ласковый, преданный, всегда рядом – и только он один. Ничего удивительного, что Клод в конце концов стала его женой.

Мало-помалу тон мэтра Манигу изменился. Он начал говорить о Клод, я бы сказал, не без нежности. Она была подругой его отрочества, маленькая светловолосая девушка, которой он назначал свидания, таясь от враждебной ему семьи. О, эти свежие целомудренные тайны ранней юности! Мэтр Манигу вспомнил благоухающие сады давних встреч; против их трепетного очарования бессилен разрушающий скептицизм взрослых лет. Детская любовь подобна хорошему вину: она стареет без горечи, часто с годами нежность лишь усиливается. К концу разговора я прямо-таки впал в меланхолию: в программе детских приютов райские кущи не предусматривались…

Поздно вечером, уже уходя, я оглянулся около решетчатой ограды и увидел тонкое нежное лицо за окном первого этажа: Софи смотрела нам вслед.

23 марта, понедельник, полдень.

Я подошел ко времени выноса тела бедняги Добье, но стоял в отдалении на противоположном тротуаре, чтобы не привлекать внимания. Здесь были его родители, близкие, много друзей. Среди них мэтр Манигу, старик Даргоно, а недалеко от него, затерявшись в траурном кортеже, стояла Софи в строгого покроя черном костюме.

23 марта, понедельник, вечер.

Вторую половину дня я провел в зале каратэ. Мне кажется, Дарвин досконально знает свое ремесло. Он даже ездил в Японию, чтобы усовершенствоваться в нем. При великолепной мускулатуре его движения исполнены кошачьей гибкости, несколько даже пугающей. Впрочем, он славный малый, веселый, без притворства и, я думаю, много воспитанней и умней, чем хотел бы казаться.

Однако мне не нравится в нем некоторая вульгарность, так же как и легкость, с какой он передает слухи, неизвестно еще вполне ли достоверные. Он, в частности, поделился со мной, что говорят – вернее, говорили – о Софи Даргоно местные прожигатели жизни: «Когда она объявляет тебе, что у нее не в порядке чулок и ей надо отойти в укромное место поправить его, самое время последовать за ней туда же».

Я ему сдержанно заметил, что такого рода детали мне ни к чему. Он, казалось, удивился, но продолжать не стал. Часам к шести мы поехали в предместье Ниццы, чтобы увидеть Ромелли, тот руководит здесь одним из предприятий Жомов на Калифорнийском проспекте. Юбер появился поздно, сел в машину и направился по дороге в Бьё, где он живет.

Времени рассмотреть Ромелли у меня было немного, но уверен, что не забуду его облика, столь он характерен: среднего роста, худощав, с лицом уставшего кондотьера,[9]9
  Кондотьеры – предводители наемных военных отрядов в Италии XIV–XVI вв., находившихся на службе у государей и римских пап.


[Закрыть] очень смуглым под густой шапкой почти белых волос (а ему нет еще 40). Мне кажется, он мог бы быть незаурядным обольстителем, но, говорят, он совсем не ловелас (что ж, пока один грех с его души снимем…).

24 марта, вторник, вечер.

Любопытный был сегодня эпизод! Я проводил мэтра Манигу в аэропорт. До отлета еще оставалось время, и мы решили пропустить в баре по стаканчику. Вот тут-то и произошла непредвиденная встреча. Патрон внезапно остановился как вкопанный и слегка побледнел; я увидел, что взгляд его устремлен на женщину, одиноко сидевшую поодаль. Она тоже его заметила и поднялась. Они устремились друг другу навстречу и обменялись рукопожатием. Я бы не сказал, что оно было совсем коротким… Потом мэтр Манигу обернулся ко мне, и я, повинуясь его молчаливому приглашению, приблизился. Он познакомил нас. Как я и понял сразу, это была мадам Клод Ромелли. Она ждала здесь прилета подруги.

Мы сели за столик, разговорились. Точнее, говорили они. Ну прежде всего об этих таинственных покушениях, о которых мэтр Манигу сказал – и с жаром, – что понятия не имеет, о ком думать и каковы могут быть мотивы. Беседа незаметно перешла к их общему прошлому…

Мадам Ромелли, высокая изящная женщина лет тридцати пяти, со сдержанными аристократическими манерами. Волосы стянуты назад почти как у Софи Даргоно, их довольно своеобразный золотистый цвет переходил в серый, быть может, из-за пробивающейся седины. Лицо удивительно гладкое, черные глаза удлинены к вискам, что создавало впечатление хрупкости. Нос прямой, классической формы. Уголки губ, кажется, трепещут от затаенной нежности.

Я мог так хорошо ее рассмотреть, потому что словно перестал для них существовать. Тягостная это вещь – быть третьим на встрече двоих, связанных драгоценными воспоминаниями их лучшей поры.

Напоследок, хоть мэтр Манигу об этом ее не спросил, Клод сказала, что сейчас она вполне счастлива. Она также добавила, без видимой связи с предыдущим, что всем обязана Юберу, его поддержке во время трагедии с братом. Мэтр Манигу молчал. Может быть, ему чудились в этих малозначащих словах немые упреки, и не шептала ли ему совесть о его отступничестве в дни ее беды?

У меня сложилось впечатление, что Клод защищалась, защищала свою прошлую любовь, свое нынешнее счастье, выбор, который она должна была сделать; человек гордый, она опасалась, что этот выбор припишут мужскому обаянию Юбера или собственной ее усталости, или, того хуже, некоторым психологическим особенностям, связанным со злосчастной наследственностью.

Первое волнение улеглось, радость от встречи выплеснулась, воцарилась некоторая неловкость. Оба услышали о посадке в самолет не без облегчения (хотя во взгляде и была грусть). Они сказали друг другу несколько слое, которые говорят в таких случаях. Расходясь, они ни разу не обернулись. Я проводил мэтра Манигу до выхода на летное поле. И только тут он прервал молчание, сказав мне, чтобы я действовал осторожно.

26 марта, четверг.

Из письма Мари-Элен Лавалад (Париж) Элеоноре Дюге (Анжер).

Многие сыщики мне позавидовали бы, Онор, настолько мое любительское расследование имеет одни лишь приятные стороны. Никаких проблем. Мало того, что Сюзанна с радостью приняла мое предложение увидеться, но и мэтр Манигу, вернувшийся из Ниццы (к слову, довольно печальный), нашел для меня повод войти в прямой контакт с Жоржем-Антуаном. Среди дел в его агентстве по продаже недвижимости есть одно, связанное с запутанным судебным процессом; мой патрон выступает в нем в своей роли адвоката. Он меня направил почти официально, как сотрудницу, а не секретаршу к Дюбурдибелю, чтобы изучить возможности кончить дело миром.

Однако по порядку. Из Ниццы почти никаких новостей. Оставшись один, Дюран старается с помощью тамошних друзей мэтра Манигу лишить ореола святости нынешний образ господина Юбера Ромелли.

Здесь в Париже полиция не дремлет. Типы в штатском постоянно отираются у здания. Причем они меняются так часто, что преступник вряд ли заметит их. Думаю, что какой-нибудь ангел-хранитель не спускает глаз с дома патрона в Везине. И почти наверняка его опекали и в Ницце.

По поводу смерти Добье ведется следствие. Я имела честь давать показания инспектору Жаку Пюпенье. Он мнит себя, с подчеркнуто английской элегантностью, столь же остроумным, сколь и неотразимым. По-моему, это у него больше от молодости, чем от глупости. Видела я мельком и комиссара Сюркена, великого мастера полицейского сыска с набережной Орфевр. Он напоминает Жана Габена, только некрасиво постаревшего. Но вернемся к следствию моему собственному. Я уже была у Сюзанны вчера и сегодня. Квартира ее на шестнадцатом этаже, мебель – с семнадцатого, а манеры – с девятнадцатого… За чаем мы поговорили самую малость обо мне и много о ней.

Странная, как и все люди, пытающиеся выдать себя не за то, что они есть на самом деле. И как же мало они в этом преуспевают! Сюзанна не изменилась: по-прежнему она держит нос по ветру новейших веяний (но при этом, не дай бог, растрепать прическу). Она специально для меня прошлась по тому, что в простоте своей называет «маршрутом духовных исканий». Итак: экзистенциализм, газета «Монд», проблемы третьего мира, авангардистские фильмы, события в Конго – это на первое, положение пеонов в Южной Америке – на второе и, на десерт, что-то о духе Бандунга.

Все принимающая близко к сердцу, она с восхищением следила за приключениями Че Гевары, до того даже, что и сейчас еще покупает книги на сей предмет. Последняя из них ее сильно разочаровала. Сюзанна, которая слаба в английском, заметила, что там Че пишется через С; она отнесла это на счет особенностей южноамериканской орфографии.

За исключением подобных мелочей, Сюзанна счастлива. Она из тех женщин, кто и на плахе твердили бы свое, из-за глупой гордости не желая признать, что и они могут ошибаться. Я ловко повернула разговор на Жоржа-Антуана. Ну, конечно же, он лучший из мужей, верный (это вытекает из первого, не так ли?), немного иной раз грубоват, не без того, и, пожалуй, не хватает подлинной аристократичности, а ведь богатства нескольких поколений должны бы ее взрастить, иначе для чего же деньги?

Я, кажется, поняла, с ее слов, что «лучший из…» обнаружил раз в жизни наличие истинного вкуса, а именно в тот день, когда женился на Сюзанне. Но она не устает, как некий скульптор, лепить его духовное «я», она прививает ему вкус к прекрасному, оттачивает его манеры, подвигает к занятиям благородными видами спорта. Жорж-Антуан занимается верховой ездой, а недавно приохотился к стрельбе из карабина. Успехи пока здесь не велики, но прогресс налицо.

Во время разговора я созерцала его фото в рамочке, стоящее на сундуке (оригинальное местечко, а?). У него красивые глаза, чуть навыкате. Вот шея, чересчур короткая, оставляет желать лучшего.

Я снова повторила Сюзанне, что у меня деловое поручение к ее мужу. Втайне я надеялась, что вызову у нее что-нибудь похожее на ревность, но, как говорится, осталась при своих. Она, видно, считает, что мне уже поздно обольщать кого-нибудь, либо полагает, что, кроме жены, для Жоржа-Антуана других женщин не существует. Тогда я притворно призналась, что робею при мысли о встрече с такого масштаба человеком. Она успокоила меня: Жорж-Антуан – добряк, каких мало. Ко всему, он большой труженик и остается порой довольно поздно на работе. Ниже я привожу диалог, глубина которого не может не восхитить.

Я – Ты, должно быть, скучаешь совсем одна?

Она – Такова уж моя судьба, дорогая Милен. Когда выходишь замуж за человека, призванного повелевать другими, надо быть готовой к жертвам.

Я – Правда, ты можешь ему звонить?

Она – Я это делаю редко: боюсь ему помешать. Ты знаешь, он так занят, так занят… Утром верховая езда или тир. Днем служба, вечером – совещания.

Я – Каждый вечер?

Она – Два раза в неделю плюс в воскресенье, во второй половине дня. Тут уж собираются все сотрудники, чтобы выработать план на неделю. Ведь сама понимаешь, в выходной день куда спокойнее: телефон молчит, посетителей нет.

Я – Припоминаю, что и в фильмах деловые люди не любят, когда жены беспокоят их на работе. Таков, видно, и твой муж?

Она – Если случается мне позвать Жоржа по срочному делу, трубку берет его секретарь и только потом соединяет с ним.

Я – Секретарь, а не секретарша?

Она – Именно так. Он предпочитает помощника мужчину. Ведь как у нас, женщин: домашние заботы, муж, дети, не говоря уже о хрупком здоровье… Не все ведь такие крепкие, как ты… и без семьи.

Я – Да, мне повезло. Это точно.

Она – К слову… никаких перспектив?

Я – Никаких.

Она – Занятно. В пансионе все считали, что ты первой выскочишь замуж. Ты была такой красивой, элегантной и, я бы сказала, утонченной…

Я – Спасибо. Не мной оказано, что молодость – это недостаток, который проходит с возрастом. Как давно это все было…

Она – Давно, давно… и вроде не очень. Знаешь, когда я вспоминаю себя в восемнадцать… Эти первые волнения, тайные свидания (боже! какие свидания и с кем?), мне кажется, что это было лишь вчера, что я та самая молодая девушка…

Я – Ну, вообще говоря, ты могла уже быть матерью как раз такой молодой девушки.

После этих слов в нашем разговоре повеяло холодком. Прежде чем удалиться, я вскользь но любопытствовал а, когда именно у Жоржа-Антуана проходят совещания, дабы, упаси бог, не обеспокоить его. Кроме воскресенья, во вторник и пятницу. В мэтра Манигу стреляли в пятницу, Добье убит во вторник… Тут есть над чем призадуматься, не так ли? Правда, история со взрывом произошла в четверг, но бомбу замедленного действия можно положить на протяжении всей второй половины дня, стоит только улучить минуту…

26 марта, четверг, вечер.

Из дневника Жюля Дюрана.

Я много думал, возвращаясь с аэродрома. Если существует убийца, желающий завладеть богатством Дюлошей, он должен после мэтра Манигу разделаться и с Матильдой. Правда, он может подождать, пока то же сделает время. Зато к Дюбердибелю, который, по слухам, пышет здоровьем, он должен принять более радикальные меры. Далее. Если виновен сам Жорж-Антуан, он должен отделаться от Ромелли. И быстро, потому что женатый года четыре красавчик Юбер не сказал еще последнего слова: у него вполне может быть ребенок.

Вывод: первый убитый из них обвинит другого уже одной только своей смертью. Пока будем считать виновным Ромелли, хотя бы потому, что я здесь из-за него. Приведем в порядок факты, которые я узнал.

1. Клод Жом не думала выходить замуж, ибо решила целиком посвятить себя лечению брата. На это ушли бы ее лучшие годы.

2. Ромелли хочет на ней жениться, чтобы, по слухам, обеспечить себе жизнь без забот о хлебе насущном. (Но разве это могло помешать ему влюбиться в нее по-настоящему?)

3. Людовик – единственное препятствие к этому.

Наступает роковой день, и он погибает… Отчаявшаяся Клод не видит более причин не ответить на сильное и постоянное чувство Юбера, который в несчастье был ей единственной поддержкой и утешением. Нельзя было пренебрегать и тем, что состояние Жомов попадало в надежные мужские руки. Все это так, но нет ли неизвестных нам деталей, касающихся смерти Людовика?

Я отправился к мэтру Даргоно за уточнениями на этот счет. К сожалению, нотариуса не было дома. Меня приняла Софи. Мы обменялись несколькими фразами, стоя друг против друга на крыльце. Она сказала, что отец сейчас в конторе и вернется, вероятно, нескоро. Я уже собирался уходить, как она окликнула меня:

– Мсье, подождите, мсье!

Ее голос был напряженным, казалось, сейчас он расколется со звоном, как молодой ледок на пруду. Я остановился.

– Вы ведь хорошо знали Патриса, правда? – с усилием произнесла она. Я кивнул. Она продолжала:

– Он был такой любезный и так любил мою сестру…

И прибавила, будто надо было развеять чьи-то сомнения:

– Он любил ее по-настоящему.

Я был не в состоянии произнести и слова. Зачем она мне все это рассказывает? Я вспомнил внезапно слова Дарвина «когда она объявляет тебе, что у нее не в порядке чулок…». Но сейчас-то у нее чулок в порядке… Стоя в отупении, я чувствовал, как у меня заколотилось сердце. Я ругал себя за свои нелепые мысли, я хотел их подавить, чтобы не сметь думать о том, о чем я думал.

Мы оставались неподвижны с минуту, но мне она показалась часом. Я видел, как ее серые глаза будто начали увлажняться, потом она прошептала почти с детским простодушием:

– Извините, что задержала вас. До свидания, мсье.

Я откланялся. Обернувшись уже на ступеньках крыльца, я довольно глупо изрек:

– Я очень ценил Добье, он был отличным товарищем…

После моих слов она неопределенно качнула головой. Что бы это значило?

27 марта, пятница, 14 часов.

Сегодня утром мэтр Даргоно меня сразу же принял. Выслушав мою сбивчивую речь, он улыбнулся той снисходительной улыбкой, какой одаривают людей со слишком богатым воображением.

– Напомню вам, что я нотариус этой семьи, – сказал он, уже посерьезнев, – и в таком качестве я собрал все документы, касающиеся данного дела. Связанный профессиональной тайной, я не могу вам показать многих из них, но даже простое чтение газетных заметок – кстати, любой их может получить в муниципальной библиотеке – убедит вас, что речь идет ни о чем другом, как о несчастном случае.

Усевшись в гостиной за маленький столик, я углубился в чтение газетных вырезок, любезно принесенных мне метром Даргоно. Во всех была одна и та же версия. Однажды, ближе к полудню, внимание прохожих около залива Жуан привлек подросток, идущий по тротуару с явными признаками крайнего возбуждения. Внезапно, выбросив вперед сжатые в кулак руки, он бросился на шоссе, навстречу несущемуся грузовику. Раздался резкий визг тормозов, но избежать наезда шофер не сумел. Проведенное расследование полностью его оправдало.

Конечно, местная пресса дала несколько фотографий. У Людовика было приятное лицо, хотя с не очень выраженной индивидуальностью. Правильные черты, нежный подбородок, тонкие губы, черные глаза, удлиняющиеся к вискам (совсем как у сестры).

Одна из газет – в местной хронике – посвятила несколько колонок этой драме. Полностью было напечатано интервью с некоей мадам Григ, бывшей при Людовике и сиделкой, и гувернанткой сразу. Репортер писал (привожу отрывок): «Я увидел совершенно подавленную женщину, едва находившую слова, чтобы рассказать о происшедшем и, кроме того, как-то оправдать собственную оплошность. Она решительно не могла постичь, как удалось Людовику исчезнуть из-под ее надзора. Она признает, правда, что в этот день он уже с утра обнаруживал некоторые признаки беспокойства.

– Никогда нельзя было предположить, в какой день у него случится припадок. И я всегда была настороже. Надо сказать, что я знала Людовика еще малышом и ухаживала за ним годы и годы! Когда он в этот раз начал уединяться, то и дело падал в неразобранную постель и так лежал, уставясь в потолок, – я обеспокоилась. Потом он захотел уйти…

– Вы ему в этом препятствовали?

– А как же! Когда он принялся закатывать глаза, стучать ногами, кричать, что в зеркале он видит грузовики. Прежде всего я увела его на второй этаж, и мы там закрылись в комнате. Я пыталась его успокоить. Надо вам сказать, мсье, что в этот момент я была в доме одна. Мадемуазель Клод ушла в город, как это бывало каждый день; служанку Нанет, копавшуюся в саду, я как раз перед началом припадка послала к Кабиссу за покупками. Поверьте, я так об этом жалела!

– Что было потом?

– Я попыталась связаться с мадемуазель Клод, позвонив на завод. Это было на Калифорнийском проспекте. Там ее не было. На всякий случай я позвонила мсье Ромелли… ну, одному другу семьи. Он ее тоже не видел. Я ему рассказала, что здесь происходит. Он сказал, сейчас приеду, и на самом деле приехал… Но, увы, слишком поздно!

В конце концов мне показалось, что я нашла выход из положения. Я забыла сказать, что все это случилось в день рождения Людовика. Пятнадцать ему исполнилось. Он был очень кокетлив, мой мальчуган, с такой славной мордашкой… Он как-то просил купить ему один из этих замшевых костюмов, знаете, молодые их носят теперь: куртка и брюки. Похоже, все по ним с ума сходят, хотя, по мне, вся эта бахрома делает из детей каких-то индейцев. Короче, купили ему такой костюм. Возвратившись вечером, мадемуазель Клод должна была отдать ему этот подарок. Я сказала себе, вручу-ка его сейчас, авось Людовик придет в себя. Видели бы вы, как он был счастлив. Бедный малышка, кто знал, что именно в этом костюме он найдет свою смерть!.. (в этом месте рассказа мадам Григ зашлась в рыданиях).

– … Я думала, ну, все обошлось! Он крутился перед зеркалом, не переставая любоваться собой. Ведь он был таким кокетливым, или я уже это говорила? Тут меня позвали снизу: у калитки стоял один из наших поставщиков. Я решила, что в любом случае увижу Людовика, если он выйдет, и пошла вниз…

Но мадам Григ уже не застала подростка в его комнате. Он ускользнул через заросли сада.

– Я думаю, – продолжала несчастная женщина, – что сама сделала хуже: он захотел уйти, чтобы покрасоваться на людях в обновке, я же вам говорила, в нем было столько кокетства… Он, должно быть, пролез через дыру в ограде, стараясь не порвать костюм. Ну, а потом припадок снова возобновился, когда он шел по улице».

Разочарованный и обозленный, я вернул бумаги мэтру Даргоно. Следы уходили в песок… Нотариус напомнил мне, что ближайшая моя задача проверить, как Ромелли проводил время в недавнем прошлом. Сам мэтр Даргоно занимался Юбером окольным путем, через общих знакомых. Я собрался уходить, сказав, что вернусь лишь тогда, когда будут какие-нибудь существенные новости.

У калитки, уже выходя из сада, я столкнулся лицом к лицу с Софи, возвращавшейся с покупками. Она кивнула и посторонилась, чтобы дать дорогу. И тут – не знаю, что на меня нашло… Внезапно я признался ей, что моя неразговорчивость накануне объясняется единственно затруднениями с речью (конечно, говоря это, я безбожно заикался). И тогда я увидел диковинную для себя вещь: ее глаза затеплились радостью. Она сказала мне ласково:

– Я была уверена, что в вашем молчании нет ничего для меня обидного. Я сама… я тоже стала немного диковатой, правда, по своим причинам…

Я рассказал ей о Добье, что знал. Она повторила, что он любил ее сестру искренне и глубоко. Если она спросила меня накануне о нем, то затем только, чтобы узнать, сильно ли он страдал. Софи следила за моими попытками нормально говорить с дружеским вниманием. Моя манера изъясняться, видимо, забавляла ее, но я понимал, что это было скорее знаком приязни, чем насмешкой. Видеть, как ее печаль уступает место слабой улыбке – это наполняло меня гордостью, пусть и глупой. Я подумал, что, может быть, первый за долгое время улучшил ее настроение…

Я уже ступил на тротуар и только тут оглянулся. Софи за решеткой несмело махнула мне рукой.

27 марта, пятница, вечер.

Я снова провел вторую половину дня в спортивном зале Дарвина. Мы говорили о многом (в том числе о несчастном Людовике). Я узнал, что этот геркулес – сын шахтера, что он достаточно вкусил от скудной лепешки лишений, а такого рода пища больше питает ум, чем желудок. Кстати, и теперь его финансовые дела оставляют желать лучшего.

Дарвин в довольно туманных выражениях рассказал мне о том, что пресса окрестила «делом о залоге», которое они с моим патроном помогли полиции распутать. Я вскользь осведомился о несостоявшейся женитьбе мэтра Манигу (о чем упоминается в первом анонимном письме), но Дарвин по этому поводу – молчок, ни пол-слова. Что и говорить, он надежный друг и заслуживает уважения. Да и вообще, человечество не так уж плохо, черт побери, стоит лишь поближе узнать людей. Дарвин внимательно выслушал мой план действий и считает, что надо попытаться. Под конец он сказал мне (я не понял, насмешка это или комплимент):

– Не знаю, точно ли хороши ваши идеи, но у вас их навалом.

Я ответил ему в тон:

– У меня-то? Я ли не идеальный сыщик: грудь цыпленка, бицепсы – тьфу, не пью, не волочусь за юбками и ко всему заикаюсь.

Он рассмеялся. Я тоже. Средиземноморское солнце – решительно это чудо, уже давно у меня не было такого хорошего настроения.

30 марта, понедельник.

Из письма Жана Момсельтсотского (он же Дарвин), Ницца, мэтру Октаву Манигу, Париж.

…Занятный парень твой Дюран! В немоте пребывал целые дни, а теперь – приступ необъяснимой веселости! И увлекающийся, каких мало. Послушал бы ты его идейку относительно обстоятельств смерти малютки Людовика. Начитавшись детективной дешевки в привокзальных библиотеках, он представляет себе, что Ромелли, выскочив из засады в какой-нибудь улочке, толкает мальчишку на шоссе, прямо под колеса грузовика. Мотивы этой злокозненной акции: баба и бабки.

Нынче – новое озарение: следствие по-тихому займет много времени, нужна провокация. Рассуждает он так: допустим, Ромелли виновен. Если виновен, значит, обеспокоен (ты посмотрел бы на этого обеспокоенного!). Если обеспокоен, значит, можно это самое беспокойство усилить до того, что он совершит что-нибудь несуразное, и тем себя выдаст. Чтобы подкрепить свои аргументы, Дюран пустил в ход латынь и был так любезен, что перевел ее для меня. Речь идет о достославном Юпитере, каковой, замыслив кого-нибудь погубить, вышибает из него ум.

Ладно, пусть будет так, хотя Дюран столь же мало похож на Юпитера, как я на маркизу де Севинье. Я предложил, чтобы мы прежде подошли к мэтру Даргоно, чьи советы выдают в нем человека, лучше нашего разбирающегося в реальном положении дел. У Дюрана ну никакого авторского самолюбия! Я ожидал, он будет колебаться, какое там. Имя мэтра Даргоно положительно привело его в экстаз. О да, надо к нему идти, его рекомендации никогда не лишни! Ведь у этого человека такой ясный ум, он так мудр! Когда идти? Да сегодня же после обеда, хоть сейчас! Завтра? Зачем? Никогда не надо откладывать до завтра… и далее по тексту народной мудрости. В тот момент мне показалось, что он немного чокнулся, ей-богу…

Хорошо, пришли к мэтру Даргоно; начали толковать. Старик настроен довольно скептически, но, так как и он ничего пока не вызнал, дал свое добро. Итак, мы решили, что Дюран – в автомобиле – бросит якорь неподалеку от завода. И потом, куда Ромели ни поедет – он за ним. Причем будет делать это столь бесцеремонно, что у бывшего люмпена не смогут не пробудиться подозрения. А вот я буду подстраховывать Дюрана самым незаметным образом.

Так мы сидим, обсуждаем детали плана, болтаем о том, о сем. Дюран, решивший поразмять ноги, просит разрешения прогуляться в саду. Он выходит через дверь на веранде.

Я продолжаю калякать с мэтром Даргоно. Этого старикана интересно слушать, уж поверь мне. О твоем убийце у него сложилась целая теория, я нахожу, в ней что-то есть: это любитель, человек, натуре которого насилие непривычно. Весьма показательно в этом плане его поведение после прихода Добье: колоссальная нервозность, почти беспамятство.

Мы вспомнили первое покушение на тебя. Знаешь ли ты, что мэтр Даргоно специально позаботился измерить ширину улицы. Он заключил, что убийца обращался со своим карабином как последний рохля; скорее всего, он никогда до этого не держал оружия. Нотариус говорит со знанием дела: он бывший офицер и участник Сопротивления.

Еще к образу этого неумехи – система, выбранная для взрыва бомбы. Жертва запаздывает (да позволено будет напомнить это тебе), и результат взрыва – пшик. Куда разумнее было бы подключить взрывное устройство к системе зажигания. Включаешь стартер, и конец биографии! Но чтобы наладить эту адскую штуковину, надо хоть элементарно соображать в электротехнике (и механике вообще).

Итак, вот психологический портрет-робот убийцы: неумелый, легко возбудимый, норовит спрятать это обстоятельство под развязностью и нагнетанием всяческих страстей (стиль писем), неопытен в обращении с оружием, ничего не смыслит в технике.