Текст книги "Незадачливый убийца"

Автор книги: Рене Зюсан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 6 страниц)

В бюро – атмосфера черной меланхолии. Дюран, переживший, видимо, любовное потрясение (о коем он молчок!), корпит над бумагами с мрачнейшей физиономией. Мэтр Манигу в постоянной задумчивости. Он ездил в Ниццу на три дня. Думаю, он пытался там встретиться с Клод Ромелли, но его не приняли.

Всеобщая хандра поразила и меня; вчерашняя встреча отнюдь ее не разогнала. Ну да. Жорж-Антуан, он самый. Что тут скажешь, сводит нас судьба и все! Он меня увидел, остановился. Думаю, если бы наши взгляды не встретились, он бы со мной не заговорил. Секунду мы были в смущении. Он, как и я, думал, наверное, почему не сделать вида, что по рассеянности мы не заметили друг друга. Но теперь было поздно. Мы обменялись несколькими словами, холодно-вежливыми, и потом, ну-ка, ну-ка… ты угадала, пусть это и глупо, но мы пошли в кафе посидеть и без помех поговорить.

Конечно, разговор вертелся вокруг «дела». Он знал немного Ромелли и меньше, чем кто-либо, объяснял себе, что им двигало. Жорж-Антуан вспомнил без злого чувства их потасовку с Юбером. Именно тут я вдруг надумала снова сказать банальные слова благодарности. Ох, лучше бы я этого не делала. Он помолчал с минуту, глядя на свои большие красные руки, лежащие спокойно на столе, потом произнес, чуть ли не запинаясь:

– Ладно, может быть, я для вас и немало сделал, но если кто кому и должен быть признательным, то это я вам.

Не понимаю, говорю я. Он опять вполголоса:

– Это трудно объяснить…

Но мало-помалу из него удалось кое-что вытянуть. Если коротко: он мне обязан новым счастьем в семье. Или, вернее, миром, скажем так. Да, до встречи со мной он чувствовал себя в полной зависимости от Сюзанны не столько по слабости душевной, сколько смирившись с такой жизнью; он уже и думать перестал, что она может быть иной. Благодаря мне он осознал свое прозябание и то, как мало он потеряет, начав жить по-другому (извини за некоторую выспренность и не заподозри меня в нескромности, я просто его цитирую…).

Сюзанне порядком досталось в этом новом его состоянии неустойчивого равновесия. Он не выходил из себя, не устраивал ей сцен. Просто безразличие, полное равнодушие. Можно сказать, каменное. Долой верховую езду, это он так решил. Сюзанна взроптала (крах программы обтесывания!), повысила на него голос. Он уехал на три дня в горы, на лыжную станцию, не предупредив, не сказав ни слова. По возвращении он попал на сборище подруг Сюзанны, похожее на генеральную ассамблею. Эти подруги, усевшись за столиком, в перерыве между большим шлемом[16]16
  Большой шлем – карточная игра.


[Закрыть] и маленькими печеньями обменивались своими познаниями касательно приемов удержания власти над мужчинами. Не очень учтиво Жорж-Антуан пригласил этих дам отправиться на чертовы кулички и там продолжить свой симпозиум. Глубоко удрученной Сюзанне он объявил:

– Если ты хочешь последовать за ними…

– Ты… у тебя есть любовница! – вскричала Сюзанна, драматически воздевая руки.

– И минуты не было, – отпарировал Дюбурдибель, – но этой возможности в дальнейшем я не отметаю a priori. Конечно, я допускаю, что и ты со своей стороны можешь…

Решающий удар был нанесен. Любовницу Сюзанна еще допускала, это входило в понятие standing[17]17
  Standing – положение в обществе (англ.)


[Закрыть] и в какой-то мере даже могло укрепить супружеские связи (угрызения совести-то на что?). Но то, что Жорж-Антуан и ей позволял иметь воздыхателя, означало, решила она, потерю всякого к ней интереса, полный крах их семейного очага.

Тогда Сюзанна круто переложила руль, отказавшись от лидерства. Она начала одеваться и причесываться по своему вкусу, а не подруг. Она научилась больше слушать мужа, чем заставлять его выслушивать себя. Она окружила его вниманием, которое с течением времени стало подлинно нежным. Сюзанна, сохраняя королевский мир, старалась избегать всего, что могло выбить его из колеи. Короче, жизнь стала теперь вполне сносной. Благодаря мне.

– Благодаря вам… – повторил Жорж-Антуан.

Потом, отбросив экивоки, он мне признался, что никогда ни на что не надеялся относительно меня, особенно на бесчестную интрижку, как приправу к браку; что он не сожалеет ни о чем, что лучше уж быть несчастным в разлуке с дорогим для тебя существом, чем счастливым просто от того, что толстокож… – вот такая все метафизика.

Я сказала осторожно:

– Боюсь, что невольно огорчила вас…

Он улыбнулся странной улыбкой, почти радостной:

– Что вы, Мари-Элен!.. Я никогда раньше не страдал из-за любви, не обделен ли такой мужчина? И то, что это случилось со мной теперь, в возрасте, когда ничего больше не ждешь, да это просто чудесный подарок…

Он говорил без всякой иронии, он был вполне искренен. Мы расстались в молчании. Надеюсь, что теперь нас случай не сведет. Последний образ, который сохранился у меня о нем: через заднее стекло такси смотрит на меня увалень с добрыми глазами, а в общем вид у него был, если всю правду, интеллигентного, но мясника.

В бюро я вернулась к двум часам в довольно растрепанных чувствах. Работой занималась совершенно машинально, до того даже, что допустила непростительную оплошность. Отправила стихотворение Беллы мэтру Даргоно и лишь потом заметила, что забыла вложить в конверт записку патрона. Конечно, это несмертельно, но помимо чисто профессиональной небрежности, я опасаюсь, как бы не разбередить ран старого отца. Получить письмо, открыть его – а внутри нечто вроде послания от дочери с того света, представляешь? Я буду молиться, чтобы все это не было для него сильным потрясением…

20 мая, среда.

Из газеты «Нис-Матэн».

САМОУБИЙСТВО НОТАРИУСА ИЗ АНТИБА

Мэтр Артюр Даргоно, нотариус, покончил вчера с собой, выстрелив в голову. Он так и не оправился полностью после гибели старшей дочери в автомобильной катастрофе несколько месяцев назад, поэтому его самоубийство никого не удивило. Трогательная деталь: на столе, возле которого лежал покойный, нашли стихотворение его дочери, написанное, когда она была подростком.

29 мая, пятница.

Из письма Мари-Элен Лавалад (Париж) Элеоноре Дюге (Анжер).

…Невыносимо думать, что стал причиной смерти человека! Пусть по небрежности, пусть без капли злого умысла. Я не спала три ночи подряд. Мэтру Манигу я во всем созналась. Знала бы ты, какой это душевный человек! Чуть ли не полдня он убеждал меня, что самоубийство мэтра Даргоно имеет совсем другую причину, нежели мое злосчастное письмо. Патрон видел, что настроение мое не улучшилось, и предложил немного прогуляться после работы. И мы пошли как два товарища, если позволено будет так выразиться…

Блестящий адвокат с репутацией беспечного обольстителя – все так, но временами он мне казался просто рано повзрослевшим ребенком, сожалеющим о потерянной невинности. Право, веселость его лишь маска, за которой скрывается серьезность и стыдливость, что ли. Он человек, очень неохотно рассказывающий о своих тревогах, зато всегда готовый разделить горести других. И это наблюдение не только одной прогулки. Я исподволь навела его на разговор о Клод Ромелли и тотчас пожалела: мэтр Манигу поморщился как от боли. И все-таки кое-чем поделился. Нельзя сказать, что он любит ее, но он хранит о милой подружке своего детства столь нежные воспоминания, что ее горе заставляет и его страдать. Горе, которому (это твердое убеждение) он был главной причиной. Как, воскликнула я, ведь Ромелли убийца! На его совести смерть Добье, неоднократные попытки убить его самого, в известном смысле он толкнул Людовика Жома под колеса грузовика!

И тогда я узнала нечто для себя новое о последнем покушении. С перевязанной раной полиция доставила мэтра Манигу в больницу к смертному одру Ромелли. Тот, увидев адвоката, сделал знак подойти поближе. С трудом разжимая губы, Юбер пробормотал:

– Не показывайте снимка Клод…

Мэтр Манигу обещал и, в свою очередь, спросил:

– Почему вы хотели меня убить?

Умирающий произнес коснеющим языком:

– Чтобы помешать вам…

– Не сейчас… раньше?

У Ромелли уже не было сил ответить. Он только отрицательно повел головой. Мэтр Манигу сказал потом полицейским, что не знает, о каком снимке идет речь, видно, Ромелли заговаривался. Это объясняет, кстати, почему и репортерам он не сказал о снимке ни слова.

Но, представь себе, патрон совершенно доверяет этому маловразумительному, на мой взгляд, движению головой. Он убежден, что Ромелли не совершал предыдущих покушений, что он не лгал на пороге смерти. Глупый романтизм! Разве не известно, что эти прохвосты ни за что не признаются из гордости ли или цинизма, чтобы сбить с толку честных людей!

По мэтру Манигу, истина такова: Ромелли отнюдь не тот, кто хотел его убить. Если он и нервничал, то лишь потому, что был объектом шантажа в течение многих лет. Потом, совершенно потеряв голову, он хотел любой ценой помешать жене увидеть это фото. Не сумев его забрать, он в отчаянии решился на это странное покушение, совсем в стиле бутлегеров [18]18
  Бутлегеры – торговцы спиртным во времена сухого закона в США.


[Закрыть] двадцатых годов. Даже если и был шанс забрать снимок, то уж ускользнуть с ним никакой возможности не было. Серия абсурдных действий (нет, чтобы задаться вопросом, зачем мэтру Манигу снимок), на которые может подвинуть лишь слепая любовь, та же самая, впрочем, которая и привела его к устранению Людовика, единственного препятствия на пути к союзу с Клод Жом. Короче, преступление по страсти. Вот она, версия моего патрона, чья профессия – добиваться оправдания… Значит, не Ромелли, значит, где-то ходит некто… и дамоклов меч над мэтром Манигу продолжает висеть? А полиции все ясно, она закрыла дело!

Если принять на минуту гипотезу патрона, то наш любительский поиск таинственного убийцы круто изменил судьбы нескольких людей.

1. Юбер Ромелли поплатился за преступление, совершенное несколько лет назад, за которое писаный закон не мог его преследовать.

2. Мэтр Даргоно покончил с собой.

3. Жорж-Антуан Дюбурдибель бросил верховую езду и, кроме того, обрел мир в семье.

4. А славный Дюран нашел свое счастье.

Ведь я забыла тебе сказать: мэтр Даргоно мертв, Софи остается одна, без поддержки, бедная сиротка! Благородная душа Жюля принимает без колебаний решение не покидать ее в столь бедственном положении. Надо мчаться к ней, утешить, увезти оттуда, жениться на ней, вперед! Дюран уехал с тощим чемоданчиком, а на лице – вполне определенное выражение готовности нести свой ежедневный крест семейной рутины…

Отвечай же мне побыстрее, Онор, твои письма меня так согревают.

P.S. Вчера вечером я снова ушла с работы вместе с мэтром Манигу. Невероятно, как угрызения совести, пусть у каждого свои, могут укреплять дружбу. Он назвал меня Мари-Элен. В первый раз, меня это так позабавило!

ЭПИЛОГ

15 июня, четверг.

Из письма Элеоноры Дюге (Анжер) Мари-Элен Лавалад (Париж).

…А теперь, моя дорогая Милен, послушай Себастьяна: у него для этого «оконченного дела» припасена куда более захватывающая версия. Итак: убийца, каким его знают с самого начала, то благоразумен (он думает о своей безопасности), то в крайней экзальтации.

Нет, не Ромелли, решил Себастьян. В том, что касается цепи событий, которая привела к смерти этого человека, тут он полностью согласен с мэтром Манигу. Но теперь над головой твоего достославного патрона не дамоклов меч висит, а веют легкие эфиры. Попробую тебя убедить.

У Себастьяна уже вырисовывалась гипотеза о преступлении и, представь себе, весьма отличная от официальной. Ему не хватало одного доказательства, и ты его им снабдила: стихотворение Беллы Даргоно «Малышу из Парижа». И, ей-богу, я недалека от того, чтобы думать так же, как он.

Вот его рассуждение: двоим могло быть выгодно убить мэтра Манигу – Дюбурдибелю и Ромелли. Будем же исходить из предположения, что ни тот, ни другой не виновен. Итак, никто, повторяю, никто не хотел убивать мэтра Манигу. Куда как простая посылка, а?

Договорившись по этому пункту, вернемся к началу. Письма убийцы, конечно, веская улика, но все заблуждались, когда думали, что он хотел скрыть мотивы. Ибо и на миг не подумали, что тайна этого дела, может быть, в корне отлична от тайны многих похожих на него дел.

Раньше чем спросить себя, «кто убийца?», надо задать вопрос: «а кто жертва?». Ошиблись относительно личности преступника – и поиски были обречены на неуспех, а настоящий убийца мог рассчитывать на безнаказанность. Какой же образ удалось ему создать о себе: неумелый, нервный; преследователь, склонный к метафизике, он терзается сомнениями после каждого покушения… А если все не так? Если он, напротив, действует хладнокровно и с ясной головой?

Он угрожает мэтру Манигу, стреляет в него, но мимо. Немного погодя он проникает в его кабинет, тщательно изучив прежде принятый у адвоката порядок, и вслух объявляет о своем намерении его прикончить.

Но так получилось – случайно! – что входит Добье в тот самый момент, когда стадия устных угроз окончена и преступник готовится привести свой замысел в исполнение. Дикая сцена с пальбой во всех направлениях: мэтр Манигу жив, а шальная пуля косит беднягу Добье во цвете лет!

Следствие, изучение анонимных писем. Надо ведь точно установить, кто хочет рассчитаться с мэтром Манигу. Не спрашивают себя в азарте поисков, кому чем-то не угодил Добье. Потом дымовая завеса, завершающий мазок мастера: еще два письма, еще покушение, и когорта сыщиков-профессионалов и любителей пущена по ложному следу. Кстати, об этом «покушении на автомобиль». Взрывчатка, провода, стрелка будильника поставлена на час, когда мэтр Манигу обычно за рулем. Но позаботились нарушить на сей раз этот обычай. Потому что, в сущности, безобидному адвокату-бонвивану не хотят причинить зла. Бомба подложена, идут к нему в бюро и удерживают его столько времени, чтобы взрыв произошел, никого не оцарапав.

Теперь ты поняла: мэтр Даргоно. Это он писал письма с угрозами, думая о Патрисе Добье, но весьма ловко приплетая сюда другого. Это он их печатал – символ? романтический выверт? – на старенькой машинке, столь много послужившей Белле.

Себастьян сравнил имеющиеся у него фотокопии: особенности букв столь совпадают, что трудно думать о случайности.

Вообрази теперь нашего убийцу, получающего в письме со штампом бюро метра Манигу это стихотворение, которое само по себе уже улика. В письме больше ни единого слова, ничего. Очень похоже на предупреждение:

– Вы обвели вокруг пальца полицию, мэтр Даргоно, но я-то не простофиля.

Он думает, что его раскусили. Вряд ли нотариус считает, что мэтр Манигу донесет на него, но как он ему посмотрит в глаза? Вспомним также, что любимая дочь мертва, к Софи он безразличен. К чему жить?

Еще один пункт в пользу этой гипотезы: мэтр Даргоно – нотариус семьи, отсюда такая осведомленность в его ядовитых письмах. Есть, правда, три вопроса. Первый: перемещения. Себастьян отвечает так: два часа в «Каравелле», и ты в Париже, а отношения между отцом и дочерью были таковы, что объяснений по поводу отлучек, сколь угодно частых и длительных, не требовалось. Второй вопрос: стрельба с коротких дистанций из карабина, потом из пистолета, а мэтр Манигу невредим. О! тут надо быть отличным стрелком, какого никто не разглядел в этом мирном письмоводителе, а, к слову, что ему, бывшему партизану, составляло незаметно приладить бомбу?

И последнее – мотивы преступления. Почему мэтр Даргоно хотел убить Добье? Он ведь не обесчестил его дочери, и если бы не женился на ней, ничего бы не произошло: в конце-то концов он не перепиливал рулевой тяги в автомобиле Беллы!

Эта неизвестность в отношении мотивов сильно удручает меня, уж больно привлекательна выношенная Себастьяном версия, ну просто конфетка. И в ней ты не преступница по оплошности, ты проходишь в ранге поборника справедливости, орудия судьбы! Так что выбрось прочь угрызения совести, понятно? А заодно и повод разделить душевное состояние с мэтром Манигу…

Кстати об этом. Я вполне оценила твое замечание о дружбе. Дружба мужчины с женщиной, какое великолепное чувство! Но хрупкое, хрупкое… Надо оцепить его колючей проволокой, окружить минными полями. И ни на миг не ослаблять бдительности. Потому что в таких отношениях мужчины – особенно те, которые нас интересуют, – знают эту музыку так же хорошо, как и мы. Тебе достаточно сегодня дать палец, как назавтра они завладевают рукой. И если бы только рукой!

Впрочем, только такого рода испытаний я тебе и желаю…