Текст книги "Неотступная память"

Автор книги: Разитдин Инсафутдинов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 6 страниц)

МЫ – БОЕВАЯ ЕДИНИЦА

Сергей вернулся из Осынщины на третьи сутки. Вернулся довольный. Поначалу он там откровенно переговорил с Надей Федоровой и Ирой Комаровой, а на другой день – с целой группой нищанских старшеклассников.

– Ребята смелые, – рассказывал мне Сергей. – Среди них один шустрый ленинградский паренек – Павлик Суворов. Жил на Моховой, есть такая улица в Ленинграде, вблизи цирка. Окончил девять классов. Приехал к родным на каникулы. Да и застрял. С Николаем Бабановым они номер откололи – любо-дорого смотреть. Нашлись в Улитине два дерьмовых мужика. Спровоцировали они кое-кого в пьяном угаре растаскивать колхозное имущество. Только к сараям подступились – пули свистеть начали. То Николай с Павлом из-за укрытия пальбу открыли. Пьянчужки, конечно, деру дали, а с одним даже медвежья болезнь приключилась.

Моисеенко был моложе меня и Корякина, но его умению расположить к себе собеседника можно было позавидовать. Он еще в годы отрочества отличался добротой к младшим и к старшим. Его сестра Екатерина Борисовна Ананьева в одном из первых послевоенных писем ко мне рассказывала:

«…Приходилось в двадцатые годы жить по-всякому, подчас и впроголодь. Сережа был главным помощником матери. Возвращался из школы – бегал туда босиком даже по морозу, – и сразу за дела по хозяйству: пилить, колоть дрова, носить воду. И никогда не хныкал, никому не завидовал. И почти всегда пел. Пойдет ли в поле пасти корову, поедет ли в лес за дровами или уйдет с мамой на сенокос, – песня с ним неизменно.

Многие неграмотные женщины приходили к нам и просили, чтобы Сережа, именно он, написал бы от их имени письма мужьям или детям, находившимся в отъезде, где-то на заработках. Женщины диктовали, а Сережа сочинял письма по-своему. Когда потом прочитывал им эти письма, просительницы плакали».

Сергей был и главным автором листовки, которую мы после его возвращения из Осынщины решили сочинить. Жаль, не сохранился этот документ. Была приятна его оценка старшим Власовым. «Взрывной бумагой» назвал листовку Андрей Лукич. Мы переписали листовку в нескольких экземплярах и пустили ее по рукам в Предкове и Богомолове. Повезло нам тогда – на другой день Николай Кичасов нашел в поле листовку, сброшенную с советского самолета. В ней сообщалось о параде в Москве 7 ноября. Вот было радости! Заработала вовсю наша «рукописная типография». Десятки листовок вестниками правды полетели по крестьянским избам. То была первая крупная акция нашего еще официально не существующего партизанского отряда.

16 и 18 ноября 1941 года были проведены два нелегальных собрания, оформивших его организацию. Первое состоялось в Предкове, второе в бане деревни Слобода, где жила Надя Федорова. На первом присутствовали Моисеенко, Кичасовы, Корякин, Мелиховы, Петр Власов, Илья Михайлов и я. Разгфовор начал Сергей словами:

– Товарищи, мы собрались сегодня для того, чтобы договориться о совместной вооруженной борьбе с заклятым врагом – фашистами. Мы должны, мы обязаны стать партизанами…

О многом мы тогда переговорили, сидя в темной комнате у печурки, где весело потрескивали сухие дрова. Решили выкопать землянку в Богомоловском лесу, поручить Степану Корякину сделать несколько пар лыж, попытаться установить связь с патриотами в Себеже и Идрице через ребят, которые там учились, оружие хранить в Богомолове на чердаке бани Моисеенко. Командиром отряда я предложил выбрать Моисеенко. Как-то само собой получилось, что меня все посчитали комиссаром. Вечер давно уже перешел в ночь, когда Сергей запел:

– Дан приказ ему на запад…

У него был не сильный, но приятный голос. Все подхватили песню. А потом Женя Мелихова принесла гитару и под ее аккомпанемент спела песню «Вот мчится тройка почтовая…». Расходились возбужденные, радостные.

О собрании в Слободе в одном из своих писем ко мне вспоминает Ирина Николаевна Комарова (ныне Гвоздева), проживающая в послевоенные годы в Минске.

«…Темной морозной ночью, – пишет она, – с подружкой Леной Кондратьевой, крепко держась за руки, мы торопливо шагали по полю к бане. Возле нее что-то темнело. Оказывается, это Надя стояла на посту. «Быстрее, – сказала она, – собрание уже началось». Мы вошли и чуть не упали, наткнувшись на груду камней полуразвалившейся печки. Темная низенькая баня с белыми от инея стеклами освещалась «волчком» – небольшой коптилкой без стекла. Ребята расположились кто где мог.

Сергей сидел возле «волчка» на скамеечке, опершись руками о колени. Кудрявый чуб русых волос выбился из-под кепки, спадая на высокий лоб. Его серые, глубокие глаза горели каким-то внутренним огнем.

«Так вот, – говорил Сергей, – нас здесь девять человек. Все мы собрались мстить фашистам, готовые лишиться всего личного ради общего дела. Сегодня в последний раз каждый из нас должен окончательно и серьезно подумать о том, за какое дело он берется. Загляните в свои души. Может, там вы найдете раскаяние или трусость перед взятыми на себя задачами. Тогда заявите сейчас и больше не участвуйте в нашей работе. Завтра уже будет поздно».

Все молчали. Сергей испытующе обвел нас всех своим проницательным взглядом, но мы открыто смотрели ему прямо в глаза. Сердце у каждого горело готовностью не останавливаться ни перед какими трудностями. Сергей заговорил снова.

«С сегодняшнего дня, – сказал он, – мы должны взяться за непосредственное приготовление к открытой борьбе с оккупантами. Мы – боевая единица!»

Не дремали и враги. Тайная полевая полиция ГФП арестовала Андрея Лукича Власова. Ее следователи на допросах пытались выведать у него связь себежских коммунистов, возглавляемых чекистом Виноградовым и первым секретарем райкома партии Кривоносовым. Группа эта действовала в Себежском и Идрицком районах всю осень сорок первого года. Думается, что Андрей Лукич был связан с райкомовцами и далеко не все рассказал нам при первых встречах, что вполне объяснимо условиями жесткой конспирации.

Пелагее Максимовне удалось подкупить охранников в Себежской тюрьме. Ей разрешили повидать мужа. Был он весь синий от побоев, при прощании успел сказать: – Измордовали меня, но не сломили. Спасибо, жена, за все. Пусть сыновья помнят отца…

Через несколько дней Власова расстреляли.

9 декабря был арестован и доставлен в Себежскую комендатуру Моисеенко. Прямых улик против него у агентов ГФП не имелось. Он не отрицал свою принадлежность к армии, но утаил побег из плена. Упрямо твердил на допросах, что убедился в силе немецкой армии и пришел в Богомолово жить с матерью, помогать ей в хозяйстве, оружия у него нет. Это чей-то наговор. Так он мне рассказывал, вернувшись домой. Сильно избив нашего командира плетями и рукоятками револьверов, фашисты на седьмой день выпустили его из тюрьмы.

Декабрь в тех краях, как и в Белоруссии, зовут снежным. В сорок первом году он оправдывал свое название полностью. Но снег не помешал нам во время поездок в лес за дровами вырыть добротную землянку человек на пятнадцать. На высокой сосне оборудовали наблюдательный пункт. Степан Корякин выполнил поручение– сделал две пары лыж. К тому времени в деревнях все лыжи по приказу себежской комендатуры были изъяты. Место для базирования мы выбрали в трех километрах от ближайшего жилья.

Январь 1942 года начался студеными ночами, ясными днями. В один из них Корякии, Моисеенко и я проложили в лес первую партизанскую лыжню. Через сутки к нам присоединились Николай и Борис Кичасовы. Лес встретил нас настороженным спокойствием и морозом в тридцать градусов. Пригодилась нам тогда армейская закалка.

Поговорка гласит: «Первый блин комом». Так получилось и у нас с первым партизанским обедом. Снимая ведро с супом с таганка, Корякин обжег руку и опрокинул его содержимое на землю. Мы опешили от неожиданности, а Степан начал ругать и пинать ногой таганок так яростно, что вскоре землянка огласилась веселым смехом:

– Так его, так его, негодника! – подтрунивал Николай.

– С ведром не справился, а говорил, что на медведя хаживал, – вторил брату Борис.

Наша пятерка составила ядро небольшой дружной партизанской семьи. К нам присоединились Володя Силявский – восемнадцатилетний смелый парень из деревни Мошеное, его ровесник Илья Михайлов из Долосц, идрицкий комсомолец Степан Киселев, высокого роста весельчак, и другие ребята.

Делая первые партизанские шаги, мы учитывали, что у населения нет даже скудной правдивой информации о положении на фронте и в стране. Враг крушил и уничтожал все на своем пути, сеял душевное смятение на захваченной территории, вызывал к жизни предательство. И пусть немногие стали холуями оккупантов, но все же были такие, и с этим следовало считаться.

В первые месяцы оккупации фашисты нечасто отправляли своих фуражиров в глухие лесные места, представители комендатур и солдаты охранных войск бывали в них наездами. Это позволяло Зую и его помощникам Перцу Бирюкову, Варлашке Панкратьеву, которого, несмотря на прожитые полсотни лет, никто не называл и раньше по имени-отчеству, показывать себя властью больше, чем они на самом деле были.

– Нужно сбить спесь с фашистских прихвостней, а наиболее усердных отправить к праотцам, – предложил Моисеенко, рассказывая о том – он уже сходил дважды в разведку, – как избил Зуй старшего Мелихова.

– Правильно. Давно пора, – подтвердил Степан Корякин. – Лукича не без их участия и подсказки взяли.

Я согласился с их мнением.

Ночью трое партизан незаметно приблизились к дому Зуя в Ильине. Его дружки где-то пьянствовали. Сергей осторожно постучал в дверь.

– Кого черт несет? – заворчал Зуй.

– Открывай. Свои.

В сенях показался Зуй, прохрипел:

– Кто свои?

– Сергей Моисеенко.

Метнулся староста на кухню, бросился за печь. На Сергея налетел бывший в хате полицаи. Сергей сбил его с ног и выстрелил два раза по Зую. Во дворе уже хлопотали Борис и Степан: запрягли лошадь старосты и погрузили в сани несколько пар лыж, отобранных у населения, продовольствие. Пучок зажженной соломы полетел через открытую дверь в сени…

И все же фашистский холуй тогда остался жив. Однако наш налет на его «резиденцию» произвел сильное впечатление на население Долосчанской волости. Гитлеровцы положили Зуя в военный госпиталь, а против нас послали отряд карателей. Я заметил их, обозревая местность в бинокль – его нам дал Георгий Лукич Власов, брат расстрелянного Андрея Лукича. Вел фашистов Варлашка.

– Жаль, маловато нас, а то можно было бы встретить огоньком непрошеных гостей, – недовольно пробурчал Сергей.

Фашистов было до сотни, а нас горсть. Силы явно неравные. Я предложил отойти в глубь леса.

– А предупреждение следует оставить, – сказал Николай Кичасов и крупно написал на снегу: «Кто за нами охотится, тому не жить».

Ночевали мы в тот раз под открытым небом, на еловых ветках, окружив себя кострами. Мороз стоял такой, что даже кора на деревьях лопалась. Утром, сделав разведку, вернулись к своей землянке. Каратели немного разрушили ее, в хворосте спрятали гранаты, шнуры от которых привязали к прутьям – тронь их, и взрыв неминуем. Борис Кичасов поколдовал над «минами» карателей, и они перешли к нам на службу.

Теперь мы стали чаще совершать рейды по деревням, где жили старосты. Отбирали оружие, уничтожали списки молодежи, предназначенной для отправки в Германию, налоговые бумаги. Сделали налет и на волостное управление Зуя. В руки к нам попался Варлашка. Выволок его Володя Селявский из-под груды кож.

– Что же ты, гад паршивый, прочитал нашу записку на снегу, а за ум не взялся? насмешливо спросил Володя.

– Да я уж, господа-товарищи…

Хлопнул выстрел.

– Царство небесное холую фашистскому.

– Ты что, шутишь? – не понял я.

– Какие шутки? На том свете я всякой человекоподобной мрази, что в услужении у Гитлера, зла не желаю. А на этом… – Селявский сжал винтовку обеими руками. – Кровь за кровь, смерть за смерть!

Зуй не выдержал – удрал в Себеж[1]1
  После войны чекисты разыскали предателя Федора Орлова (Зуя), его настигло заслуженное возмездие.


[Закрыть].

Вспоминается один такой дерзкий рейд почти к самой Идрице. Втроем на санях мы вечером подъехали к бывшему клубу, из которого доносилась музыка.

– Белорусская полька, – определил Моисеенко. – На хромке гармонист наяривает.

– Чего гуляют-то? – недоуменно спросил я.

– Наверно, полицаи сретенье отмечают, – высказал догадку Володя Селявский. – Им бы только предлог был.

– Что за сретенье?

– Есть такой праздник религиозный, да и в народе

поверье существует: раз середина февраля, значит,

солнце на лето, зима на мороз. Борются меж собой.

– Молодец, Володя, все разъяснил, – весело проговорил Моисеенко. – Вот мы сейчас свое сретенье устроим.

Остановив сани вблизи дверей, Сергей приказал стоявшим у входа подросткам:

– А ну, мальцы, мигом сыщите самого главного начальника. Пусть выйдет.

Через минуту на крыльце показался щеголевато одетый молодой мужчина. Недовольно спросил:

– Кому я здесь понадобился?

– Мне, – сердито ответил Сергей, – я от шефа полиции. Приказано узнать, отчего вы тут с партизанами цацкаетесь да их помощников покрываете.

– Тут явное недоразумение. Я секретарь волостной управы. Проедем ко мне, и я покажу вам списки подозреваемых.

– А далеко ехать?

– Совсем близко. – И уже, садясь в санки, фашистский ставленник горделиво похвастался – Сам-то я не местный, из Польши, но многих знаю. В комендатуре подтвердят: лично доставил туда десять раненых красноармейцев.

– Ах ты… – поднялся Селявский.

– Молодец какой! – не дал договорить ему Сергей. – Поехали.

В тог приезд мы взяли семь винтовок, полтысячи патронов и уничтожили вместе с его составителем донос в фельдкомендатуру на пятьдесят советских патриотов.

Совершая переходы от деревни к деревне, мы всячески разоблачали фашистскую ложь. Сочиняли листовки, распространяли сброшенные с наших самолетов. Особенно много радости доставила нам листовка на немецком языке. Наше командование сообщало солдатам вермахта, расквартированным в белорусских селах и себежских деревнях, о разгроме их армий под Москвой. Мы с помощью нищанских подпольщиков перевели текст, переписали его десятки раз и распространили в деревнях Малееве, Богомолове, Долосцах, Жиглине, Осыне, Ярыгове и в белорусском местечке Юховичи.

Друзей у нас становилось все больше. Никогда не изгладится из памяти разговор в Долосцах с 80-летней матерью Ивана Пузыни, семья которого была в этой деревне нашей главной опорой. Старуха долго расспрашивала меня про моих близких, про дела на фронте, а потом посетовала:

– Корю себя, старую, – сил не стало. А то сгодилась бы для вас, трохи помогла б. Кругом горе, а оно, что море, – не переплыть, не вылакать. Вот и остается старой молиться за вас. И молю бога и утром, и в ночь, чтобы скорее пришли войска наши красные.

Как-то остановились мы – Сергей, я и Степан Киселев в одной лесной деревушке, зашли в крайнюю хату обогреться. У хозяина был мальчик лет семи. Увидел нас и говорит:

– А я знаю, дяденьки, кто вы.

– Кто? – спросил Киселев.

– Сергеевские ребята.

– А кто они такие? – включился в разговор Моисеенко.

– Наши. Советские, – по-взрослому ответил мальчуган.

Сергей смутился и, увидев на столе бумагу с рисунком, поинтересовался:

– А что тут у тебя нарисовано? Красный самолет сбивает фашиста.

Мы все засмеялись, а наш юный собеседник недовольно надулся. Хозяйка сварила нам картофель, поставила на стол кислое молоко со словами:

– Чем богаты, тем и рады.

Перекусив, мы поблагодарили хозяйку, а я поцеловал мальчонку, так непосредственно и точно оценившего наши первые партизанские шаги. «Сергеевские ребята»– это имя прочно укрепилось за нами в первую военную зиму.

Себежская хозкомендатура гитлеровцев отбирала у населения Осынщины молочные продукты. В одной из деревень оккупантам удалось наладить работу довольно мощного маслозавода.

– Доколе фрицы будут осынскую сметану жрать? – задал однажды вопрос наш командир.

– Дотоле, пока мы позволять будем, – ответствовал за всех Степан Корякин.

Судьба предприятия была решена. Следующей ночью мы хозяйничали на заводе: двадцать слитков масла по 10 килограммов каждый погрузили на сани, аппаратуру разбили, здание подожгли. Желающих тушить пожар ненашлось. Неожиданными ночными налетами в начале марта вывели из строя еще два маслозавода. На некоторых дорогах установили свои незримые контрольно-пропускные пункты – перехватывали подводы, которые везли оккупационным властям хлеб, мясо, сено. Крестьянам-возчикам выдавали расписки об изъятии продовольствия. Охрану, если таковая была, уничтожали.

Злобствуя, фашисты учинили расправу над матерью нашего командира. Мария Николаевна по совету Сергея сразу же после нашего ухода в лес покинула Богомолово с целью укрыться у родственников в дальних деревнях. По дороге ее застала метель, и она зашла в Улитино обогреться в дом к бывшему начальнику почты. Он до войны в активистах значился, но выдал ее врагам. Так Моисеенко с арестованными тогда же коммунистом Василием Кругляковым и одним красноармейцем попала в Идрицу, а через неделю в Себежскую тюрьму.

Первое время допрашивали ее ежедневно. Почернела от побоев мужественная ленинградка, но держалась достойно. Вряд ли она знала башкирскую пословицу: «Если даже рот полон крови, перед врагом не плюй», но поступала именно так.

В один из первых мартовских дней, когда над нашими шалашами нависли края бурно клубившейся снежной тучи, в лагерь прибежали Петр Власов и Евгений Ильющенков. Всегда немного медлительный в разговоре Петр возбужденно говорил:

– Наши пришли. Десантники. Большой отряд. Утром были в Долосцах. Пошли в сторону Юховичей. Из Россон им навстречу вышли гитлеровцы и полицаи. Был бой в Рудне. Победили наши. Бежали фашисты.

– Теперь в Рудне и у нас советская власть, – горячо добавил Ильющенков.

Сообщение в лагере было встречено восторженно, хотя Моисеенко и я понимали, что вряд ли появление десантников означает полное изгнание оккупантов с себежской земли. Первым нашим побуждением было установить с ними связь. В полночь Моисеенко, Николай Кичасов – он был начальником штаба отряда – и я отправились на лыжах в Рудню.

Туча отвалила в сторону. Показалась луна. Идти было светло. Чтобы не нарваться на патруль, мы обошли Долосцы и еще две деревни. В душе боролись два чувства: хотелось влиться в родную красноармейскую семью. И в то же время думалось: а как же отряд, наши связи с нищанскими подпольщиками и другими патриотами? Разве можно бросать начатое дело? Такие же думы обуревали и Сергея с Николаем. Останавливаясь на короткий отдых, мы перебрасывались фразами, выдававшими направление наших мыслей.

Рассвет застал нас на опушке леса вблизи деревенской околицы. Понаблюдав немного за просыпавшейся деревней и убедившись в отсутствии в ней гитлеровцев, мы на лыжах подъехали к дому, стоявшему первым у дороги. Хозяин перепугался, увидев вооруженных людей, но, присмотревшись ко мне и к Николаю, приветливо пригласил в дом. Как выяснилось позже, он нас видел раньше. На вопрос Сергея о десантниках, сказал:

– Вчера были. Потрепали немцев сильно. В моей хороме пулемет станковый поставили и в упор били по тем гитлерам, якие из Россон на помощь местным спешили.

– А куда ушли десантники? – нетерпеливо спросил Моисеенко.

– Не знаю, мальцы. Побыли несколько часов и в путь.

Расспросы других жителей тоже не дали желаемых результатов. На след десанта выйти не удалось, и мы вернулись в лагерь опечаленными. Уже после войны я узнал, что в Рудне, в Долосцах и других деревнях побывали не десантники, а один из отрядов Второй особой партизанской бригады разведотдела штаба Северо-Западного фронта. Бригада эта под командованием майора А. М. Литвиненко совершила пятимесячный легендарный рейд по тылам фашистских войск от Верхневолжья к берегам Великой и к старой государственной границе с Латвией. То был первый глубокий партизанский рейд на советско-германском фронте.

Заключая рассказ о нашем походе в Рудню товарищам, остававшимся в лагере, Моисеенко сказал:

– Боевые дела десантников – пример нам. За диверсии надо приниматься, ребята, гарнизоны врага рушить.

То были верные слова.

ВЕСЕННЕГО ГРОМА РАСКАТЫ

Апрель 1942 года. Ноздреватый лед на озерах и речках.

Земля – невыжатая губка. Талый снег, на котором заметен каждый след. Весенняя распутица снижала партизанскую активность. Но и оккупантов она накрепко «привязывала» к шоссе и большакам. В этих условиях мы постарались сказать свое слово. Провели серию засад и бронебойно-зажигательными пулями остановили несколько вражеских машин. В дневнике командира отряда – Моисеенко делал короткие заметки с первых дней возвращения в родные края – появлялись записи: «Сбили автомашину», «Сожгли немецкую казарму и порвали связь», «Взорвали железнодорожный мост», «Задержали отправку рабочей силы в Германию».

В разведку наши бойцы отправлялись теперь верхом на лошадях. Лыжи мы спрятали неподалеку от своей базы – привязали к стволам высоких елок. Жители деревень, помогавшие нам, раздобыли для наших коней седла.

Отряд рос. В наших шалашах звенели теперь и девичьи голоса. Стали бойцами Надя Федорова, Валя Дождева, Лена Кондратьева, Ира Комарова, Таня Михайлова. Ребята к ним относились по-рыцарски. Пусть несколько и старомодно это слово, но оно точно передает взаимоотношения мужской и женской половины отряда первого состава.

Боевым крещением для девушек-партизанок стала засада вблизи моста через реку Нищу. С опушки леса они, Сергей, я и Борис Кичасов открыли огонь по крытой грузовой машине, шедшей со стороны Полоцка к Себежу. Машина свалилась в кювет, гитлеровцы, сидевшие в ней, – туда же. Нашими трофеями стали: пять тысяч патронов, винтовки, много медикаментов. В первом и последнем мы весьма нуждались.

Помнится, в апрельские дни в отряд пришли Федор Дроздов из Богомолова и еще несколько человек из разных мест. Среди них был парень, очень похожий на Мустафу из кинофильма «Путевка в жизнь». Его сразу и прозвали Мустафой. Был он, как и герой кино, честным и верным товарищем. Жаль, что память не сохранила его фамилии.

Все чаще и чаще мы наведывались на белорусскую землю. В Дриссенском районе уничтожили льнозавод и маслосырзавод. Нагрянули и в Юховичи, узнав, что там гитлеровцы собирались поставить свой гарнизон, для чего уже были оборудованы столовая и кухня. Мы основательно похозяйничали в помещении: разбили окна, двери, печь и часть посуды, кое-что заминировали.

– Коль сработает, хорошая окрошка будет для всяких фюреров, – говорил Володя Силявский, маскируя мину.

С. И. Киселев

О. Т. Паршенко (Бармичева)

В Юховичах я познакомил Сергея с Михаилом Игнатовичем. Тот в свою очередь представил нам активного члена своей группы Василия Кудашева. Прощаясь, Моисеенко сказал Игнатовичу:

– Спасибо за помощь. Пока оставайтесь на местах. Вы наши глаза в местечке. Скоро заберем всех в отряд.

Из Юховичей втот раз путь наш лежал к Идрице. По дороге приняли в отряд трех местных парней и одного окруженца – военного моряка. В Долосцах к нам присоединилась группа неизвестных – шесть человек, вооруженных винтовками и гранатами, – правда, запалы к ним были испорчены.

Вблизи Идрицы на большаке мы подбили гитлеровскую машину с продовольствием. Часть галет взяли с собой, а 16 ящиков раздали деревенским ребятишкам.

Отходя после диверсии, отряд очутился между двумя подразделениями охранных войск. Попало бы нам здорово, не увлекись одно из подразделений преследованием. Мы завлекли его к лесу, потом сильным огнем заставили залечь, а сами отвалили в сторону. Минут через двадцать слышим частые выстрелы на поляне, где оставили своих преследователей.

– Что за чертовщина? – удивился Корякин.

– Наверное, на карателей нарвался другой какой-нибудь партизанский отряд, – предположил Суворов.

– Не с неба же он пожаловал, – съязвил Борис Кичасов.

А ларчик открывался просто: подразделения охранных войск вступили в горячий бой между собой, приняв друг друга за «сергеевских ребят», на уничтожение которых их направил комендант Идрицы.

– Почаще бы так! – смеялись партизаны.

Заночевали в деревне. Утром подстерегла неприятность. Присоединившиеся к нам неизвестные – не удалось их даже расспросить, кто они и как очутились на нашем пути, – ограбили двух жителей: забрали пальто, костюмы. Отряд был поднят на ноги. Мародеров разоружили. Перед строем Моисеенко гневно сказал им:

– Вы совершили гнусное преступление. Вам нет места в нашем отряде. Убирайтесь отсюда, но помните: мы вас больше не пощадим, если узнаем о таких же делах. Не спрячетесь. Разыщем. Расстреляем как изменников.

– Зря, Серега, отпустил паразитов, – говорил после ухода мародеров Корякин. – Таких в армии расстреливают.

– У нас же не армия, – слабо возражал Моисеенко. – Ну да поживем – увидим. Быть может, впрок пойдет им наше предупреждение.

Я где-то в душе был на стороне Корякина, но понимал и командира. Прижиться в отряде эти шестеро еще не успели, явными предателями назвать их было нельзя, а среди нас не нашлось человека, способного провести следствие в короткий срок. Поспешный же расстрел мог вызвать кривотолки в соседних деревнях. Фашистские приспешники и так распускали про нас нелепые слухи.

К началу мая весна щедро раскинула свой светлый шатер над землей. Жить в шалашах было еще холодно, большие переходы выматывали силы, но молодость брала свое, и у костров часто звучали песни. Заводилами были девушки. Подсаживался к ним иногда и командир. И тогда лился грустный напев:

 
^{Не для меня весна придет,　
Не для меня Дон разольется.　
И сердце девичье забьется
Восторгом чувств не для меня.}
 

Задушевно пел Сергей. В те дни я нередко видел его грустным. Тому были две причины. Между ним и Надей Федоровой вспыхнуло большое чувство. Но Сергей, видимо, считал, что любовь помешает общему делу. Однажды я попытался поговорить с ним на эту тему, но он словами: «Не надо, Саша» отсек разговор.

Очень беспокоился Сергей за мать. Она все еще томилась в себежской тюрьме. Однажды он сказал мне:

– Не сердись, комиссар, пойду в Себеж и узнаю про маму.

Мне, конечно, следовало отговорить Сергея или как-то воспрепятствовать его походу, но я не стал этого делать. Боль его сердца была и моей болью. Сергей проник в город, переодевшись в… женское платье. Роль бедной крестьянки сыграл мастерски. Сумел передать еду матери. Раз еду взяли, значит, жива[2]2
  Позже Мария Николаевна с помощью переводчика комендатуры спаслась. Больше года находилась в отрядах белорусских партизан, а затем переправилась на Большую землю. Последние годы Жила в Ленинграде, у дочери. Умерла в 1977 году.


[Закрыть].

Возвращаясь в отряд, Моисеенко узнал о том, что фашисты все-таки разместили в Юховичах гарнизон. 26 апреля в местечко прибыло 52 человека из так называемого «добровольного украинского отряда». Командовали ими 7 гитлеровцев. На вооружении «украинцев» были винтовки, гранаты и один чешский пулемет.

– Что будем делать, командир? – спросил я, выслушав его рассказ.

– Большинство «украинцев» или «казаков», как их называют местные жители, очевидно, добровольцы поневоле. Попали в плен, бежать не смогли и согласились пойти на службу к фашистам. Думается, до поры до времени, – рассуждал Сергей. – Нам следует поторопить эту пору. Поначалу письмом, а потом и огоньком можно.

В Долосцах, в доме Пузыни, мы написали несколько экземпляров письма-листовки примерно такого содержания:

«Товарищи! Вы поневоле, выполняя приказ бешеных псов-фашистов, пришли сюда, чтобы окрасить кровью своей и своих братьев нашу родную русскую землю. Народ будет презирать вас. Пока не поздно, переходите к нам в партизаны для общей борьбы с врагом».

Ответа на наше обращение мы не получили: впоследствии выяснилось, что человек, пообещавший передать листовки солдатам гарнизона, струсил. И тогда вечером 30 апреля наш отряд приблизился к местечку со стороны деревни Голяши. Из казармы доносились звуки гармошки. К Моисеенко подошли Ира Комарова и Валя Дождева. Последняя предложила:

– Товарищ командир, разрешите нам сходить в разведку. Раз гармонь, значит, веселье. Скажем, на танцы пришли.

– Рискованное предприятие. Гибелью может обернуться. – Сергей задумался, а потом твердо сказал – Идите.

Полтора часа напряженного ожидания и Валя докладывает нам, где стоят часовые, сколько народу в казарме. Разделив отряд – он насчитывал в конце апреля 40 человек – на две части, Моисеенко дал команду бесшумно двигаться к казарме, оборудованной в здании школы. Часовой заметил нас, когда мы были от него метрах в пятидесяти-шестидесяти. Выстрелив, он скрылся в здании. Застучали партизанские винтовки. Нам ответил пулемет, но брошенная командиром граната заставила его замолчать. В наступившей на время тишине раздались голоса партизан:

– Бейте фашистов! Переходите к нам! Смерть оккупантам! Хлопцы, айда в лес!

Казарма молчала. Моисеенко дал команду отходить. Мне сказал:

– Молчат «украинцы», не стреляют, – значит, не подчиняются начальникам. Пусть думают. За ворот их в партизаны тащить не будем.

– А мы куда сейчас? – спросил Корякин, исполнявший в отряде обязанности помощника командира.

– На себежские дороги, к мостам. Устроим там тарарам в честь 1 Мая. – Сергей засмеялся. – Люблю грозу в начале мая. Так, кажется, завещали нам поэты-классики, Саша?

– Так-то так, – ответил я, – но для грозы тола у нас маловато.

– Раскаты весеннего грома слышны далеко. Он первый. Услышат люди наши взрывы – и у многих они веру в победу правого дела укрепят.

Прав был Моисеенко. В честь 1 Мая мы подбили две машины на дорогах. Одна везла баки с горючим. Взорвали мы их. На другой были ящики с патронами. Пополнили за счет их наш боеприпас. А тол употребили для взрыва небольшого железнодорожного моста. Большого ущерба взрыв не причинил, но эхо его прокатилось по Осынщине. В деревнях говорили: «„Сергеевские ребяты“ войну продолжают».

Из деревни Боровые разведчики и командир группы Степан Киселев принесли известие, что нас ищут «украинцы», покинувшие казарму. Все они вооружены.

Встреча состоялась в деревне Березнюки. В лес ушло 22 солдата, в прошлом все военнопленные. В ночь с 3 на 4 мая они бросили гранаты в комнату начальника гарнизона, перебили всех гитлеровцев, забрали оружие. В партизаны не пошли в основном уроженцы Западной Украины, но уходу других не препятствовали.

Был митинг. Моисеенко призвал наших новых товарищей воевать смело, оправдывать доброе имя бойца Красной Армии. От пополнения выступил бывший военный фельдшер Иван Кудим. Он сказал:

– Мы слышали про «сергеевских ребят», хотя и недолго пробыли в Юховичах. Будем бить оккупантов, как и вы. Обещаем, что доверие оправдаем.

На митинге присутствовали жители деревни, в том числе много подростков, девушек. И когда заиграла гармонь, началось веселье. Пели советские песни, танцевали. Украинский гопак сменялся темпераментной белорусской полькой, краковяком.

Разные люди пополнили отряд. Были товарищи, которые искренне рвались в бой. Для них плен, хотя и невольный, – пятно в военной биографии. А кое-кто имел и шаткое настроение. Понравился командиру и мне с первых часов пребывания в отряде Иван Кудим. Он находился поначалу в лагере военнопленных в Витебске, потом в Полоцке. Кудим и еще несколько человек создали подпольную организацию в лагерях, но их разъединили. Он попал в Юховичи. В дальнейшем Кудич храбро воевал, и партизаны не могли нахвалиться им как «партизанским доктором». При любом удобном случае, а их было немало, он оказывал медицинскую помощь и деревенским жителям.