Текст книги "Неотступная память"

Автор книги: Разитдин Инсафутдинов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 6 страниц)

Р. И. Инсафутдинов
НЕОТСТУПНАЯ ПАМЯТЬ

ОНИ БЫЛИ ПЕРВЫМИ

В разгар Великой Отечественной войны не было ни одного уголка на оккупированной территории Советского Союза, где не велась бы открытая или тайная борьба против немецко-фашистских захватчиков, за восстановление родной Советской власти. Многообразными были формы партизанских действий. Отряды и бригады народных мстителей уничтожали вражеские железнодорожные эшелоны, спешившие к фронту, взрывали склады с боеприпасами, громили фашистские гарнизоны, срывали экономические мероприятия оккупационных властей, спасали людей от угона в «неметчину», вели разведку. Так было под Ленинградом и Брянском, на берегах Великой и Днепра, в Белоруссии и Латвии, повсеместно. Нацистским главарям часто приходилось отдавать приказы о снятии с фронта полевых частей вермахта и отправке их на так называемое «умиротворение» оккупированных территорий. Осенью 1943 года против партизан действовало 14 немецких дивизий плюс несколько соединений союзников Германии.　

Особенно широким размах партизанского движения был в Белоруссии. Партизаны и подпольщики непокоренной республики оказали неоценимую помощь Красной Армии при наступлении летом 1944 года, когда проводилась операция «Багратион». Накануне они подорвали 40 тысяч рельсов и тем самым дезорганизовали почти все важнейшие железнодорожные коммуникации врага на огромном участке фронта. Западногерманский историк Гахенгольц в книге «Решающее сражение 2-й мировой войны» отмечает, что начало разгрома гитлеровской группы армий «Центр» «…было положено действиями 240 тысяч партизан Белоруссии, которые за одну ночь 19–20 июня взорвали все железные дороги в 10 тысячах мест… и парализовали транспортную систему». Бывшего офицера вермахта Гахенгольца в симпатиях к советскому народу не заподозришь.　

Белорусские партизаны совместно с партизанами Калининской области и Латвии во вторую военную осень на стыке трех республик создали партизанский край. Он сыграл важную роль в дальнейшем развитии партизанских действий в тылах групп фашистских армий «Север» и «Центр».

Создание братского партизанского края не было и не могло быть единовременным актом. Оно было подготовлено самоотверженной борьбой многих небольших отрядов партизан, подпольных организаций, возникших в первые месяцы войны. Таких, как группа секретаря Себежского райкома партии Ф. А. Кривоносова, партизанский красноармейский отряд политрука Дмитрия Пенкина под Невелем, партизанская группа молодых латышей «Смолокуры» Александра Грома.

Среди тех, кто первым поднял знамя борьбы, были и герои книги «Неотступная память». Будучи начальником оперативной группы по руководству партизанским движением 3-й и 4-й ударных армий, я слышал о мужестве «сергеевских ребят» – так по имени командира народ называл бойцов отряда Моисеенко – и партизан Дубняка – под этим именем действовал в тылу врага Петр Машеров, знал и спецотряд капитана Петракова – мастера дерзких рейдов в тыл врага.　

Автор «Неотступной памяти» прошел через горнило испытаний первых, наитяжелейших недель Великой Отечественной, стал комиссаром «сергеевских ребят». Он мужественно и скромно выполнял свой долг коммуниста, когда отряд Сергея Моисеенко влился в бригаду «За Советскую Белоруссию». С большой сердечной теплотой рассказывает он о своих боевых товарищах.　

«Понадобится самое большое с библейских времен чудо, чтобы спасти красных от полного поражения в кратчайший срок», – писала газета «Нью-Йорк пост» на третий день войны – 24 июня 1941 года.　

И это чудо свершилось. Нет, не тогда, когда сотни вражеских танков и самоходных орудий горели на полях гигантской битвы под Курском и Орлом. И не тогда, когда тысячи советских солдат форсировали Одер и вышли к Эльбе. Оно, это чудо, произошло в 1941 году, когда отборные дивизии вермахта вынуждены были зарываться в землю под Ленинградом, когда фашистская армия повернула вспять от Москвы. Уже в первые месяцы, а точнее, в первые недели Великой Отечественной войны сказались непреоборимая сила советского строя, неколебимая верность Красной Армии и народа родной Советской власти.

Из этих чистых родников и черпали силу герои книги. Страницы ее полны ярких примеров, подтверждающих прекрасные слова Алексея Толстого: «Родина наша – колыбель героев, огненный горн, где плавятся простые души, становясь крепкими, как алмаз и сталь».　

Мне представляется очень точным название книги. Да, только над памятью не властно всесильное время. А для бывших фронтовиков и партизан память – это долг. И перед теми, кто не дошел вместе с ними до Победы. И перед новыми поколениями, которым жить, строить, создавать и беречь самое дорогое, что у нас есть, – Родину.　

С. СОКОЛОВ, начальник штаба

партизанского движения Калининской

области в годы Великой

Отечественной войны

НА ПОКЛОН К ИСТОКАМ СИНЕЙ
Пролог

Светлой памяти комсомольцев —

ленинградца Сергея Моисеенко

и витебчанина Петра Машерова.

Автор

Каждый год, когда наступает лето, меня как магнитом влечет к себе голубой озерный край– места, где стыкуются земли трех братских республик: России, Латвии, Белоруссии. Здесь, окрест древнерусского города Себежа, в годы минувшей войны кипели жаркие бои народных мстителей с гитлеровцами. Здесь в трагически тяжелые дни сорок первого стал и я с товарищами по оружию на партизанскую тропу.

Приехав в Себеж, я спешу в семью Петра Власова. Это его отец, Андрей Лукич, замученный фашистами, помог нам, красноармейцам, оказавшимся на оккупированной территории, объединиться. Это Петр, тогда еще мальчишка, принес после гибели отца спрятанные им винтовку и три кинжала и, скрывая слезы, по-взрослому сказал: «Я навсегда с вами».

С нетерпеньем ждем мы с Петром Андреевичем первое воскресенье июля. Обычно в это время в Себеже стоит прекрасная погода. Бездонная синева неба опрокинута над голубыми озерами, с трех сторон окружившими город. Горизонт еще в багряных тонах, а мы уже в пути: спешим к истокам реки Синей.

Почему в первое воскресенье и почему к Синей? По традиции. Вот уже тридцать лет, как в глухом бору на большой лесной поляне, где Синяя еще не река, а ручеек, в первый воскресный день второго летнего месяца собираются бывшие партизаны Белоруссии, Латвии и Калининской области. Здесь в 1959 году они в память о совместных боях насыпали курган, посадили на его вершине дуб и проложили три аллеи. Березовая убегает в сторону белорусской земли. Липовая ведет к Латвии. Клены направлены к столице озерного края – Себежу. У кургана прекрасное имя – курган Дружбы.

В лесу еще тихо, когда мы по деревянному мостку переходим Синюю. Ручеек поет, весело пробегая по отшлифованным камешкам. Но вот в тишину лесного утра вторгаются человеческие голоса, гудки машин.

Со всех концов съезжаются на поклон к Синей, к кургану Дружбы, бывшие партизаны. Некоторые из них приезжают не каждый год, но зато с семьями. Что ни человек, то живая легенда. Вот размашисто шагает навстречу нам Саша Гром – один из первых подпольщиков Латвии, в прошлом лихой разведчик. Рядом с ним – приземистый крепыш. Это командир прославленного в годы войны отряда партизан-латышей легендарный Вилис Петрович Самсон. Так же молодо улыбается, то же спокойствие, как и во время горячих схваток с оккупантами. Только вот «серебра» стало много на висках. Поседел и Иван Кузьмич Захаров, окруженный стайкой пионеров. Ему есть что рассказать красным следопытам. Бригада под его командованием храбро сражалась и на родной белорусской земле, и на берегах Синей – по-латышски река зовется Зилупе.

Свернув с дороги, большой автобус выгружает среди корабельных сосен гостей из города Калинина. Издали виднеется высокая фигура. Это Федор Бойдин. В то грозное время самый молодой партизанский комбриг в стране. Выпускник артиллерийского военного училища лейтенант Бойдин командовал в 1941 году огневым взводом на Смоленской дороге к Москве, а спустя год девятнадцатилетний комсомолец принял под свое начало 1-ю Калининскую партизанскую бригаду. Рядом с Бойдиным бывшие разведчики Виктор Терешатов и Владимир Заболотнов.

К полудню лес полон людей. Тут ветераны, студенты, колхозники, школьники, рабочие, воины Советской Армии. Они прибыли из Витебска и Пскова, из Лудзы и Великих Лук, из Ленинграда и Острова.

Сигнал сбора. Мы с Петром Андреевичем спешим к колонне калининских партизан, что выстраивается между кленами. Гремят оркестры, и по трем аллеям идут ветераны народной войны к кургану Дружбы. А на поляне сотни людей, по-праздничному одетых, с цветами в руках приветствуют нас. Волнующее зрелище!

Короткий митинг. Возложение венков к памятникам казненного фашистами героя латышского народа Иманта Судмалиса, зверски убитой секретаря Себежского подпольного райкома комсомола Марии Пынто, комсомольцам-подпольщикам белорусской деревни Прошки. Народное гулянье. Оно продолжается до вечера. Выступают артисты. Идет показ кинофильмов. Молодежь толпится у танцевальной площадки. То там, то здесь звучит песня.

А на берегах Синей уже дымят партизанские костры. Бригадные. Отрядные. И слышатся и радостные, и овеянные грустью восклицания-вопросы:

– А помнишь?..

– А знаешь?..

– А где-то наш?..

Вспоминаются стихи Льва Ошанина:

 
^{И вновь на местах, где гремели бон,　
Глядим мы, седые старшины России,　
В ушедшие вечные годы свои…}
 

Да, они – вечные. Неумолимой чередой бегут дни, недели и годы. И все это время неотступная память со мной. Память о тех, кого нет с нами, и о тех, кто был рядом в час величайших испытаний. Им – негаснущая любовь моего сердца и страницы этого скромного труда.

ИДЕМ В БОЙ

Поезда ходят и по воскресеньям, даже чаще, чем в будние дни. Немудрено, что памятное всему миру июньское воскресенье 1941 года многие встретили в пути. И меня весть о вторжении фашистских войск на советскую территорию застала в поезде. Только наш поезд был особый – воинский эшелон. Впереди и позади нас тоже шли эшелоны – в них размещались части 112-й стрелковой дивизии, в которой я после окончания полковой школы командовал отделением.

Дивизия следовала с Урала к западной государственной границе. Все мы – красноармейцы и командиры знали: будут маневры. Точный маршрут был известен лишь командованию. Нас предупредили: писем с дороги родным и знакомым не писать. Конечно, о том, что мы попадем на фронт, никто не предполагал. Думается, и для наших старших начальников сообщение о начале войны было неожиданным. Но факт остается фактом: дивизия спешила на запад, туда, откуда мог быть нанесен удар по нашей границе.

В полдень 22 июня на полустанке в наш вагон вошли командир роты лейтенант Шатков и командир взвода младший лейтенант Васильев. Оба были взволнованы.

– Товарищи красноармейцы, война! – сказал Шатков.

– Где война? – раздался чей-то недоуменный вопрос.

– Там, куда мы спешим. В эти минуты наши пограничники и части, с которыми мы должны были взаимодействовать на маневрах, ведут смертельный бой с фашистскими войсками. Гитлеровским головорезам легко дались победы во Франции и Польше. Обнаглев, они вероломно нарушили договор между Германией и Советским Союзом и сегодня утром бомбили наши города. Но это даром им не пройдет. – Голос Шаткова окреп и звенел, как натянутая струна. – И мы, уральцы, обязаны сказать свое слово, сказать на полях сражений с ненавистной коричневой чумой!

Непроизвольно возник митинг. Выступили Васильев, я и еще один боец. Говорили мало, но горячо. Всеми владело одно желание: проучить агрессора, поскорее вступить в бой. В нашем вагоне большинство солдат были мои земляки – башкиры. Выступая, напомнил две башкирские народные пословицы: «В бой пошел – заслужил славу, спрятался – сложил голову», «Богатство – не богатство, единство – богатство».

Паровоз дал гудок, и мы двинулись дальше. Никто теперь не дремал. И песня не летела вместе с эшелоном вперед. Зато все вагоны полнились разговорами. Вспоминая их теперь, спустя многие годы, меня не покидают два чувства: удивление наивностью суждений большинства моих боевых товарищей о силе врага и сроках войны и гордости за твердую веру в несокрушимость нашей социалистической державы.

Вологда встретила нас толпой народа на перроне вокзала, еще по-настоящему не осознавшей размаха беды, о которой город узнал из выступления В. М. Молотова, и окнами железнодорожных зданий, заклеенных крест-накрест бумажными полосками.

– Чего это они стекла перекрестили? – спросил красноармеец, бегавший за кипятком. – Испужались самолетов, что ли? Так разве сюда фашиста допустят?

– Всякое может быть, – сказал Шатков, он опять зашел в наш вагон, – у фашистов много авиации. Командир полка приказал установить у паровоза дежурство пулеметчиков. Конечно, врага мы вскоре отбросим с нашей территории, но горя он причинить нам может достаточно.

Это были первые слова, услышанные мною, трезво оценивавшие возможные перипетии начавшейся войны. Петра Ивановича Шаткова, выходца из семьи уральских рабочих, в роте все уважали. Был он строг и справедлив. Часто запросто беседовал с бойцами. Я знал: у комроты есть жена и четырехлетняя дочурка.

П. И. Шатков

Р. И. Инсафутдинов

На другой день шатковское «всякое может быть» подтвердилось. Над нашим эшелоном появился самолет. Мы заметили на нем кресты. Мнения разделились: одни говорили, что аэроплан санитарный, другие – немецкий. Последние оказались правы. Фашист-авиатор нас не бомбил, так как истратил боезапас на бомбежку шедшего впереди нас эшелона. Из пулемета были ранены четверо красноармейцев. Однако безнаказанно уйти врагу не удалось. Самолет подбили пулеметчики нашего 524-го стрелкового полка.

После Вологды маршрут наш несколько изменился, и на третий день войны мы уже были на белорусской земле. Теперь каждая станция, полустанок встречали нас в тревоге. Запомнились буквально шеренги женщин, провожавших мужей и сыновей на фронт. Уже после войны мне как-то попались проникновенные строчки Ярослава Смелякова:

 
^{В дни, когда из окошек вагонных　
Мы глотали движения дым　
И считали свои перегоны　
По дорогам к окопам своим,}
 

 
^{Как скульптуры из ветра и стали　
На откосах железных путей　
Днем и ночью бессменно стояли
Батальоны седых матерей.}
 

Как верно схвачено! Будто был поэт с нами в одном эшелоне.

Вражеская авиация довольно основательно бомбила железные дороги Белоруссии. Из-за ремонта путей и восстановления мостов скорость движения нашего эшелона нередко снижалась до 15–20 километров в час.

Станция Дретунь. Здесь наш полк выгрузился из вагонов. Мы сменили обмундирование, получили патроны, порядочно гранат, сухари, табак, сахар. Отсюда почти каждый из нас послал первую весточку, – для многих она оказалась и последней, – родным и близким. Полетело и мое письмо в Башкирию, где я родился, вырос и до призыва в армию работал заведующим учебной частью семилетней школы в деревне Яирык.

В Дретуне полк получил задачу на марш. Направление – в сторону Латвии. Марш был стремительный – спешили выйти к старой государственной границе. Шли более суток. Короткий привал через час – и опять в путь. Раньше не верил рассказам бывалых красноармейцев, что можно, дескать, спать и на ходу. Убедился на собственном опыте – можно. И даже видеть обрывки снов.

Фашистские самолеты несколько раз появлялись над дорогой и пикировали на небольшие мосты, но бомбы падали мимо. Мы успевали рассредоточиться и слушались приказа Шаткова: «Без команды не стрелять!» Зато сколько было радости, когда раздалась эта команда и пулеметно-винтовочным огнем один из трех вражеских самолетов был подбит и рухнул в болото.

В районе латвийской станции Индра произошло первое боевое столкновение с врагом. Одно из наших подразделений уничтожило небольшой десант фашистов. Понесли и мы потери: 7 красноармейцев были убиты, 9 ранены.

4 июля из окопов, занятых нашей ротой, услышали шум мотора. Затем он неожиданно стих.

– Сержант Инсафутдинов, узнайте, в чем там дело! – приказал комвзвода Васильев.

Я пошел к заболоченному лесу и, осторожно пробираясь между соснами, вскоре обнаружил застрявший на краю болота мотоцикл. Присмотревшись, узнал в водителе старшего сержанта из штаба нашей дивизии, спросил:

– Ты куда путь держишь?

– Да к вам, – немножко оробевшим голосом (я появился рядом с ним неожиданно) ответил он. – Везу газеты с выступлением товарища Сталина. Вчера выступал. На, читай.

Я впился глазами в газету. Прочел речь два раза.

– Молодец! – горячо сказал я старшему сержанту.

– Кто? – не понял он.

– Ты, вот кто. Газета с речью Иосифа Виссарионовича всем ребятам духу прибавит.

– Так это не я придумал поездку, а комиссар, – смутился старший сержант.

– Ну, а как там впереди наши другие полки? – поинтересовался я.

– Дерутся вовсю. Фашист так и прет, так и прет. Отступать придется.

Конечно, старший сержант не ахти какой стратег, но был он при дивизионном начальстве и знал больше нашего. Я помог ему вытащить коляску из болота, и через несколько минут мы уже находились в расположении нашей обороны. Связной оказался прав. В ночь на 5 июля командир нашего полка полковник Апакидзе получил приказ прикрыть отход частей дивизии, изрядно поредевших в двухдневном бою с превосходящими силами гитлеровцев.

Он начался в шесть утра 5 июля 1941 года, мой первый бой. Сначала ударили наши пушки. И не враг, а наши роты пошли в атаку. Желание вступить в бой было горячим, ощущение боязни за жизнь, гнездившееся где-то в мыслях, исчезло. Страстно хотелось одного: выстоять, во что бы то ни стало не пропустить фашистов вперед.

Злой и точный ливень пулеметных очередей, меткие выстрелы красноармейских винтовок охладили пыл врага, и он начал окапываться. Наша 7-я рота лесом довольно близко подошла к немецким окопам. Лейтенант Шатков забрался на высокую ель и долго рассматривал расположение немецкой обороны. Спустившись на землю, приказал:

– Ползком вправо к опушке леса!

Теперь нас от гитлеровцев отделяла поросшая редким кустарником поляна. Несколько смельчаков подползли к наспех отрытым окопам на расстояние гранатного броска. Сигнал – и мы обрушили на фашистов яростный огонь с фланга. В окопы полетели гранаты. Гитлеровцы ответили не менее сильным огнем. Но тут с фронта ударили наши 8-я и 9-я роты. Мы начали теснить фашистов. Однако к ним не замедлило подойти сильное подкрепление. Бой пошел с переменным успехом. Но и после того, когда мы и противник отошли на исходные рубежи, над поляной и опушкой леса до полуночи слышалось: «Дзиу-дзиу… тюу… тюу».

Многих сразили пули в тот день. Наш взвод потерял меньше других—13 человек. А в самом начале боя погиб Шатков. У ног его разорвалась вражеская мина. Болью в сердце отозвалась утрата – любили мы своего командира. Подумалось: как жестока судьба! Принесет почтальон жене и дочурке Шаткова два письма, да еще, быть может, сразу вместе. Одно вызовет радость, надежду. Второе – безутешное горе. А сколько семей в нашей стране получили такие страшные вести в первые недели войны? Не счесть!

Душное небо полосовали вражеские ракеты на всем нашем пути к белорусскому местечку Кахановичи. Я командовал взводом, заменив раненого младшего лейтенанта Васильева. На привале ко мне подошел комиссар полка Козак.

– Ну, как, товарищ Инсафутдинов, держимся? – спросил он и, грустно улыбнувшись, добавил: – На турнире в Березняках вы держались отлично.

– Пока жив, буду драться до последнего, – ответил я.

– А вы без пока. Нам еще много горя хлебнуть придется. Вы коммунист, – значит, в ответе и за товарищей. Надеюсь на вас. После боя наведаюсь в вашу роту. Держитесь, сержант, держитесь. Вот-вот подоспеет подмога к нам. Выстоим.

Вряд ли наш комиссар, умный человек, кадровый военный, надеялся на то, что положение спасет подход свежих частей Красной Армии. Но в это верили почти все мои товарищи по оружию. И комиссар не имел права разубеждать нас. Приятно было напоминание о шахматном турнире, в котором мне довелось неплохо сыграть, но почему-то эти мирные добрые дни, заполненные учебой, показались далекими-далекими.

В тот день я видел и комиссара полка, и командира полковника Апакидзе в последний раз. Богатырского телосложения, стройный, подвижный, улыбчивый, комполка был в то утро задумчивым, но приказания отдавал спокойным голосом и, как всегда, строго спрашивал с командиров подразделений за нерасторопность в подготовке к предстоящему бою.

Для нашей роты местом, где он начался, стало огромное клеверное поле, примыкавшее к опушке леса. За полчаса до начала артиллерийской подготовки я с двумя бойцами, замаскировав каски клевером, подполз к большому валуну. Нам было хорошо видно, как гитлеровцы роют окопы. Просматривался хутор, где, по-видимому, располагался какой-то штаб. Через связного я сообщил командованию его координаты.

Артподготовка длилась недолго. Первые же снаряды наших орудий накрыли хутор. Восстановить подробно картину последнего смертного боя нашего полка сейчас трудно, да, пожалуй, и тогда никто из его участников, кроме командования, не смог бы ее правильно обрисовать. Танки врага обходили нас с флангов. Фашистские автоматчики шли напролом. Их было много. Но мы несколько раз бросались в контратаки. Одна из них завершилась бегством гитлеровцев. Вслед им гремело:

– Гранаты к бою!

– Ура!

– Вперед, ребята!

Бежавший рядом со мной красноармеец кричал:

– Драпаете, гады! Драпайте до Берлина.

Яростно дрался наш батальон. Мне кажутся сомнительными рассуждения некоторых людей о поспешном отходе частей Красной Армии от границы в первые дни войны. Да, мы отходили, но цеплялись за каждую высоту, за каждый выгодный рубеж.

Уже после войны в одном из научных трактатов я прочел выдержку из «Биржевой берлинской газеты». Подводя итоги первого года войны на Восточном фронте, газета писала:

«Поведение противника в бою не определяется никакими правилами. Советская система, создавшая стахановца, теперь создает красноармейца, который ожесточенно дерется даже в безвыходном положении… Русские почему-то сопротивляются, когда сопротивляться нет смысла. Для них война протекает будто не на земле, а в выдуманном мире».

Врали биржевые борзописцы! Не в дни фашистского нашествия родился советский «человек с ружьем». Дата его рождения – огненный октябрь 1917 года. И мир, в котором он жил и который защищал до последнего дыхания, был не выдуманным миром. Мы сражались не просто за землю отцов. Мы отстаивали свою родную Советскую власть и реальный, созданный нашим народом, мир. И дело наше было правым.