Текст книги "Неотступная память"

Автор книги: Разитдин Инсафутдинов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 6 страниц)

НАС ОСТАЛОСЬ ЧЕТВЕРО

После боя у клеверного поля наш батальон двое суток продолжал пробиваться на восток. Фашисты теснили его к болотам. Нас оставалось все меньше и меньше. Иссякал боезапас. Вскоре патронов оказалось лишь по десятку на бойца. Мы разбились на небольшие группы. Я попал в группу, где были мои товарищи по полковой школе – пулеметчики сержанты Кичасовы, два брата – Николай и Борис.

Ночью нашей группе удалось оторваться от гитлеровцев, прочесывавших лес вблизи грунтовой дороги. На рассвете нового дня – было это 13 или 14 июля – мы остановились в заболоченном лесу. Чувствовался голод. Борис Кичасов предложил мне:

– Давай, Разитдин, рискнем – заглянем в деревню. Пофуражируем малость да и разведаем, нет ли наших поблизости.

Я согласился. Отправились втроем. На всякий случай оставили наблюдателей на высоких деревьях, а сами – Борис, Николай и я поползли к баньке, приютившейся в конце огорода у одиноком березы. Впереди по всему небосклону растекалось широкое зарево. Изредка слышалась приглушенная канонада.

– Наши еще где-то держатся, – прошептал Борис, – а в деревушке подозрительно тихо.

– Рано еще. Да и напуганы люди до смерти, – резонно ответил Николай. – Понаблюдаем немного, а потом и наведаемся в крайнюю хату.

В это время у плетня показался подросток лет тринадцати-четырнадцати. Я окликнул его. Он боязливо подошел к нам, но, увидев красноармейскую форму, улыбнулся и почти по-взрослому сказал:

– Слухаю вас. Что треба сделать?

– В деревне немцы есть? – спросил Борис.

– Фашисты? – переспросил подросток.

– Вот-вот, фашисты, именно они, – уточнил Николай.

От паренька мы получили исчерпывающую информацию: в деревне гитлеровцев больше сотни, с мотоциклами. Спят по хатам, охрану не выставляли. В соседнем селе – штаб, на шоссе патрули. На холмах в засаде автоматчики– охотятся за одиночками и группами бойцов Красной Армии, оставшимися в тылу фашистских войск.

– Вот бы напасть на них! – мечтательно заключил свой сбивчивый, но толковый рассказ подросток.

– Маловато нас, а главное, патронов с гулькин нос, – ответил Николай. – Но ты, дружок, знай: свое мы еще вернем. А сейчас помоги нам: третьи сутки не ели.

Через несколько минут мы стали обладателями двух буханок ржаного хлеба и ведерка кислого молока. Я обнял и поцеловал нашего смелого помощника.

Б. А. Кичасов

Н. А. Кичасов

Более суток мы провели в заболоченном лесу. Трижды пытались перейти большак и углубиться в большой лес, но безуспешно. Во время третьей попытки гитлеровцы загнали нас автоматным огнем в болото. С братьями Кичасовыми я укрылся за большим выворотнем. Стрелять по врагу было нечем.

– Положение аховое, хуже не придумаешь, – прервал молчание Борис, когда стихли немецкие голоса у края болота.

– Хуже губернаторского, – отозвался шуткой Николай.

Мне, конечно, в тот критический момент повезло – рядом были настоящие товарищи. Обоих Кичасовых отличали большая жизнерадостность и преданность воинскому долгу. Русоволосые, стройные, всегда подтянутые ловкие в любом деле, они своим внешним видом походили на кадровых военных, хотя, как и я, были сельскими учителями. Дружелюбные, всегда готовые помочь неопытному бойцу, частенько по-доброму иронически настроенные, братья пользовались в полку уважением товарищей по оружию и командиров. В первые же дни войны открылись и другие черты их характеров: исключительная выносливость на марше и завидное спокойствие в бою. Отражая атаки противника, они разили гитлеровцев из пулеметов, подпуская их на верный выстрел.

Спокойствие и юмор не покинули Кичасовых и в те несколько суток, что мы провели на болоте. Припоминается один наш разговор. Во рту ни маковой росинки, и вдруг Николай спрашивает:

– Разитдин! Ты когда-нибудь ел соленые огурцы с медом?

– Нет, – отвечаю в сердцах.

– А зря, – продолжает, посмеиваясь, Николай. – Ты вот послушай, как готовится эта вкуснятина у нас на Алтае…

Волей-неволей слушаем его рассказ, и на душе как-то легче становится. Вспомнились домашние соления, и в желудке уже не так сосет. Как бы в отместку, говорю:

– Закурить бы.

Николаи вздрагивает и горячо шепчет:

– За одну затяжку…

– Что сделал бы? – перебиваю его.

– Гопака украинского сплясал бы на болотных кочках.

– Ладно уж, покурим сидя на корточках, без кичасовского гопака.

Оба Кичасовых смотрят на щепотку махорки в моей руке как зачарованные. Мы поочередно затягиваемся. Кружится голова.

– Так дальше нельзя, – говорит Борис. – Стемнеет– поползем к дороге. Я заприметил, как пробраться в ржаное поле.

Мы так и поступили. Рожь была еще неспелой, но утолить голод можно было. Лежали в хлебном поле настороженно. Когда позади нас стебли колыхнулись, мы с Борисом взяли в руки штыки, Николай – гранату. Но тут раздался голос:

– Ребята, я свой, из пятьсот двадцать четвертого, – Степан Корякин.

Ночь стала глуше, и вскоре нам удалось перейти на другую сторону большака, усиленно патрулировавшегося вражескими мотоциклистами. Мы вышли к небольшому озеру, а затем нырнули под кроны могучих елей. Километров пять молча прошагали по лесной дороге.

– Смотрите, ребята! – неожиданно воскликнул наш новый товарищ, показывая на что-то черневшее на небольшой поляне слева.

– Телеги, – определил Николай.

Да, это были кем-то брошенные телеги. Мы кинулись к ним и, к общей радости, на одной из них обнаружили крупу, соль и немного сухарей.

– Живем, братцы! – не удержался от восхищения Борис.

В ответ прозвучала насмешливая реплика Николая:

– Тише кричи: бояре на печи!

Николай был прав: только осторожность могла нас спасти. Все окрест занимали враги. Следовало решить, что предпринимать дальше. И этот вопрос задал старший из нас по возрасту – Степан Корякин. Он же предложил:

– Инсафутдинов – человек партийный, ему первое слово.

– Хорошо, – согласился я и вынул из кармана газету с речью товарища Сталина от 3 июля. – Давайте прочитаем еще раз, что требует партия от воинов Красной Армии.

Прочли. Немного поспорили.

– Яснее ясного: продолжать борьбу с врагом в любых условиях, – высказал свое мнение Корякин.

– Да. Но как? Партизанить? А поймут ли нас? – засомневался Борис Кичасов.

– Пробираться к своим. Перейти линию фронта, – настаивал Николай.

Сошлись на моем предложении: в ближайшие дни попытаться примкнуть к какому-либо подразделению наших войск, находившемуся в тылу врага, а не получится – связаться с местными активистами и партизанить.

Пока подкреплялись и спорили, забрезжил рассвет. Облитые зарей облака дымно краснели. По-прежнему на востоке изредка ухали орудия. После решения главного вопроса на душе стало не так тревожно. Я присмотрелся к нашему новому товарищу. Среднего роста, коренаст, русоволос, с голубыми немигающими глазами. Корякин охотно рассказал о себе: уралец, по профессии лесник, по призванию охотник – «медведей бивал». Был взят повторно в армию в мае, на переподготовку. Служил в артиллерии. Дома жена и трое детей.

– Ну а теперь вы – моя семья, – добродушно улыбаясь, закончил свое повествование Степан и предложил: – Пора в путь.

Этот путь продолжался еще несколько дней. Мы шли по белорусской земле в направлении к городу Невелю. Когда выходили на проселки или большак, видели поваленные деревья поперек дороги. Радовались: завалы – дело красноармейских рук, вот-вот догоним своих. Но догнать не смогли: мешали вражеские патрули и засады, то и дело приходилось таиться в густом ельнике или на болотах, да и ослабели порядком.

Никогда не изгладится из памяти доброта и ласка жителей деревень, в которые мы заходили, услышав предварительно слова: «У нашей вески немцев нема». И чем лучше нас привечали, тем сильнее охватывало меня чувство виноватости. Поделился своими мыслями с товарищами. Кичасовы в один голос сказали:

– И у нас на сердце муторно.

– Пора оседать, – резюмировал Корякин. – Давайте вернемся в Предково и начнем сколачивать партизанскую группу.

В деревне Предково мы были накануне. Деревня невелика – десяток домов, не больше. Осесть всей нашей четверке тут было трудно, но уж больно всем она приглянулась радушным приемом. Мне в особенности: подходишь к ней, будто к родному Яирыку, – издали видишь только крайние строения, те же соломенные крыши. Лес подступал к околицам Предкова – обстоятельство немаловажное.

В деревне мы познакомились с молодой учительницей Евгенией Мелиховой. Перед войной она окончила педагогический техникум, жила у отца Михаила Акимовича. Девушка сразу открыто повела с нами разговор об оккупантах и огорошила вопросом:

– Мальцы, а вы читали речь Сталина?

– Приходилось слышать про нее, – ответил Корякин.

– Так там прямо сказано: раз остался в тылу фашистов, становись партизаном.

– Ну, не совсем так, Женя, – улыбнулся я. – Ведь нет партизан в вашем Предкове.

– Будут! – отрезала Мелихова. – Да вы, мальцы, не верите мне, что ли? Як же так? Я комсомолка. Вот документ. – Девушка вынула из кофточки завернутый в чистую тряпицу комсомольский билет и протянула мне. – Он всегда со мной.

– А может, следовало его припрятать? Мало ли до греха, – засомневался Корякин.

И мы вернулись в Предково. Вернулись с твердым намерением быть до конца верными военной присяге, продолжать борьбу с ненавистным врагом в новых условиях и пока неведомыми для нас методами партизанской войны.

Женя встретило нас радостно, пригласила:

– Заходите до дому, мальцы. Хорошо, что вернулись.

ПАТРИОТЫ

Хата Мелиховых стала первым местом, где, по шутливому выражению Николая Кичасова, мы «бросили якорь». Молодая учительница, ее отец, мать – Екатерина Осиповна и младшй из Мелиховых, тоже Женя, были едины в стремлении помочь нам. На мой вопрос «Есть ли в ближайших деревнях коммунисты или представители Советской власти?» – Михаил Акимович ответил:

– Отдохните трохи, а потом наведайтесь в Малеево к Андрею Лукичу Власову. Он голова нашего колхоза. Як скажет, так и поступайте. Лукич знает, что к чему в сегодняшней жизни.

– А жить вам лучше врозь, мальцы, – подала совет Екатерина Осиповна. – За родственников сойдете. Народ не выдаст.

– Мы до вас приведем надежных людей, – не терпелось Евгении высказать свои планы.

– А я хоть сейчас готов воевать фашиста, – выпалил Женя.

– Помолчи, малец, трохи, – обрезал паренька отец. – Воевать – не по садам шастать. Каждому овощу свое время. Придет и твое.

Мы послушались Мелиховых и «расселились» по окрестным деревням: Степан Корякин стал жить в Богомолове, Борис Кичасов устроился в Малееве. Я и Николай Кичасов остались в Предкове. Меня решили выдать за родственника Мелиховых. Михаил Акимович сказал при этом:

– Такое имя, как твое, малец, у нас не сыщешь. А як фашист заявится до деревни и интерес проявит, что за Разитдин здесь проживает? Говоришь ты по-русски хорошо. Вот и зовись Сашей.

Так я превратился в Александра Ивановича Мелихова. Меня и сейчас многие друзья по партизанским тропам Сашей называют.

Деревни Предково, Малеево, Богомолово, Ярыгово, Хоглино, Долосцы расположены близко друг от друга. Это был юг Себежского района Калининской, ныне Псковской, области. К мим примыкает белорусская земля. Не так далеко и до старой государственной границы с Латвией. Ближайшим значительным населенным пунктом было белорусское местечко Юховичи, а городом – Себеж.

Фашисты густо поставили свои гарнизоны вдоль железной дороги Себеж – Новосокольники. Солдаты охранных войск и хозяйственных подразделений вермахта расползались в глубь Себежского и соседних с ним Идрицкого и Пустошкинского районов. В нашем южном углу они пока появлялись наездами: похватают кур и другую живность, пограбят хаты, вывесят приказы о выдаче коммунистов и красноармейцев германскому командованию и укатят в Идрицу или Себеж. Население в деревнях старалось продолжать жить по-старому, придерживаясь советских законов и порядков. Этому немало способствовало мужественное поведение оставшихся на оккупированной территории сельских активистов. Одним из них и был Андрей Лукич Власов.

Я встретился с ним в конце дня на лугу неподалеку от Предкова. Власов с семнадцатилетним сыном Петром косили траву. Как сейчас вижу его открытое лицо с широким лбом, умные проницательные глаза. В движениях он был быстр, от всей его фигуры веяло чем-то раздольным, и я, поздоровавшись, невольно спросил:

– А вы, Андрей Лукич, в прошлом не моряк?

Власов добродушно рассмеялся.

– Чутьем тебя, малец, бог не обидел. Был грех, служил в Кронштадте минером. А як гражданская началась, трохи повоевал. Беляков на бронепоезде громили.

– Я к вам за советом, Андреи Лукич.

– Он тебе одному нужен? – усмехнулся Власов.

– Да нет. И товарищам.

– Слыхал про вас. Ну, коли так, пошли до дому.

Власов, как почти все жители Малеева и Предкова, говорил, мешая русские и белорусские слова. Вся его речь была мягкой, чувствовалось, что он желает нам добра. Не сразу наладился нужный разговор. Пока хозяйка дома – Пелагея Максимовна – готовила ужин, Андрей Лукич вспоминал о гражданской войне. Запомнились мне его гордые слова: «Кронштадт – это, малец, значит упорный, верный, беспощадный к вражине».

– Ну, полно тебе, Лукич, вчерашним днем гостя потчевать, – прервала рассказ мужа Пелагея Максимовна. – Давайте поснедаем, а потом уж и говорите хоть до петухов.

Проговорили мы тогда долго. Узнав, что я кандидат в члены ВКП(б), Власов доверительно сказал, что у него припрятано оружие и кое-какой боеприпас. Беседа наша окончательно развеяла мои сомнения по поводу того, что подумают о нас товарищи, которые пробились к своим за линию фронта.

– Благоразумие не робость, – убеждал меня Андрей Лукич, а фашиста и здесь глушить надо. Як обживетесь трохи, с добрыми мальцами свяжитесь. Им ваш военный опыт сгодится. я своим бабам да мужикам-старикам так обстановку разъясняю: «Фашист сильнее сейчас оказался. Отступила наша армия, но вернется. Военные, что в окружение попали, – вы часто встречаете их, – скрозь израненные, а идут, своих ищут. Привечать их нужно, прятать. Они свое покажут». Вот и покажи, малец, что ты со своими товарищами стоишь. Главное – в кучу сбиваться надо. В кучу потому, что дождь и прута не повернет, а ручей полено уносит. – Лукич лукаво усмехнулся: – Насчет дождя и ручья это сам Александр Васильевич Суворов говаривал.

П. А. Власов

М. Н. Моисеенко

Стояла глубокая ночь, когда мы с Петром Власовым отправились спать в сарай на сено. Петр минувшим летом окончил девятый класс. Был он ростом почти с отца, скромный, неразговорчивый. И все же мне в ту ночь удалось о многом его расспросить. Юноша и его младший брат шестиклассник Леня спрятали винтовку, собирали патроны. Петр помог отцу надежно укрыть «Поземельную книгу» и важные колхозные документы, с гордостью рассказывал он про то, как отец не разрешил резать колхозных свиней, а распределил их по красноармейским семьям.

В один из августовских дней встретился я у Мелиховых с Марией Николаевной Моисеенко из деревни Богомолово. Добрые слова про нее говорили Женя и Степан Корякин, живший в семье Моисеенко. Замечательная женщина! Иных слов не подберешь. Судьба у нее была и трудная, и завидная. Жена питерского рабочего, она в голодном двадцатом году перебралась с пятью ребятишками и деревню. Думала, что на время, а осталась на полтора десятка лет. Научилась пахать, сеять. Первой в колхоз вступила. Всех детей на ноги поставила. Перед войной уехала и Ленинград. Каждое лето навещала Богомолово. Приехала и и сорок первом.

Гитлеровцы появились в Богомолове раньше, чем в Малееве и Предкове. Вошли в деревню с портретом Ворошилова на шесте. Тыкая в него, кричали:

– Капут большевик!

– Рус капут!

Гоготала пьяная солдатня. В оцепенении стояли согнанные на улицу женщины и дети. А фашисты все шли и шли. Громыхали танки, тарахтели мотоциклы. Всхлипывая, кто-то сказал в толпе:

– Силища-то какая. Где выстоять нашим…

И тогда раздался громкий голос Моисеенко:

– Бабы! Да вы что расхныкались? Неужто думаете, что чужаки здесь царствовать будут? Не верьте! Вы же меня знаете, разве я врала вам когда-нибудь? Не будут!

Степан Корякин рассказывал мне о том, что почти каждый день кто-либо из деревенских женщин заходил в избу Моисеенко посоветоваться, поделиться радостной весточкой, найти утешение в горе. Когда женщины приносили фашистские листовки на русском языке, Мария Николаевна едко их высмеивала.

– Моя хозяйка агитатор, что надо, – говорил Степан. – Такого у нас во всем полку не сыщешь.

При встрече со мной Моисеенко с болью вспоминала сыновей Александра и Сергея. Оба находились на фронте. Вестей от них не было. О Сергее Мария Николаевна знала, что он артиллерист, служил где-то в Молдавии, у границы, – из части ей пришло несколько писем от командования с благодарностью за воспитание сына.

Отгорели жаркие августовские дни. Наступила осень. Край наш полнился зловещими слухами: пал Ленинград, гитлеровцы у Москвы. Оккупанты начали насаждать так называемый «новый порядок». Суть его сводилась к организованному грабежу через учрежденные волостные управления, к подавлению любой попытки сопротивления оккупационным властям. В Себеже появилось отделение тайной полевой полиции ГФП, а в Идрице – гестапо. Агенты ГФП вылавливали оставшихся на оккупированной территории коммунистов, советских активистов, командиров Красной Армии. Делали это с помощью своих ставленников. Их вербовали среди разного уголовного сброда, затаившихся белогвардейцев. Появился и в Долосцах «представитель новой власти», как он именовал себя, – некто Орлов, по прозвищу Зуй.

С помощью Мелиховых и Власова мы продолжали расширять круг верных людей. В Долосцах ими были Терентий Максимович Пузыня, его брат Иван и сестра Евдокия, учитель-комсомолец Илья Михайлов. Они настолько открыто выражали свою ненависть к оккупантам, что я вынужден был повторить Михайлову слова Власова:

– Благоразумие не робость. При народе не всегда можно волка называть волком. Не следует на рожон лезть.

Для конспирации я стал встречаться с Ильей в лесу во время поездок за дровами. Вскоре он познакомил меня с Евгением Ильющенковым из деревни Жоглино. У Жени было оружие – пистолет ТТ и 150 патронов к нему. Через Михайлова потянулась ниточка нашей связи в Юховичи. Там, оказывается, уже сколачивалась группа юных подпольщиков во главе с Игнатовичем. Я встретился с ним в лесу между Долосцами и Юховичами. Договорились продолжать сбор оружия и пока главной задачей считать разоблачение фашистской лжи о разгроме Красной Армии. В этом нам неоценимую помощь оказывали советские листовки, которые нет-нет да и сбрасывали над себежской землей краснозвездные самолеты.

Вместе с Николаем Кичасовым мы предприняли попытку разведать обстановку в Идрице: поехали вместе с обозом льна, который хозкомендатура оккупантов приказала доставить в поселок. Районный центр Идрица был небольшим, но являлся крупным железнодорожным узлом. Здесь пересекались две магистрали: Москва – Рига и Ленинград – Мариуполь. Идрица стала одним из объектов, который бомбила фашистская авиация в первые дни войны. И хотя ленинградская дорога была почти выведена из строя нашими отступавшими войсками, гитлеровцы держали в Идрице большой гарнизон. Впоследствии поселок и станция, летом 1944 года, стали местом ожесточенных боев. А в конце войны советская дивизия, получившая наименование Идрицкой, одной из первых ворвалась в Берлин, штурмовала рейхстаг.

Тогда наша поездка, кроме волнений и тревог, ничего не дала, и нас за нее резонно отчитал Власов:

– Ишь, какие разведчики выискались, – говорил сердито Андрей Лукич. – Ну, а як бы нарвались вы на гестаповцев? Они ж не идиоты – распознали бы, что вы за люди. Про вас и так уж наводил справки Зуй.

Чем больше в те лето и осень первого года войны я узнавал местных жителей, тем сильнее становилось чувство глубокого уважения к ним. Абсолютное большинство из них не признавало принципа – «выжить любой ценой». Они не шли на сделку с совестью, когда предстоял выбор: клони голову, покорись – и ты получишь право на существование, иначе смерть. Выбирали последнее. Власовы, Мелиховы, Моисеенко и многие другие крестьянские семьи были настоящими советскими патриотами, и к ним, не менее, чем к партизанам, относится характеристика: люди с чистой совестью.

ВЕРНЫЕ СЕРДЦА

Поселок Нища и река того же наименования прочно вошли в летопись борьбы белорусских и калининских партизан. На берегах Нищи народные мстители не раз отбивались от карателей, а в прибрежных деревнях находили и стол и дом, пополняли свои ряды.

Поселок небольшой, – у нас в Башкирии есть деревни большие и по населению, и по количеству дворов, – располагался неподалеку от тех мест, где мы обосновались под видом родственников в крестьянских семьях. В Нище была средняя школа. Я не знал и не знаю, кто преподавал в ней, но и тогда, и теперь мог бы сказать учителям: «Гордитесь своими питомцами!» Старшеклассники Нищанской школы первыми показали пример того, что надлежит делать в тот трудный час, когда, по словам песни-гимна, «враг захочет нас сломить».

По себежской и идрицкой земле еще катились бронетранспортеры и мотоциклы фронтовых частей вермахта, еще многие жители, оглушенные первыми расстрелами, виселицами, грабежами, не пришли в себя, когда девятиклассницы Ира Комарова и Надя Федорова взяли в руки пилу и пошли ночью пилить сваи моста, по которому шла на восток военная техника оккупантов. Ира, Надя, десятиклассница Валя Дождева создали осенью сорок первого года подпольную комсомольскую организацию. Позже они стали первыми девушками-партизанками на Осынщине. Мне довелось быть свидетелем их мужественного поведения в бою, бескорыстной дружбы в походах и на отдыхе. И о них особое слово.

Ира Комарова родилась с деревне Полейковичи (Осынский сельсовет Себежского района), что в трех километрах от Нищи, в семье колхозников-льноводов. Когда началась война, ей шел семнадцатый год. Скромная, застенчивая школьница с косичками показала характер уже при первой встрече с фашистами. Ира с подругами стояла у клуба, а по улицам и по дворам носились гогочущие солдаты с кудахтавшими курами. Один из гитлеровцев, показывая руками, что кур надо ощипать, крикнул девушкам:

– Ком арбайт!

Школьницы застыли в молчании.

– Ком арбайт! Шнель! Шнель! – заорал солдат и взмахнул автоматом.

– Не пойду! – подчеркнуто громко ответила Ира, стоявшая ближе всех к фашисту.

– Капут! – Гитлеровец бросил курицу и шагнул к Комаровой.

Очевидно, трагически окончилась бы для Иры эта встреча, по неожиданно рядом на улице раздались выстрелы. Солдат бросился к машине.

Надя Федорова из деревни Слобода была секретарем комсомольской организации школы. Отличница, выше среднего роста, стройная, с синими лучистыми глазами, по-детски пухленькими губами, Надя, как рассказывали ее подруги, в школьных постановках играла роли веселых девочек-проказниц. Но надо было видеть, как хмурились ее черные брови, когда сталкивалась она с несправедливостью, ложью. Соученики любили ее за прямоту и принципиальность суждений, за умение быть душой незатейливого школьного веселья. «Ненаглядной» называла Надю ее лучшая подруга Ира.

И. Н. Комарова (Гвоздева)

Надежда Федорова

В первые недели оккупации на глазах жителей Нищи Федорова совершила то, что иначе, как подвигом не назовешь. Днем Надя пришла в опустевшую школу и вынесла из библиотеки книги Владимира Ильича Ленина. Один из фашистских холуев – появилась в поселке уже и такая нечисть – подбежал к девушке и приказал бросить в канаву драгоценную ношу.

– И не подумаю, – спокойно ответила Федорова.

– Пойду доложу гер коменданту, он тебе быстро собачий поводок определит на удавку, – пригрозил предатель.

Надя обернулась и насмешливо ответила:

– Ну что ж, беги к своему геру. А я ему скажу, чтоспрятать книги меня подбила ваша светлость. Глядишь, нависелице вместе болтаться будем.

Доносчик, икнув, отстал от Федоровой. Кто-то крестьян, стоявших у дороги, восторженно воскликнул

– Ой и молодец девка!

Страшна, опасна лихая беда. Но не менее опасен страх, порождаемый ею. Комсомольский вожак Нищанской школы понимала, сколь важно преодолеть его. И здесь самым убедительным мог быть только личный пример. Этим и руководствовалась Федорова на протяжении всей своей короткой жизни. Не изменила она этому принципу и тогда, когда попала в руки врага. Но об этом позже.

Валя Дождева росла в деревне Улитино в семье участника гражданской войны, коммуниста. Училась отлично. Увлекалась литературой. Помнится, весь наш отряд слушал, как Валентина прекрасно, прямо артистически, наизусть читала пушкинских «Цыган». В семье Дождевых незадолго до войны случилось горе. По клеветническому навету Дмитрий Иванович был арестован; позже, еще при жизни, его реабилитировали. Валя не поставила арест отца в вину Советской власти и на защиту ее встала незамедлительно, как только прозвучал сигнал тревоги.

Начало нашей дружбы с нищанскими подпольщиками относится к первым числам ноября, когда в Богомолове неожиданно появился сын Марии Николаевны Моисеенко – Сергей. Первое знакомство с ним было кратковременным. В избе Мелиховых, куда пришел он на другой день, были посторонние. Наш разговор ограничился двумя-тремя фразами.

– Где служить довелось? – спросил я.

– В артполку. Под Кишиневом начал воевать. Был в плену несколько дней. Бежал, – ответил он и пристально посмотрел на меня.

С. Б. Моисеенко

В. Д. Дождева (Серкова)

Вскоре после его ухода ко мне зашла Женя Мелихова, горячо говорила:

– Александр Иванович (Разитдином меня мои новые друзья старались не называть), Сергея Моисеенко я хорошо знаю. Ручаюсь за него. Я ему и про вас, и про наши пока еще малые дела рассказала. Сергей смелый, находчивый, до службы в армии в наших краях самым авторитетным парнем был. Вот посмотрите, он минуты без дела сидеть не будет. И завтра придет к вам.

– Хорошо, Женя, буду ждать.

Моя хозяйка – бабушка Хаврония – еще спала, когда ранним утром 4 ноября раздался негромкий стук в дверь. Я открыл. Моисеенко, запорошенный снегом, с доброй улыбкой на лице, переступил порог. И сразу, не сказав даже «здравствуйте», спросил:

– Саша, тебе Женя что-либо говорила?

– Да, – ответил я.

Мы обнялись. Сергей горячо зашептал:

– Мы еще повоюем, друг. Создадим партизанский отряд, а потом к своим частям присоединимся.

В комнату вошла хозяйка со словами:

– Слышу, пришоу кто-то. Подумала: як недобрый человек? А это Серега пришоу.

– Я, бабушка Хаврония. Доброго здравия вам, – поклонился старухе Сергей.

Вскоре на столе дымилась картошка. Во время завтрака Моисеенко предложил:

– Поедем, Саша, в лес. Дровец заготовим твоей хозяйке и поговорим. На дворе хорошо: зима, первый снег – совсем по Пушкину.

– А в лесу на неведомых дорожках следы невиданных зверей, – поддержал я стихами разговор.

– Зверей… – задумчиво повторил Сергей и, помрачнев, добавил: – Повидал вчера не в лесу, а в просторной избе зверюгу, – Зуй собрание проводил в нашей деревне. Плеткой махал, грозился вытрясти из крестьянских душ все советское. Как попка твердил: «Какая власть – такая масть». В общем, смердил подлостью из всех пор.

– Наслышаны и мы про этого предателя, – отозвался я.

Лес встретил нас тишиной. Под порывами легкого ветра певуче покачивались сосны. Небо чистое, не зимнее. Хорошо работалось. Поговорили мы о многом. Больше не о войне, не о сегодняшнем дне. Вдруг Сергей неожиданно спросил:

– Ты ведь учитель, Саша? Историю знаешь, конечно, лучше меня. Скажи: правда, что твои соплеменники помогали Пугачеву?

– Правда, – ответил я и не без гордости добавил, что ближайшим и верным помощником у Пугачева был башкир Салават Юлаев.

– Слышал про него, но не знал, что он твой земляк. А судьба его?

– По цареву указу получил 175 ударов кнутом, вырвали ноздри, заклеймили каленым железом. Умер в тюрьме, только не знаю в какой.

Еще неожиданный вопрос:

– Уфа ваша – древний, красивый город?

– И древний. Как крепость известна с 1574 года. И красивый. Много зелени, воды. Стоит при впадении речки Сутолоки в реку Белую.

– Как и мой Ленинград, – отозвался Моисеенко.

– Почему твой?

– Родился я на берегах Невы в дни свержения самодержавия, – Сергей бросил топор, снял варежки и начал загибать пальцы на левой руке. – Учился в Ленинграде при рабфаке в тридцатом году. Работал немного автослесарем. Разве мало? Слов нет, много хороших городов на нашей земле, но Ленинград неповторим. А люди, Саша, все кремневой породы. Пока пробирался сюда, сколько раз слышал: «Фашист на берегах Невы. Черт ее знает, эту военную судьбину, может и доберутся гитлеровцы до Невы, но в город не вступят. Не бывать этому!»

Я невольно залюбовался своим новым товарищем. Было в его ладной, крепкой фигуре, в красивом раскрасневшемся лице что-то от сказочно-богатырского, а горячая речь полнилась чертами русского характера – верой, надеждой, любовью.

На лес уже опускался вечер, когда мы вернулись в деревню. Вскоре пришли Кичасовы и Корякин. Я познакомил их с Моисеенко. В общих чертах договорились о создании партизанского отряда. Сергей пообещал в ближайшее воскресенье побывать на Осынщине, связать нас со своими довоенными знакомыми в Нище.

Ребята ушли. Наступила ночь. Первая приятная для меня ночь со дня выгрузки нашего полка в прифронтовой зоне. Я не сразу уснул, но спал крепко, без тревожных раздумий и кошмарных сновидений. Желаемое свершилось: создано ядро партизанского отряда, есть энергичный, смелый, идейно убежденный командир. Что им станет старый комсомолец сержант Сергей Моисеенко, я не сомневался.