Текст книги "Неотступная память"

Автор книги: Разитдин Инсафутдинов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 6 страниц)

Раскаты весеннего партизанского грома (активизировались не только мы, но и другие группы народных мстителей) вызвали приток в отряд военнослужащих, по разным причинам оказавшихся на оккупированной территории. Были среди них и средние командиры Красной Армии. Последнее обстоятельство иногда осложняло наши взаимоотношения: Моисеенко и я хотя и были старшими, но только сержантами.

Из многих, пополнивших наш отряд в мае и в первые летние месяцы 1942 года, добрым словом хочется вспомнить Серкова, Марченко, Лысова, Белова. Все они ныне здравствуют, поддерживают связь с теми, кто вступил на партизанскую тропу в отряде «сергеевских ребят».

Василия Серкова война застала, как и меня, в летних военных лагерях, куда он был взят на переподготовку. Из лагерей прямо на фронт. Участвовал в боях под Великими Луками. Раненым попал в плен. Партизанил с 4 мая 1942 года до августа 1944-го. Был рядовым, командиром взвода, начальником штаба отряда. За мужество и умелую организацию боевых действий награжден орденами Отечественной воины II степени и Красной Звезды.

Уроженец Северо-Казахстанской области, Иван Марченко начал воевать с врагом в рядах бойцов Краснознаменного Балтийского флота. Оборонял эстонскую столицу Таллин в августе 1941 года. Там же был ранен и попал в плен. В концлагере уничтожил провокатора, за что гитлеровцы хотели его повесить. Бежал за несколько часов до казни. В партизанском отряде зарекомендовал себя хорошим разведчиком. Долго не расставался с краснофлотским бушлатом, подчеркивая свою принадлежность к морскому орлиному племени. Весной 1943 года Марченко был назначен заместителем командира отряда по разведке. После освобождения Белоруссии от оккупации некоторое время работал в городе Вилейке. Но не выдержал и добился отправки на фронт. Последний бой вел на окраине Берлина.

Довоенная биография Ивана Лысова в значительной мере напоминала мою. Он, как и я, в гражданскую войну потерял отца. С малых лет ему пришлось познать нелегкий труд. Перед Великой Отечественной стал комбайнером– специальность в те годы редкая. В армии окончил полковую школу. И мне довелось в ней учиться в свое время. Боевое крещение Лысов прошел еще в 1939–1940 годах в период советско-финляндской войны. Великую Отечественную встретил в Литве, на границе.

9 августа 1941 года попал в плен. Бежал. К нам пришел летом сорок второго. Отличился в первом же бою – прикрыл пулеметным огнем отход товарищей у железнодорожного моста через реку Свольну. Заслужил право командовать взводом, а в разгар партизанской войны на белорусской земле принял под свое начало отряд имени Сергея. Лысов был достойным преемником Моисеенко, отличался беззаветной отвагой, грамотно руководил подчиненными и пользовался любовью ветеранов – «сергеевских ребят».

Долго скитался по тылам фашистских войск «окруженец» Александр Белов. Чтобы иметь оружие, он ночью на болотном острове разрыл могилу, где, по рассказу деревенского кузнеца, наспех был похоронен с оружием убитый красноармеец. Из могилы достал винтовку, патроны к ней и семь гранат. С ними и пришел к партизанам. Командовал отделением. Был отменным специалистом по добыче трофейного оружия и спрятанного красноармейцами при отступлении в первые дни войны боезапаса. В Дриссенской партизанской бригаде работал в особом отделе.

Но вернемся к событиям мая 1942 года. Активизировались тогда не только мы, но и оккупанты. В Себеже, Невеле у них в немалом количестве размещались охранные войска. Не зная точно наших сил – в отряде было в то время 110 человек, – гитлеровцы решили разгромить нашу базу, месторасположение которой им стало известно. Женя Мелихова узнала о подготовке карателей к операции. Мы предоставили им возможность поливать автоматным огнем пустой лес.

В дикой злобе гитлеровцы расправились с семьей наших боевых товарищей Илюши и Тани Михайловых. Ворвавшись в Долосцы, они схватили Степана Егоровича, его жену Агриппину Яковлевну, двенадцатилетнего Федю и восьмилетнюю Дусю, загнали в скотный двор и расстреляли. В последний момент Степан Егорович успел прикрыть своим телом сына. Впопыхах изверги не заметили – пошли поджигать избу Михайловых, – как ящерицей выполз из скотника, весь в отцовской крови, Федя. Долго бежал чудом спасшийся мальчик полем и лесом, пока не упал в объятия брата-партизана.

Молча мы сидели вокруг Михайловых, а Федя изредка говорил несколько слов, не переставая дрожать. Володя Силявский, не стесняясь, плакал. Каратели сожгли и его избу, а что случилось с семьей, он не знал. Гневу нашему не было предела.

– В ружье! – скомандовал Сергей.

Мы знали манеру карателей: после расправы с патриотами в той или иной деревне они с целью грабежа шли в соседние населенные пункты. Решили устроить засаду двумя взводами. В одном из них был Илья Михайлов. Позицию выбрали на довольно открытом месте. Враг никак не мог предполагать, что здесь нарвется на засаду.

Под вечер наблюдатели через связного сообщили: идет большой обоз, впереди разведка в количестве 8–9 человек. Разведку мы пропустили – солдаты шли беспечно, о чем-то болтали. Обоз растянулся. Как только впереди шедшая подвода сравнялась с правым флангом нашей цепи, мы открыли огонь. Каратели, ехавшие в хвосте обоза, быстро развернулись и ответили сильной стрельбой. Но их пыл угомонил наш пулемет. Лошади встали на дыбы, перевернули повозки и помчались в сторону. Тем временем наши наблюдатели почти в упор расстреляли разведку.

Не прошло и часа, как все было кончено. Каратели отступили, оставив на дороге два десятка трупов и несколько повозок с награбленным добром. Особенно яростно действовал Илюша. Его лимонка взорвалась рядом с головной подводой. Среди убитых фашистов был офицер. Каратели его увезли. Позже в одной из деревень нам сказали, что именно этот гитлеровец приказал расстрелять малолетних Михайловых.

В том бою мы не потеряли ни одного человека. Все были довольны результатом засады. В штабе Моисеенко говорил мне и Степану Корякину:

– Вот так бы всегда и впредь, – и мечтательно добавил – Будет нас много, целый батальон, а то и полк, – Себеж или Идрицу штурмовать пойдем.

– Объединяться с Дубняком надо, Сергей, мы уже толковали насчет этого, – напомнил я.

– Да. Согласен. В ближайшие дни пойдем большой компанией искать этого белорусского вожака. Добрая у него фамилия. Дуб – дерево могучее. Умеет буре противостоять. – Улыбнувшись, Сергей ласково повторил: – Дубняк.

Еще в апреле до нас дошла весть, что в лесах под Россонами действует партизанский отряд под командованием Дубняка. Рассказы о нем, как на первых порах о «сергеевских ребятах», обрастали домыслами, но бесспорным был факт: засады и диверсии отряд проводит и смело, и умело. Говорили, что Дубняк не то учитель, не то партийный работник. Мне почему-то казалось, что Дубняк – подпольное имя одного из местных товарищей. Так оно оказалось на самом деле.

Встретиться Моисеенко с Дубняком не пришлось. 18 мая случилась беда. Сергей с частью отряда решил сделать налет на небольшой фашистский гарнизон в Жоглине. В пути напоролись на засаду карателей. Отстреливаясь, наши стали отходить. Сергей узнал, что штаб карателей расположился в Малееве, в здании школы. И тут последовал его опрометчивый шаг. Отправив бойцов на базу, он с двумя разведчиками ночью пошел в Малеево. У здания школы столкнулся с часовым. Тот открыл огонь. Шальная пуля оборвала жизнь Сергея, когда он спускался с холма.

Нужно ли было командиру отряда, насчитывавшего более ста партизан, ходить самому в разведку? Наверно, нет. Но у Сергея всегда был довод: «Я местный, знаю в этом краю каждую тропинку». Да и привыкли «сергеевские ребята» к тому, что у их командира все ладно да складно получается. В те трагические часы об этом, конечно, не думалось. Я потерял друга, отряд – хорошего командира, Родина – своего верного сына. Было невыносимо тяжело.

Степан Киселев с разведчиками сходили в Малеево и привезли на подводе в расположение отряда тело Сергея. Слезы неудержимо катились по лицам бойцов и командиров. Отряд не спал. Были все около Сергея.

20 мая 1942 года ранним утром Николай и Борис Кичасовы, Степан Корякин и я встали в почетный караул. Пятый товарищ первой пятерки «сергеевских ребят» лежал посередине в цветах. Мертвый холод сковал его лицо. Нас сменили Степан Киселев, Илья Михайлов, Володя Силявский и малолетний партизан Федя Михайлов. После них у гроба стояли Ира Комарова, Валя Дождева, Лена Кондратьева и Таня Михайлова. Все партизаны, за исключением любимой девушки Сергея – Нади, стояли в почетном карауле. Федорова во время перестрелки у Жоглина оторвалась от группы и еще не вернулась.

В 12 часов 30 минут Николай Кичасов построил отряд. Со слезами на глазах я сказал надгробное слово:

– Товарищи! Сегодня от нас уходит наш командир, наш товарищ Сергей Борисович Моисеенко. Уходит из жизни на земле, навсегда, но никогда не уйдет из памяти тех, кто знал его. Немного он жил, но хорошо жил. Храбро защищал Родину. Отныне наш отряд будет называться его именем. Нас ждут бои и новые походы. Будем же достойны своего командира-героя. Вечная ему память! Смерть фашистам!

И десятки голосов ответили:

– Смерть фашистам!

Похоронили Сергея на высоком месте в глухой боровине[3]3
  Ныне останки Моисеенко покоятся в братской могиле в поселке Идрица.


[Закрыть]. Могилу замаскировали. Салюта не давали, чтобы враги не нашли могилу – каратели были где-то рядом – и не надругались бы над телом Сергея. Сразу после похорон перед строем я объявил, что командиром отряда имени Сергея впредь будет его боевой друг Степан Харлампиевич Корякин, и спросил бойцов, хотят ли они выполнить желание Сергея и объединиться с отрядом белорусских партизан Дубняка. В ответ прозвучало:

– Согласны!

– Идем к Дубняку!

ЗАРЕВО НАД ОЗЕРАМИ

В сторону Вильнюса прогрохотал грузо-пассажирский эшелон. Когда его последний вагон с пулеметной вышкой на крыше скрылся за поворотом, с земли поднялся человек. Был он высок ростом, худощав, молод. Поднялся, но вскрикнул от боли. Прыжок из оконца товарняка в темень душной июльской ночи не прошел бесследно – на ногу не ступить. И все же человек пошел. Опираясь на палку, он проковылял до кустарника. Ему повезло: попалась тропинка, которая вскоре нырнула в хмурый овраг.

Человек выпрыгнул на полном ходу из поезда не потому, что не мог дождаться очередной станции. Была трагическая необходимость. Конечной остановкой для «пассажиров» товарных вагонов был фашистский концлагерь. Поезд вез туда несколько сот военнопленных. Их ожидали кого смерть, кого каторжные работы в рудниках. А смельчак, совершивший побег со смертельным риском, хотел жить и бороться. Звали его Петр Машеров.

До спасительного прыжка был четырехдневный плен. Небольшая безоружная группа бойцов истребительного отряда белорусского местечка Россоны, пытаясь выйти за линию фронта, не смогла незаметно пересечь Ленинградское шоссе между Невелем и Пустошкой. На защитного цвета гимнастерке Машерова схватившие его фашисты увидели пуговицы со звездочками. «Комиссар», – определил один из гитлеровцев. Машеров был брошен за колючую проволоку на пустыре в Пустошке. На третьи сутки колонну военнопленных погнали в Себеж. По дороге ослабевших от голода и ран фашисты пристрелили, а остальных погрузили в эшелон. Набили товарные вагоны людьми до отказа: не то что сесть, повернуться нельзя.

Неделю пробирался беглец до родных краев. Укрывали его и несжатая рожь, и разлапистые ели-великаны. 5 августа Машеров вышел к Россонам. Здесь жила мать. Здесь была школа, где он преподавал физику. В родном краю он и начал кирпич за кирпичиком, звено за звеном создавать антифашистское подполье. Его нити протянулись от Россон к Альбрехтову, к Клястицам, Соколищам, Миловидову.

П. А. Галанова (Машерова)

П. М. Машеров

Зашумели весенние ручьи – вокруг Россон, на дорогах к Полоцку загремели взрывы и выстрелы. То начал боевые действия партизанский отряд Дубняка – под этим именем знали Машерова руководители подпольных групп.

Поначалу, как и в нашем отряде, партизан было немного – 19 бойцов. Отряд быстро рос, и к маю 1942 года на его боевом счету значилось несколько удачных засад и других боевых дел. Во время боя 2 мая Машеров был ранен в ногу.

Все это я узнал из рассказов боевых товарищей Дубняка, частично и от него самого, уже после объединения наших отрядов. А произошло оно в деревне Мыленки Себежского района. Ему предшествовала короткая встреча Машерова и его заместителя Сергея Петровского со мной. Встречу организовал бывший военнопленный врач Глазман, перешедший в отряд из Клястицкого гарнизона «казаков».

Машеров и Петровский, оба высокие, стройные, хорошо одетые, встретили меня приветливо в крайней от озера хате.

– Мы, кажется, коллеги, товарищ Мелихов, точнее товарищи по оружию, – сказал, протягивая мне руку, Петровский.

– По-моему, коллеги и по довоенной жизни, – улыбнулся Машеров. – Я и Сергей Брониславович – учителя по профессии. Вы, как мне рассказывали, тоже. Верно, товарищ Мелихов?

– Верно, товарищ Дубняк, только не Мелихов, а башкир Разитдин Инсафутдинов, – ответил я.

– Прекрасно, товарищ Инсафутдинов. Только не товарищ Дубняк, а Петр Машеров.

Все рассмеялись. Завязалась беседа. Я рассказал о гибели Сергея Моисеенко, коротко о создании отряда, его вооружении. То же сделал и Петровский. Петр Миронович говорил мало, но очень внимательно следил за нашими вопросами и ответами друг другу.

Контакт был установлен. Мы с аппетитом съели белорусскую солянку, приготовленную хозяйкой хаты, и отдали распоряжение связным о следовании отрядов в Мыленки. Машеров сильно прихрамывал. Петровский рассказал мне о доблестном поступке его ученицы Ядвиги Масальской. Девушка укрыла раненого Дубняка в своем домике, лечила его. Однажды к Яде пожаловали «ухажеры» – немец и поляк. Оба фашисты. Девушка отлично сыграла роль «веселой фрейлейн» – пустой хохотушки. Машеров был в эти напряженные минуты рядом – лежал за домотканой занавеской[4]4
  Ядвига Иосифовна Шестакова, урожденная Масальская, ныне проживает в Сибири.


[Закрыть].

К вечеру 19 мая отряд Дубняка на десяти лодках переправился через Мыленское озеро. Отряд имени Сергея Моисеенко, за исключением четвертого взвода, оставленного для прикрытия дорог со стороны Долосцов и Идрицы, прибыл к месту сбора на подводах и в пешем строю. Белорусские партизаны были вооружены лучше нас. У них имелось несколько пулеметов. Зато с боеприпасами у нас дело обстояло лучше.

Мы с командиром решили сразу выручить наших новых товарищей. У нас было спрятано в лесу несколько ящиков патронов. Утром следующего дня я послал Степана Киселева с двадцатью бойцами за ними. Возвращаясь обратно, Киселев обнаружил у реки строительный взвод гитлеровцев. Они возводили мост, взамен уничтоженного нами в апреле. На берегу реки были установлены два пулемета и миномет. Упустить такой случай Степан не мог. Как только солдаты начали работу, ударили партизанские винтовки. Фашисты вскоре пришли в себя и открыли беспорядочную стрельбу из пулеметов. Наши бойцы отступили к броду, без потерь форсировали реку и продолжали путь. Солдаты, подобрав убитых, ушли в гарнизон.

В тот же день мы провели совещание командного состава двух отрядов. Пригласили на него всех кадровых командиров из числа бывших военнопленных, независимо от того, что часть из них была пока еще в отрядах на правах рядовых. Первым на совещании выступил партизан Иван Иванович Усков, имевший в армии звание старшего политрука. На первый взгляд, все было правильно. Ускову, старшему по званию и годами, и карты, как говорится, в руки. Однако было здесь и «но». И немаловажное. В отряде Усков был считанные дни, обстоятельств пленения его никто не знал, «обкатки» партизанской еще не прошел. А вот сговориться кое с кем из новичков-партизан, бывших военнослужащих, он сумел.

Хорошая, горячая речь Петровского о возможностях расширения партизанской войны в нашей округе потонула в почти единодушном хоре голосов товарищей Ускова о необходимости объединенным отрядом двинуться к линии фронта, дабы присоединиться к нашим войскам. Мое резкое возражение против такой постановки вопроса несколько остудило горячие головы. Все же я говорил от имени военнослужащих, уже познавших «соль» партизанской жизни.

– Что скажут про нас местные жители, поверившие нам, если мы уйдем отсюда? – спрашивал я. – А разве партия не призвала советских патриотов вести партизанскую войну на оккупированной врагом территории? Или, быть может, товарищ Усков, – добавил я довольно зло, – имеет особые указания?

Выступление Машерова в какой-то мере разрядило обстановку. Петр Миронович в спокойных тонах сказал примерно следующее: хорошо воевать в рядах армии, но не менее важны партизанские действия в тылу врага; объединение отрядов требует в первую очередь создания боевого коллектива, и главное звено здесь дисциплина, никакой партизанской вольницы. Это – основная задача с первых дней жизни объединенного отряда.

Совещание утвердило командиром отряда Степана Корякина, комиссаром Ивана Ускова, начальником штаба капитана Хардина. Я стал помощником комиссара, Машеров заместителем его по комсомолу. Петровский возглавил разведку. Скомплектовали восемь боевых взводов и один хозяйственный.

Плохо спалось мне в ночь после неоправданно горячих споров на совещании. В голове все время мельтешило: «Что-то не так. В чем-то мы ошиблись…» Были и другие мысли. Трудно сейчас, зная, каких высот в нашей стране достиг в послевоенные годы легендарный Дубняк – Петр Миронович Машеров, писать о том, как изумило и обрадовало меня в те майские дни его поведение, но не писать тоже не могу. Дубняк по праву должен был возглавить наш объединенный отряд, но он посчитал необходимым, чтобы его командиром был боевой друг Сергея Моисеенко. Ему принадлежало и предложение именовать объединенные партизанские силы отрядом имени Сергея. Позже, чем больше я узнавал этого скромного, обаятельного человека, тем сильнее убеждался в его мужестве.

Отряд после объединения расположился лагерем в лесу невдалеке от деревни Мыленки. Не успели наши хозяйственники угостить бойцов обедом, как разведчики доложили: гитлеровцы в Мыленках. Как выяснилось позже, это были каратели, ищущие «сергеевских ребят». О том, что нас стало вдвое больше, они не знали.

– В ружье! – прозвучала команда Хардина.

Через полчаса Степан Корякин вел около двухсот партизан к Мыленкам. Незаметно выйдя на опушку леса со стороны Белоруссии, мы увидели, что несколько десятков солдат заняты оборудованием позиции для миномета и пулеметных гнезд, а другие около речки приготовились расстрелять какого-то парня.

– Огонь! – незамедлительно скомандовал Корякин.

Стреляли бойцы по-снайперски. Всех гитлеровцев, что были у речки, скосили наши пули. Заговорили вслед за тем и пять наших пулеметов. Враг ответил сильным автоматным огнем. Но тут на позиции фашистских минометчиков произошел сильный взрыв. Противник дрогнул и начал отходить, унося с собой тяжелораненых, в их числе и своего командира.

– Ну вот и начали счет мести за Сергея, – взволнованно сказал мне после боя Корякин.

– Хорошо бы, чтобы ты, Степан, мне такие слова говорил почаще, – ответил я.

В бою за Мыленки мы не потеряли ни одного человека. А нашего полку прибыло. Партизаном стал Сергей Калинкин, спасенный нами от верной смерти.

Больше в мае боевых столкновений с гитлеровцами у нас не было. Отряд обживался в районе. Мы очищали окрестные села и деревни от ставленников оккупационных властей, вели непрерывную разведку на белорусской земле – Россоны – Клястицы и на себежской – Долосцы – Предково, создавали продовольственную базу. В один из последних майских дней я получил ответ на свои ночные раздумья после командирского совещания. Усков и его шесть единомышленников тайно покинули отряд. Пришли к нам без оружия – ушли хорошо вооруженными. У одного из беглецов находилась и наша небольшая касса.

– Видимо, каждый петух дерется как хочет, – сказал Петровский, узнав об исчезновении Ускова.

Корякии выразился определеннее:

– В грязь упадешь – синяков не набьешь.

– Следует, Степан, поискать их, – предложил я Корякину.

На поиски послали взвод. Беглецы как в воду канули.

Пришла в отряд и горестная весть. Мы узнали о гибели Нади Федоровой. При отходе после налета на Жоглино она отбилась от своих. Каратели преследовали ее, но Надя забралась в труднопроходимое болото. Вода по колено. Преследователи не решились туда ступить. Ночью Надя выбралась из своего укрытия, стала искать нас. И тут ее настигла беда – начался приступ аппендицита. Преодолевая боль, девушка доползла до родной деревни. Матери дома не было, а рысьи глаза фашистского прихвостня заметили партизанку.

Рассказала все это нашим разведчикам женщина – соседка Федоровой. Она видела, как ворвались в дом фашисты и выволокли оттуда полуживую Надю. В деревне Бояриново ее расстреляли. Рассказывали, что она перед расстрелом крикнула палачам: «Нас много, всех не перестреляете!»

Назначение Бориса Кичасова командиром хозяйственного взвода оказалось на редкость удачным. В конце мая мы довольно основательно запаслись зерном, картофелем и даже солью, столь дефицитной в годы оккупации. Борис организовал выпечку хлеба для отряда в деревнях– в красноармейских и партизанских семьях. Конечно, продовольствие пришлось в значительной мере «позаимствовать» на складах оккупационных властей. При этом Кичасов и его бойцы непременно выделяли продукты для детей красноармейцев и беженцев. Последних особо много было из-под Ленинграда.

Однажды при встрече Борис удивил меня:

– Сегодня, Саша, угощу ребят супом из змеев.

– Шутишь, конечно? – озадаченно спросил я.

– Не веришь? Иди посмотри.

Я пошел на полянку, где хлопотали наши женщины. Действительно, в двух больших бочках извивались толстые змеи. Видеть таких мне в наших башкирских местах не доводилось. Заметив мое удивление, партизан из местных крестьян объяснил:

– Рыбы это, не змеи. Называются угри. Водятся в наших озерах в изобилии, – лукаво улыбнувшись, добавил – А уха получится, коль девчата постараются. Вкуснятина необыкновенная. Вторую порцию попросите.

Девчата постарались. Уха была действительно отменная. Правда, на добавку рассчитывать не приходилось. Как-никак, а семейка наша превышала в те дни две сотни едоков.

26 мая 1942 года Петровский, Машеров и я во главе двух взводов по лесным дорогам добрались до села Чайки. По данным разведки здесь в волостном управлении были составлены списки молодежи для угона в «неметчину», да и маслосырзавод работал на полную мощь. Мы с Петровским отговаривали Машерова – он ходил, опираясь на трость, – участвовать в походе. Но Петр Миронович настоял на своем.

Поход в Чайки завершился успешно. Пока отделение партизан во главе с Павлом Суворовым патрулировало сельские улицы – в этот день гитлеровцев в Чайках не было, – мы «демонтировали» маслосырзавод и уничтожили всю документацию волостного управления. Среди бумаг нашли список подростков и девушек, предполагаемых к угону в Германию.

Население приветствовало наш приход. А сколько было радости, когда Машеров объявил собравшимся жителям:

– Товарищи, сегодня мы уничтожили все документы фашистской власти. Завтра уничтожим всех, кто такие сведения будет давать гитлеровцам. Помните: у нас есть только одна власть – наша родная Советская власть.

Раздались голоса:

– Спасибо!

– Ура партизанам!

– Кто из вас Сергей?

Было очень приятно мне и Борису Кичасову слышать этот вопрос. А как ответить на него? Кто-то из партизан показал в мою сторону.

– Скажите, Саша, доброе слово людям, – подтолкнул меня Машеров.

– Сергей сейчас, – обратился я к собравшимся, – на боевой операции – было решено скрывать от населения до поры до времени гибель Моисеенко, – мы – его боевые товарищи. Обещаем: будем рядом с вами до тех пор, пока советский народ не изгонит немецко-фашистских захватчиков с нашей священной земли. Помогайте нам. Не верьте слухам и вранью фашистских пропагандистов. Мы знаем, в вашем селе и в окрестных деревнях немало беженцев-ленинградцев. Передайте им: фашистские утверждения о вступлении в Ленинград – несусветная чушь. Город Ленина пережил тяжелую блокадную зиму, но не утратил ни силы, ни веры в победу.

Слова мои покрыли радостные восклицания.

Возвращаясь из Чаек, мы сделали засаду на дороге между Клястицами и Юховичами. Не успели расположиться, тут как тут машина с гитлеровцами. Кто-то из бойцов поторопился выстрелить. Машину мы подбили, но к ней подойти не смогли. Путь преградил сильный автоматный огонь. Вести бой нам было невыгодно: к месту засады приближалась автоколонна.

В первые дни июня большой успех сопутствовал группе разведчиков Владимира Хомченовского. Бутылками с зажигательной смесью она подожгла льнозавод невдалеке от шоссе Полоцк – Клястицы. На обратном пути около моста через небольшую речку Вельницу устроила засаду. От местных жителей Хомченовский и Серков узнали: под вечер здесь ежедневно проходит машина с почтой.

– Почитаем, что гансы-поганцы домой пишут, – предложил Хомченовский.

Ребята расположились в зарослях ивняка. Нацелили пулемет на мост. Под его настилом укрылись Василий Россомахин и Михаил Булавский. Ждали очень долго. И терпение увенчалось удачей. Вместо почтовой машины на дороге показался закрытый «оппель» в сопровождении мотоциклистов. Чуть поотстав, двигались грузовики. Клубы пыли закрывали их, но все же можно было разглядеть – в машинах солдаты.

Следовало ли обнаруживать засаду? При сложившемся соотношении сил – нет. И такое поведение никто не поставил бы в вину группе партизан в несколько человек. Но уж очень завидной целью был черный «оппель», столь тщательно охраняемый. Да к тому же и Хомченовский не раз отличался в отряде Дубняка смелыми поступками. «Не кровь, а ртуть у нашего Ворона», – говорил о Хомченовском Машеров, называя своего товарища по подполью конспиративной кличкой. И Володя в этой сложнейшей ситуации блеснул смекалкой и удалью.

С близкой дистанции полетели в легковую машину гранаты Россомахина и Булавского. Пулеметная очередь Хомченовского прошила ее скаты. Удалось на какое-то время отсечь «оппель» и его пассажиров от солдат, прыгавших с грузовиков. Из машины выскочили четверо гитлеровцев. Один из них был в генеральской форме. Укрывшись в кювете, они открыли огонь из пистолетов. И тогда Хомченовский, передав пулемет Виктору Езутову, бросился под мост, с фланга подполз к офицерам.

Почти одновременно направили друг на друга оружие матерый фашист генерал и молодой комсомолец-партизан. Самозарядка Хомченовского выстрелила на секунду раньше. Генерал рухнул в кювет. Под жестким автоматным огнем Хомченовский метнулся к «оппелю» и завладел генеральским портфелем, а Михаил Постников забрал у убитого «вальтер» и личные документы.

– Отходим! – подал команду Хомченовский.

Смельчакам удалось скрыться. Группа потеряла лишь одного человека: Россомахин, первым метнувший гранату в гитлеровцев, был сражен насмерть автоматной очередью врага.

Ф. С. Михайлов

В. А. Хомченовский

Судя по документам, убитый генерал инспектировал охранные войска тылового района группы армий. Портфель из крокодиловой кожи был набит бумагами с ценными сведениями. Командование отряда решило переслать их за линию фронта в штаб 4-й ударной армии. К этому времени мы уже знали о ее существовании вблизи оккупированных районов Калининской и Витебской областей. Нужна была нам и радиосвязь с войсками фронта. По предложению Машерова эту задачу возложили на группу партизан в семь человек во главе с Владимиром Хомченовским.

Походу группы в советский тыл были рады все, но особенно бойцы семейные. Многие с Хомченовским отправили письма родным – первые с оккупированной территории. Я тоже послал письмо семье. Написано оно было арабским алфавитом, чтобы мать могла прочесть его. Латинского алфавита она не знала. Кстати, это письмо и сейчас хранится в моей семье – реликвия тех далеких, незабываемых дней.

Как в отряде «сергеевских ребят» ядро составляли те, кто первыми ушел в Богомоловский лес, так и в отряде Дубняка его цементировали товарищи Машерова по подполью: Сергей Петровский, Владимир Хомченовский, Виктор Езутов, братья Гигелевы – Петр и Николай, оба весьма сведущие в военном деле, Владимир Щуцкий, Мария Шаркова, Полина Галанова – хозяйка явочной квартиры россонского подполья, зубной врач по профессии. Красивая, добрая, смелая. Под этими словами подпишется каждый партизан, кто знал в подполье, в отряде, а позже в бригаде доктора Галанову. Нелегко складывалась у нее жизнь. В семье отца было восемь детей. Рано пришлось бросить учебу. Стала прядильщицей на фабрике искусственного волокна. Работала по-стахановски. И училась. Получив диплом, приехала в Соколищи Россонского района. Здесь Галанову и застала война. А дальше все замелькало, как в калейдоскопе. Военный госпиталь. Окружение под Невелем. Семидневный плен. Смелый побег по дороге в Полоцк. И до ухода в лес несколько месяцев пребывания на краю пропасти – прием в зубном кабинете фашистов, полицаев, провокаторов и… связных к Дубняку и от него.

Володя Щуцкий учился в школе у Машерова, хотя и был только на четыре года моложе своего учителя. Из школы в армию. Невдалеке от границы первый бой. Ранение. Плен. Дерзкий побег – прополз под колючей проволокой рядом с часовым, – и в конце скитаний по оккупированной территории случайная радостная встреча с учителем, руководителем подполья.

После ухода группы Хомченовского отряд передислоцировался в район озера Лисно. Лагерь разбили в сосновом бору в пяти километрах от населенного пункта. Место глухое и живописное, а главное, близко к латышской земле и к Освенскому району Белоруссии. Там весной начал действовать отряд партизан под командованием бывшего директора МТС Ивана Кузьмича Захарова. Узнали мы об этом от его разведчиков Михаила Кошелева и Григория Лукашонка. Договорились о встрече.

Через два дня она состоялась. Корякии, Машеров и я в сопровождении нескольких товарищей направились в лагерь освейских партизан. На сердце было радостно: силы партизанские росли!

Захаров, невысокий плотный человек, подробно ознакомил нас с обстановкой в районе, посетовал на отсутствие связи с Большой землей – у нас ее тоже не было, – сказал, что связан с партизанами-латышами группы Александра Грома. А выслушав информацию о наших силах и боевых делах, предложил:

– Давайте, дорогие соседи, ознаменуем нашу встречу совместным боем. В Латвии на границе с нашим Освейским районом есть местечко Шкяуне, русское название – Полищино. Оккупанты там расположили склады, различные учреждения, держат гарнизон. Состоит он наполовину из немцев, наполовину из айзсаргов – латышей. Гром говорил, что власти Шкяуне усиленно ведут сейчас учет работоспособной молодежи с целью угона ее в Германию.