Текст книги "Неотступная память"

Автор книги: Разитдин Инсафутдинов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 6 страниц)

– А что за парень этот латыш с такой громкой кличкой? – спросил Корякин.

– Гром не конспиративное имя, а фамилия. Отчаянно смелый парень. Сгусток энергии плюс крылатая решимость. И ребята у него в группе под стать командиру. Они еще в конце прошлого года под видом корчевателей пней для смолокуренного завода подались в лес. Связали нас с ними молодые подпольщики деревни Прошки. Гром и его товарищи хорошо вооружены, знают кое-кого в Шкяуне.

– Где они сейчас? – поинтересовался Машеров.

– В разведке. Хотя солдаты гарнизона ведут себя довольно-таки беспечно, нельзя забывать два обстоятельства. Подходы к местечку невыгодны для налета: озеро да болота. Если бой затянется – к немцам подойдет подмога. Невдалеке погранзаставы. Вы, наверное, слышали о создании их на старой государственной границе.

Рассказывал Захаров спокойно. Чувствовалась в нем большая убежденность и сила. Нам вожак освейских партизан понравился. На следующий день он побывал в нашем лагере. Мы уточнили план налета на Шкяуне, численный состав участников операции, отобрали гранатометчиков из числа бывших военнослужащих. План налета основывался на замысле помощников Грома пригласить в субботний день немецких пограничников в гости с обильной выпивкой, предполагалось также засадами на трех дорогах отрезать возможный подход подмоги гарнизону, штурм провести молниеносно.

Основными силами отряда мы накануне скрытно, минуя деревни и хутора, подошли к белорусской деревне Прошки. В дороге нас встретили латыши-разведчики. Все, как на подбор, рослые, крепкого телосложения.

– Богатыри, настоящие богатыри, – говорил, мягко улыбаясь, Машеров.

– Какие богатыри? Мы корчекопы. Целмлаужи – добыватели смолы, – весело отшучивался Гром.

Захаров был прав, давая ему столь лестную характеристику. И при налете на Шкяуне и позже я убедился, что к Грому вполне подходят слова, сказанные генералом Брусиловым об одном полном георгиевском кавалере: «Он никогда не отказывал револьверу и пулемету в ответах на их огненные вопросы». Общительный и веселый, Александр Гром, однако же, не рассказывал в отряде свою биографию. А была она у него примечательная, несмотря на молодые годы. Сын крестьянина-бедняка, в шестнадцать лет он уехал в Ригу. Работал маляром и быстро свел знакомство с людьми, которые вели подпольную работу. В дни, когда Латвия стала Советской республикой, комсомолец Гром трудился в органах НКВД, обезвреживал контрреволюционное охвостье президента Ульманиса, сметенного волной народного гнева. Одним из последних он покинул оккупированный фашистами родной край, но вскоре со спецзаданием появился в Лудзенском уезде. Таков был человек, чьи разведданные обеспечили первый крупный боевой успех отряда имени Сергея.

Теплая июньская ночь плыла над озерами, когда мы вышли на исходный рубеж. Пушистые облака заволокли небосвод. Бойцы Грома помогли штурмовой группе бесшумно миновать границу. С нею шли Захаров, Корякин, Машеров, Петровский. Командир взвода Галим Ахмедьяров из отряда Захарова и я командовали засадами на дорогах.

Гром с товарищами мастерски сняли часовых, уничтожили патруль. Два револьверных выстрела при этом не всполошили загулявших солдат – пограничников. В темное небо взмыла ракета. Сигнал. Человек восемьдесят партизан ринулись по неширокому проходу на улицы Шкяуне. Дружно застрочили партизанские пулеметы, автоматы, ударили винтовки. В ответ – редкий огонь. Внезапность нападения сыграла решающую роль – фашисты и айзсарги оказали слабое сопротивление. Наши бойцы быстро заняли почту и здание волостного управления. Большой силы взрыв в районе складов осветил район боя, который продолжался еще несколько минут. Из полицейского участка доносились выстрелы. Располагался участок в кирпичном здании со специально оборудованным для обороны подвалом. Захаров приказал поджечь здание.

Помощь гарнизону была направлена по Зилупскому шоссе. Броневик и две грузовые машины с солдатами попали под пулеметный и минометный огонь бойцов Ахмедьярова. Потеряв несколько человек и своего предводителя – лейтенанта жандармерии, гитлеровцы отступили.

Г. И. Казарцев

Д. П. Машерова

Над озером и местечком полыхало зарево, когда я, оставив часть бойцов на дороге, с одним взводом поспешил в Шкяуне. Нужно было форсировать погрузку трофеев. А они, как мы и предполагали, были немалые. Все наши и мобилизованные подводы полнились мешками с белой мукой и сахаром. Нам досталось много обуви и одежды, так необходимых большинству партизан и, конечно, оружие с боеприпасами.

Главный итог ночного налета – частично уничтожен, частично рассеян фашистский гарнизон, уничтожены волостное и полицейское управления со всеми находившимися там документами, телефонная станция, сожжены три склада. Немаловажно было и другое – удар партизаны нанесли там, где их не считали за силу, способную громить гарнизоны, вести открытый бой. Правда, на первых порах командование охранных войск гитлеровцев приняло наш налет за нападение десанта Красной Армии. Но население знало, что разгром вражеского гарнизона – дело партизанских рук.

Почти на километр растянулась наша колонна на обратном пути. Двигались осторожно, с боевым и тыловым охранением. В Шкяуне все еще полыхал пожар. На дневку остановились в лесу неподалеку от Прошек. Отдохнули. Вволю побаловались чаем и сахаром. Многие наши товарищи впервые за месяцы партизанской жизни пили сладкий чай.

– Заглянем в почтовые посылки немцев, – предложил Корякин.

– Стоящее дело, – поддержал я командира.

Распечатали. В офицерских обнаружили бекон, мед, отрезы материала, кожгалантерею, в солдатских – обувь, ношеные платья, детскую одежду.

– Сволочи, – не выдержал кто-то из партизан, – небось последнее у ребятишек забрали. Гады треклятые!

Вскоре разведка донесла, что к Прошкам двигается рота солдат. Это была «визитная карточка» карательной экспедиции, срочно организованной против нас командованием охранных войск. Как после выяснилось, участвовало в ней до 900 человек.

Отряд гитлеровцев и айзсаргов вошел в Прошки, но затем направился не по нашим следам в сторону деревни Красово, а вокруг озера, на Освею. Кто-то из прошковских жителей показал карателям ложное направление. И все же было очевидно: боя нам не избежать. Фашисты на всех перекрестках дорог сделали засады. Их засекли наши разведчики. Нас предупреждали о ловушках и добровольные помощники – деревенские жители, укрывшиеся в лесу. Маневр наш стеснял большой обоз.

Короткое командирское совещание. Небольшой спор о том, куда идти. Решили двигаться к Лисно. Пошли вдоль берега Освейского озера. Бездорожье, болота, туман. Пересекли шоссе южнее деревни Нижнее Люблено. На рассвете темная росистая чаща леса поглотила отряд.

В Лисно расположились удачно. С правой стороны от нас плескались воды широкого озера Лисно, слева шумел бор, впереди находилась извилистая река Свольна с деревянным мостом неподалеку. Отсюда мог появиться противник. Здесь мы и сосредоточили огневой заслон. Два наших взвода и взвод Галима Ахмедьярова закрепились вдоль южного берега озера и на высоте вблизи церкви. Обоз отправили в лес, замаскировали.

Ждать пришлось недолго. В лесу раздалась стрельба. Это наши разведчики – ими командовали братья Гигелевы и освейский партизан старший лейтенант Кузьмин – обрушили огонь своего оружия на гитлеровцев. Те почему-то двигались без боевого охранения и были наказаны за беспечность. Фашистов было много. Придя в себя, они открыли минометный огонь. Он не причинил вреда нашей разведке. Гигелевы, задержав фашистов на некоторое время, отвели бойцов в сторону и поспешили к отряду.

Бой у Лисно продолжался свыше двух часов. Сначала каратели действовали «навалом» – одна цепь атакующих сменяла другую, но паши пулеметчики быстро остудили их пыл. Особенно яростно стучали ручные пулеметы прошкинского подпольщика Василия Лукашонка и молодого латыша вблизи моста через Свольну. Латыш лежал метрах в пятнадцати – двадцати от дороги. Кругом рвались мины, свистели пули, а он, не обращая внимания на них, кричал:

– Патроны! Патроны!

Я находился на левом фланге нашей оборонительной позиции, у церкви. Низом по берегу речки пробрался к дороге. Невдалеке вел огонь из автомата Машеров. Он показал рукой в сторону латыша:

– Лихой пулеметчик. Орел!

– Кто он? – спросил я.

– Имант Судмалис. В Прошках появился недавно. Гром опознал его. Говорил, что до войны Судмалис был на комсомольской работе.

Так мои пути скрестились с легендарным героем Великой Отечественной войны – одним из организаторов героической обороны Лиепаи буквально в первые часы фашистского нашествия на нашу страну. Об этом своим новым товарищам – партизанам секретарь Лиепайского уездного комитета комсомола, член ЦК ЛКСМ Латвии Имант Судмалис не рассказал. Он начал путь на партизанской тропе рядовым пулеметчиком.

Гитлеровцам удалось поджечь церковь. И тут появились три вражеских самолета. Однако бомбить нас они побоялись. В ста метрах от партизан лежали каратели. Атаковать наши позиции они уже не решались.

Сигнал на отход. Боеприпасы на исходе. Перебежками партизаны устремились к лесу. Часть бойцов отходила на лодках. Судмалис и несколько автоматчиков прикрывали отход. Последним вплавь через Свольну покинул место боя Степан Корякин.

Каратели не преследовали нас. Заняв Лисно, они подожгли несколько хат. Затем, погрузив убитых и раненых, их было немало, на подводы, направились в сторону Освеи. А мы вскоре разъединились. Отряд Захарова, отряд имени Сергея и группа партизан-латышей пошли в свои обжитые места. Расставаясь, говорили:

– До скорой встречи!

– До новых совместных боев!

ПОД БРИГАДНЫМ ЗНАМЕНЕМ

Бригада, как показал опыт войны в тылу врага, наиболее удобное партизанское формирование для нанесения массированного удара по гарнизону противника, для масштабной операции на железной дороге, для рейдирования. Уже осенью 1941 года бригады создавались у ленинградских партизан. Несколько позже они появились в Белоруссии, на Брянщине, у калининских и смоленских партизан.

Белоруссию по праву называли республикой-партизанкой. Ее 1108 партизанских отрядов объединяли более 370 тысяч народных мстителей. Отряды стали костяком крупных партизанских формирований. Одним из первых таких формирований стала бригада «За Советскую Белоруссию». В ней мне и первым «сергеевским ребятам» довелось воевать с июля 1942 года до полного изгнания немецко-фашистских захватчиков с белорусской земли.

Бригады рождались не на голом месте. Как правило, их создание было подготовлено действиями местных партизанских отрядов, антифашистского подполья, кропотливой работой подпольных райкомов партии. Исключение составляли специальные рейдовые бригады. Тому пример Вторая особая партизанская бригада разведотдела штаба Северо-Западного фронта.

Рождение нашей бригады также обусловливалось всем тем, что удалось сделать отрядам Дубняка, Захарова, «сергеевских ребят», окруженца Родиона Артемьевича Охотина. Последний был создан в районе деревни Межево. В нем находился первый секретарь Россонского подпольного райкома партии Варфоломей Яковлевич Лапенко. Толчком же к непосредственному формированию послужил приход в наш край спецотряда Красной Армии под командованием капитана Петракова. Случилось это вскоре после боя в районе Лисина.

Трудно сейчас вспомнить, да это и не столь важно, кто из командиров предложил разделить отряд имени Сергея на три. Опыта управления разросшимся отрядом ни у кого не было. А хотелось охватить своим влиянием большую территорию, получить лучшую возможность для маневра. В чем-то это разделение себя оправдало, кое в чем мы просчитались. Но, как бы там ни было, второй месяц лета 1942 года мы встретили, разбившись на три части. Отряд под командованием Машерова стал называться имени Щорса, отряд Петровского – имени Кирова, отряд имени Сергея сохранил свое прежнее наименование, но командиром его вместо Корякина стал Александр Овсянников.

Среднего роста, коренастый, с голубыми глазами на красивом лице с маленькими усами, Овсянников не производил впечатления командира-рубаки, но в бою был хладнокровен и смел. Пришел он к нам в мае в числе других окруженцев, среди которых пользовался авторитетом и имел прозвище Батя. Плохой чертой характера нового командира было непонимание того, что дружки не одно и то же, что друзья. Да и похвалу любил он черпать ковшом, а не суповой ложкой. Этим стали пользоваться бойцы, еще не прошедшие через горнило партизанских испытаний.

Когда разведка доложила о появлении спецотряда – партизаны назвали его отрядом «фронтовиков» – в районе дислокации Охотина, я предложил командиру:

– Давайте пойдем к «фронтовикам». И новости узнаем, и попросим связь с нами держать.

– Всем отрядом не стоит. Сходи сам, комиссар, с группой. Разведай, что и как, – сказал Овсянников.

Я не стал возражать и 7 июля отправился в соркакилометровый путь. Со мной пошли Николай Кичасов, Ира Комарова, Николай Антонов, Леонид Койфман, Степан Киселев, Владимир Паруль и еще несколько бойцов. Шли лесом, через болото, попавшуюся речку преодолели вплавь, так как все мосты через нее были уничтожены партизанами. Заглянули в деревню, где жила мать Хомченовского.

– Где Володя? Почему он не навещает меня? – с тревогой в голосе спросила Ирина Карповна.

– Жив Володя. Он сейчас далековато от этих мест, на задании. Но сведения от него есть. Жив он, – успокаивала мать нашего героя Ира Комарова.

Перекусив, двинулись дальше. В деревне Горяни Селявинского сельсовета, приютившейся на высоком берегу живописного озера, взяли проводника. Им согласилась быть белокурая девушка-подросток. Звали ее Олеся. Согласилась, сказав:

– Проведу. Но сначала должна сходить в одно место. Одна.

Некоторые из нас были одеты в немецкое обмундирование. Олесе это показалось подозрительным. Думали, что не вернется, но она вскоре пришла и просто предложила:

– Пойдемте.

Олеся Паршенко довольно быстро провела нас к лагерю Охотина, на обратном пути на предложение Комаровой: «Оставайся с нами. Ты нам очень понравилась», улыбнувшись, ответила:

– Хорошо. Только захватим с собой мою подругу Веру Михайлову.

Не прошло и получаса, как две девушки, без горького прощания с родными, одетые по-летнему, зашагали навстречу трудной, полной неизвестности жизни. Олеся в бригаде ее звали Люсей – оказалась ученицей Петра Мироновича Машерова. И какой способной ученицей! Разведчица Паршенко всю партизанскую войну была рядом со своим учителем. И когда отгремели ее грозы – тоже. Долгие годы Ольга Тихоновна Бармичева (Паршенко) – инструктор ЦК Коммунистической партии Белоруссии.

В. П. Шуцкий

А. И. Петраков

Встреча с «фронтовиками»… Вам, дорогой читатель, трудно представить, сколь радостным событием была она для всей нашей группы, особенно для Николая Кичасова и для меня. Ведь ровно год прошел с тех трагических дней, когда братья Кичасовы, я и Степан Корякин остались вчетвером после последнего боя нашего полка. И за этот год ни одной встречи с представителями родной армии. Невезучие были мы в этом отношении, что ни говори.

Мы шли около кювета прямой, как стрела, дороги. В бинокль я увидел: впереди группа военных наблюдает за нами. В голове мелькнуло: «А вдруг примут, судя по разношерстной форме, за немцев или полицаев и откроют огонь?» Приказал Комаровой:

– Ира, иди вперед. Ты в красной косынке. Догадаются, что свои.

И вот мы рядом. Около Охотина стоит моложавый худощавый военный. На петлицах поблескивают капитанские «кирпичи». Я подхожу ближе и рапортую:

– Товарищ капитан, к вам прибыла разведка партизанского отряда имени Сергея. Докладывает комиссар отряда Инсафутдинов, сержант 524-го стрелкового полка 113-й дивизии.

– Петраков, командир спецотряда. – Капитан протянул мне руку. – Пошли в штаб, сержант.

По лесной дороге мы дошли до хутора, где размещался штаб «фронтовиков». Рядом с домом у бревенчатого сарая лежал связанный гитлеровец. Около него стояло несколько красноармейцев. Товарищи, сопровождавшие меня, остались с ними, а я вошел в дом. Петраков познакомил с начальником штаба спецотряда старшим лейтенантом Владимиром Дорменевым и комиссаром Александром Романовым, предложил:

– Рассказывайте, товарищ Инсафутдинов.

– О чем? – спросил я.

– Обо всем, – улыбнулся Петраков. – Мы люди пришлые, и нам все будет интересным – и как рос отряд, и как воевали. Есть ли у вас помощники в деревнях? Как настроены люди? Что знаете о фашистских гарнизонах?

Рассказывал сжато. Говорил о главном. Мне очень понравилось внимательное, деликатное отношение к моему рассказу со стороны капитана Петракова. Я все же волновался. Как-никак вроде отчитывался и за себя, и за всю нашу красноармейскую четверку, оставшеюся в тылу врага, перед представителями командования Красной Армии. В конце рассказа передал комиссару дневник Сергея Моисеенко.

– Ну что ж, судя по всему, даром время в тылу врага не теряли и своей красноармейской чести уронили. Верно, товарищи? – обратился Петраков к комиссару и начштаба. Те согласно кивнули головами. – Теперь, товарищ Инсафутдинов, будем воевать вместе. Поначалу ваш отряд поступит в оперативное подчинение нашему войску. Прочтите вот этот документ. Он выдан Политуправлением Калининского фронта.

Документ предлагал всем действующим в тылу врага отрядам и группам войти в подчинение командира партизанской бригады капитана Петракова Андрея Ивановича. Начштаба попросил меня письменно выразить согласие о подчинении отряда имени Сергея спецотряду. Когда я это сделал, он сказал:

– Вот вам и первое от штаба боевое задание. За нами по следу шли в большом количестве гитлеровцы. Сейчас их сдерживает отряд товарища Охотина. Помогите ему.

Мы сразу же спешно двинулись в обратный путь. По дороге я рассказал товарищам о своем разговоре с Петраковым. На следующий день были на базе своего отряда. На подмогу Охотину командир идти отказался, сославшись на недомогание. Чувствовалось, что он не в восторге от подчинения спецотряду. Мне сказал:

– Действуй, комиссар, приказ есть приказ.

С тремя взводами я направился в указанный Дорменевым район. На этот раз со мной были почти все ветераны отряда: Корякин, Михайлов, Дождева, Кичасовы, Комарова, Киселев, Суворов. Всем хотелось побыстрее свести знакомство с «фронтовиками». Незаметно приблизившись к деревне, битком набитой карателями, мы подожгли два моста на их пути к отряду Охотина. Но к этому времени значительные силы гитлеровцев уже находились на хуторе, где размещался штаб Петракова. Стрельбы там не было слышно, но полыхал пожар.

– Очевидно, отряд снялся, не приняв боя, и углубился в лес, – предположил Корякин.

Так оно и было. Правда, гитлеровцам досталось от… пчел. На хуторе была пасека. Солдаты жадно набросились на мед, поломали улья. Ну а пчелы отчаянно атаковали пришельцев.

Отойдя примерно километра три, мы наткнулись на часовых-красноармейцев. Они остановили нас, предупредили, что сейчас сюда придет начальник штаба. От него я получил указание возвращаться на базу и ждать связных, так как обстановка изменилась.

И снова мы на марше. У переправы через речку, услышав шум автомашин, устроили засаду. Бой был короткий и нетрудный. К мосту подошла лишь одна машина с несколькими вражескими солдатами в кузове. Автомобиль подбили, фашистов перестреляли. Нашими трофеями стали шесть винтовок, один парабеллум, гранаты и четыре новеньких велосипеда.

– Ну вот и своим транспортом обзавелись, – сказал Корякин.

– Велосипед – машина интеллигентная. Где уж тебе, медвежатнику, на нем ездить. Под тобой, Степан, мотоцикл в дугу согнется, – не оставил без иронического замечания слова друга Борис Кичасов.

В лагере нас ждала неприятность. Некоторые бойцы были сильно навеселе. Я остановил одного из бывших «украинцев», спросил:

– Почему в таком виде?

– Батю угощали, – незлобиво ответил он. Овсянникова я нашел в шалаше.

– Как сходил, комиссар? – спросил он.

Язык командира заплетался. Я не стал отвечать. Спустя некоторое время у нас состоялся резкий разговор. Овсянников ершился недолго, чувствовал себя виноватым.

Без меня в лагерь наведались два командира из спецотряда – Георгий Казарцев и Шайхуш Нигамаев. Партизаны встретили их восторженно. Полетели вверх шапки. Раздались крики: «Ура Красной Армии!» От нас они ушли в отряд Захарова.

Ш. Н. Нигамаев

А. В. Романов

Через три дня Овсянникова и меня вызвали в штаб бригады. Там уже были Захаров, Машеров, Охотин, Петровский и другие товарищи. Капитан Петраков еще раз ознакомил нас с решением командования об объединении партизанских сил в бригаду «За Советскую Белоруссию». Сказал, что этот вопрос обсуждался с партийным руководством области и с секретарем Россонского подпольного райкома партии товарищем Лапенко. Горячо говорил комбриг об основных задачах бригады: развертывании в более широких масштабах партизанской войны в районах Полоцка и Идрицы, усилении ударов по важнейшим коммуникациям противника. Комиссар бригады старший политрук Романов попросил дать сведения о политсоставе, наличии коммунистов и комсомольцев в отрядах. Начальник штаба бригады старший лейтенант Дорменев изложил несколько чисто штабных указаний. Все обрадовались, узнав, что в штабе есть рация и теперь ежедневно можно будет получать информацию о положении на фронтах.

Появление спецотряда и объединение нас в бригаду открыло для меня, и не только для меня, новую грань боевой деятельности Красной Армии. До сих пор мне думалось: армейские формирования ведут гигантское сражение с одной стороны линии фронта, партизаны в меру своих сил воюют с другой, как бы параллельно. Оказывается, в штабе и политуправлении фронта имелся партизанский отдел и занят он был согласованием усилий армии и партизан, подготовкой кадров для борьбы в тылу врага, засылкой спецотрядов на оккупированную территорию и многими другими делами.

Спецотряды – золотая страница летописи подвига Красной Армии в годы Великой Отечественной войны. Как правило, небольшие, в несколько десятков человек, они действовали и в полосе своего фронта, и проникали в глубокий вражеский тыл. Вели разведку, устраивали диверсии на важнейших коммуникациях противника, оказывали помощь партизанам оружием, взрывчаткой, учили их подрывному делу, выводили за линию фронта семьи партийного и советского актива, выполняли другие задания. Не всегда и далеко не все возвращались на Большую землю.

В спецотряды люди отбирались тщательно, обычно из числа тех, кто уже «нюхал порох», был мастером на все руки – и минер, и автоматчик, и разведчик, а уж коль пришел смертный час, то и его умел превращать в оружие. «Так умри, чтобы и от смерти твоей была польза». Эти слова Дмитрия Фурманова были девизом бойцов спецгрупп в бою или в застенках гестапо.

И в спецгруппе Петракова было немало таких людей. Они с первых дней существования нашей бригады вносили в нее неукротимый дух боевой активности, высокой дисциплинированности. Не могу не сказать особо о комбриге и его заместителе по разведке Казарцеве.

Андрею Ивановичу Петракову исполнилось тридцать лет, когда началась война. Человек не военный, по образованию инженер, крупный специалист московского института «Проектстальконструкция», он в первые же дни пребывания в саперной части показал себя настолько мужественным и зрелым командиром, что, когда штабу 29-й армии потребовался руководитель спецгруппы для выполнения важного задания, выбор пал на него.

62 дня, в самое тяжелое время битвы за Москву, рейдировал отряд Петракова в районе Нелидова и Западной Двины, действуя партизанскими методами. Рация отряда передала много ценных сведений в разведотдел штаба фронта. Участвовал Андрей Иванович в боях за город Калинин. Ходил в тыл врага еще раз зимой 1941/42 года. Взрывал мосты на стальных магистралях, минировал шоссейные дороги. А летом 1942 года провел через «Суражские ворота», так называлась брешь в немецкой обороне между Велижем и Усвятами, спецотряд на белорусскую землю. Перед отправкой к нам с ним беседовал командующий Калининским фронтом генерал-полковник Иван Степанович Конев.

Георгий Казарцев был на восемь лет моложе Петракова. Родился он в Усть-Каменогорске. Его отец, Иван Иванович, в годы гражданской войны оборонял Царицын, партизанил в тылу колчаковских войск, участвовал в подавлении Кронштадтского мятежа. Рассказы отца пробудили у подростка горячее желание стать пограничником. Война застала комсомольца Казарцева на афганской границе. В числе семи лучших бойцов заставы в июле сорок первого года он был отправлен на фронт. Попросился в тыл врага. Стал разведчиком в спецотряде Петракова. Был ранен. Из госпиталя сбежал. И опять военная судьба свела его со своим командиром. Решили не расставаться.

Оба быстро завоевали авторитет среди местных партизан. Умели они и спросить с бойца, умели добрым словом и подбодрить, а при необходимости и по душам побеседовать. Как-то один партизан после разговора с Петраковым сказал: «Поговорил с комбригом – и сто камней с плеч». Эти слова стали своеобразным афоризмом и нередко в дальнейшем повторялись в отрядах бригады.

Солидная боевая биография была и у Александра Васильевича Романова, ставшего комиссаром бригады. В армии он служил с 1939 года. Участвовал в освободительном походе советских войск на Западную Украину. Фашистское нашествие встретил в приграничье. В ходе жарких боев попал в окружение, а затем в плен. Совершил побег из концлагеря, после чего пришел в спецотряд.

Для полноты картины следует сказать, что не все «фронтовики» правильно понимали условия, в которых родилось партизанское движение, тактику местных отрядов. Так, в одном из донесений командованию – документ хранится в фондах партархива Белоруссии – говорилось:

«Местное руководство противится передислокации отрядов… Территориальный принцип организации ведет к свертыванию боевых действий и превращению партизанских отрядов в отряды самообороны…»

Стремление с ходу, без учета обстановки, создать чуть ли не партизанскую армию, противопоставить рейдовую тактику борьбе в зоне носило, конечно, как теперь я хорошо понимаю, скоропалительный характер. И тут надо отдать должное товарищам Лапенко и Петракову – они довольно решительно и умело побороли такие настроения и устремления.

Ничто не может так сплотить людей, объединить отряды в дружный боевой коллектив, как совместное участие в крупной наступательной операции. И комбриг отдал приказ готовить взрыв большого железнодорожного моста через реку Дриссу. В отрядах, конечно, не знали, какая предстоит операция, но все последние дни июля бойцы были заняты сбором тола и неразорвавшихся снарядов. Десятки групп в разных направлениях буквально рыскали по берегам рек, по местам, где шли бои. Помогали нам жители, особенно вездесущие подростки. За трое суток только наш отряд собрал более 100 килограммов взрывчатки.

В сохранившемся небольшом дневничке Андрея Ивановича Петракова 1 августа 1942 года была сделана запись:

«Усиленно готовлюсь к нападению на Бениславский мост. Уже почти все есть: около четырехсот килограммов тола, артиллерия – три 45-миллиметровые пушки… Тол в ящиках решаем спустить к мосту па плотах…»

По стодвадцатиметровому мосту через Дриссу в районе платформы Бениславская ежедневно проходили десятки (!) воинских эшелонов противника. Мост не раз бомбили советские авиаторы. Бомбы падали рядом, накрывали на перегоне эшелоны, а мост оставался целехоньким. Фашисты не исключали возможности диверсии, оберегали объект большими силами, но мощного удара со стороны партизан, конечно, не ожидали.

В плане подготовки операции Петраков главное отводил разведке. И ее блестяще осуществил Георгий Казарцев. Весь двадцатикилометровый отрезок железной дороги по обе стороны моста, гарнизон, охранявший его, соседние гарнизоны были обстоятельно изучены лично Казарцевым и группами разведчиков Владимира Хомченовского – он благополучно вернулся из-за линии фронта – и Дмитрия Веселова из спецотряда. Участвовал в разведке и пятнадцатилетний Ваня Егоров – воспитанник разведчиков 29-й армии.

Незадолго до начала операции меня вызвали в штаб бригады. Комбриг огорошил словами:

– Товарищ Инсафутдинов, вам придется расстаться со своим отрядом.

– Почему? – невольно вырвалось у меня.

– И не только вам, – не отвечая на мой вопрос, продолжал Петраков, – но всей вашей первой четверке «сергеевских ребят». Есть мнение поручить вам сформировать новый отряд в районах, где вы начинали партизанить. У вас там добрые связи. Завтра расставайтесь со своим отрядом. Двинетесь в путь после одной большой операции, которую мы готовим. Временно прикомандируем вашу четверку к отряду Машерова.

В штабе я получил пакет с приказом. Встретил там Петра Мироновича, чему был несказанно рад. Он очень беспокоился о матери. Дарья Петровна Машерова с первого дня появления сына в Россонах после побега из железнодорожного эшелона стала его верной помощницей. Петр Миронович не раз предлагал ей укрыться в лесу в отряде, но Дарья Петровна неизменно отвечала: «Зачем для меня делать исключение? Буду жить, как и другие партизанские матери». В Россонах начались аресты.

Из штаба бригады я вернулся поздно вечером. Вручил пакет командиру и сразу направился к шалашу, где лежали братья Кичасовы, Корякин, Илья Михайлов и Володя Силявский. Друзья не спали. К нам подошел Степан Киселев. Я сообщил новость.

– Дела… – неопределенно протянул Корякин.

– Выходит, для вас четверых работа начинается сызнова, – сказал Киселев. Остальные промолчали. Степан попросил: – Раз так, то прошу вас, мальцы, побывайте у моих, скажите, что жив и ни черта со мной не случится. Дело прошлое: когда был ранен, как ни старался скрыть, мама узнала. Беспокоилась очень.

– Зайдем, конечно, зайдем, – пообещал я.

Теплая ночь смотрела на нас миллионами звезд. Спать никому не хотелось. В соседних шалашах давно уже смолкли разговоры, а наш все еще журчал, как неторопливый лесной ручеек. Быть может, в ту июльскую ночь каждый из нас, как никогда раньше, ощутил силу душевной привязанности друг к другу.

Е. М. Мелихов

В. И. Кудашев

Вечером 3 августа 1942 года отряд имени Щорса, в котором находились теперь Корякин, Кичасовы и я, подошел к деревне Рудня. Туда стягивались и другие отряды. Жители впервые видели такое большое количество партизан. Восхищение вызвала батарея наших противотанковых орудий.

– Войско! Целое войско! – говорили крестьянки.

Старушки осеняли подходивших партизан крестным

знамением, прижимали платки к глазам. Мальчишки все время вертелись около пушек и пулеметов. Настроение у всех было радостное, приподнятое.

По плану операции отряды Щорса и имени Сергея наносили основной удар по гарнизону платформы Бениславская и мосту. Остальные отряды держали под огнем железную дорогу в разных местах влево и вправо от моста. На группу подрывников во главе с Петром Мандрыкиным – старший лейтенант из спецотряда – возлагалась задача подвезти на плоту взрывчатку к мосту и взорвать его. Мандрыкин увел своих людей вверх по течению Дриссы к деревне Узречье.