Текст книги "Поднявший меч. Повесть о Джоне Брауне"

Автор книги: Раиса Орлова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Браун спрашивал его и Винера, кто в этих местах самый опасный из сторонников рабства.

– Конечно, Дойли – и отец, и сыновья. Они на Юге охотились на беглых рабов, разводили и натаскивали собак-людоедов. И здесь уже поймали несколько сбежавших черных парней. Они и братья Шерман ежедневно пьянствуют с головорезами.

Оливер и Фредерик тоже знали про Дойлей.

– Отец, помнишь, когда мы изображали землемеров в лагере алабамцев, помнишь, как тот усатый индюк в шляпе и в блестящих сапогах хвастал, что они скоро очистят берега Поттавотоми от всех аболиционистов: «Мы их выкурим, как ос, перестреляем, как кроликов». Ты спросил: «А разве туг есть аболиционисты?» И я чуть не засмеялся, ты прогнусавил совсем по-виргински. А он и выложил, не запинаясь: «Как же, как же, целый выводок янки Браунов, немцы Бонди, Беньямин…» – никого не забыл. Мы удивились, откуда он знает, они же только-только из Алабамы заявились. Но потом, на следующий день, я видел, они встречали старика Дойля и Билла Шермана: «го-го» и «га-га», встречали как дружков-приятелей. И понял, откуда они все знают.

Винер сердито выколачивал трубку о ствол.

– Дойли отпетые негодяи, но Билл и Генри Шерманы тоже не лучше. Сколько на их совести грехов, они и сами уже, наверное, не помнят. Они вместе с Дойлями ловят беглых негров, истязают страшно, у них руки в крови. В трактире Шерманов всегда собираются миссурийские головорезы. Мой сосед Бонди, когда приехал прошлым летом, пошел к Биллу как к земляку, он ведь родом тоже из Германии, хотел познакомиться по-соседски. А тот ему: «Мы с братом, правда, родились в Ольденбурге, но теперь мы – американцы, южане и не признаем никаких других земляков. Все подлые негрокрады, все аболиционисты проклятые, вольноземельцы, откуда бы они ни приехали, наши смертельные враги. Мы знаем, что и ты, и твои приятели дружили с янки, скажи всем – здесь вам не жить, убирайтесь, пока еще кости у вас целы».

Мы думали, это просто угрозы, но именно Шерман и Дойли привели шайку головорезов в мою лавку, все разграбили дочиста, не меньше чем на семь тысяч долларов. И они же разгромили лавку тихого старика Морзе, избили его, накинули петлю, повели вешать. Поиздевались, а потом отпустили еле живого, грозили, что убьют его и сына, если они не уедут, и то же самое будет со всеми другими.

Браун слушал, изредка спрашивал:

– А еще кого помните из таких негодяев?.. Надо всех знать. Надо помнить, у кого мы в долгу.

Тоунсли, Винер, сыновья Брауна и Генри вспоминали имена, рассказывали об угрозах, нападениях. Разговор у костра не умолкал до ночи. Все согласились, что хуже всех, пожалуй, Дойль с тремя сыновьями, братья Билл и Генри Шерманы, пьянчуга Уилкинсон – северянин, который стал хуже любого южанина. Наконец Браун сказал:

– Пора отдохнуть. Завтра будет трудный день. Прочтем вечернюю молитву.

Улеглись, кто в фургоне, кто под ним. Браун еще долго сидел один, подкладывал хворост в костер, читал Библию или глядел на звезды, безмолвно шевелил губами.

Когда начало светать, он разбудил Тоунсли и отвел его в сторону.

– Вы проводите нас к реке, покажете дома Шерманов, Дойлей, Уилкинсона… Вы ведь знаете их.

– Знаю. Но что вы собираетесь с ними делать?

– Раздавить ядовитых змей, грозящих добрым людям… Очистить берега Поттавотоми от убийц и поджигателей, воздать око за око, зуб за зуб.

– Вы хотите убивать их сейчас в их домах, сонных, безоружных, при женах и детях? Нет, сэр, в этом я вам не помощник. Я солдат, я готов сражаться. Моя рука не дрогнет в бою, когда передо мной будет враг, вооруженный, который целится в меня, в моих товарищей…

– На троне войны бывают и засады, и нападения с тыла.

– Бывают. Но и тогда солдат разит солдата, и оба знают, что идет война. А вы хотите, чтобы мы, как палачи, как ночные убийцы…

– Нет, как орудия господней кары за кровь праведных… И сейчас уже идет война: разгром Лоуренса, гибель честных людей. Вы же слышали вчера, как головорезы пируют на пепелищах, они считают нас трусами, растерянными, бессильными трусами. Поймите, нас еще слишком мало, чтобы выступить в открытый бой, но мы можем нанести нежданный и жестокий удар. Пусть все узнают, что преступления не остаются безнаказанными, что мы и наши единомышленники не овцы, безропотно бредущие под нож мясника, а воины, разящие внезапно и беспощадно…

– Нет, мистер Браун, я так воевать не буду. Может быть, вы и правы, но мне уже поздно переучиваться. Моя жена пила кофе с их женами. Наши дети учатся в одной школе. Охотно пойду с вами в бой в открытую… Но сейчас я уеду немедля. Покормлю лошадей – и прощайте…

– Вы никуда не уедете, мистер Тоунсли, я не хочу и не могу принуждать вас вместе с нами выполнять грозную волю, я уверен в том, что нами движет его карающая десница, уверен так же, как уверен в том, что вон этот мутно-красный диск в тумане есть благодатное солнце, что оно будет подыматься все выше и будет двигаться именно туда, а не сюда. Я не хочу вас принуждать следовать за мною. Однако я не могу вам позволить нас покинуть. Оставайтесь и ждите, пока мы исполним то, что нам предначертано. Вы не желаете помогать нам, но вы же не хотите помогать нашим врагам.

– Ладно, мистер Браун, сэр, я буду ждать.

Проснулись все. Браун прочитал утреннюю молитву, потом каждому дал по куску жареной рыбы, кусок вяленой говядины и кукурузную лепешку, подогретую на углях. Опять помолились. И тогда он сказал:

– Сегодня мы уничтожим самых гнусных из вражеских вожаков – Дойля, его сыновей, Уилкинсона, братьев Шерман.

Сыновья глядели испуганно, недоуменно. Винер молчал, то раскуривая трубку, то ковыряя в ней щепкой.

Генри спросил осторожно: – Но сказано ведь: «Не убий». Сказано: «И поднявший меч от меча погибнет».

– Да, именно так. Но первыми подняли меч те, кто убил Барбери, Доу, Риза Брауна, двух юношей на этой неделе, кто разрушил пушечными ядрами Дом свободного штата, сжег город Лоуренс, пролил кровь сенатора Самнера – защитника правды… Вы помните, как южная газетка хвасталась девизом головорезов: «Война до ножа, а нож до рукоятки!» Они уже вонзают ножи. Если мы не отомстим сегодня, завтра будут новые жертвы.

Трубка Винера потрескивала и булькала. Он сплюнул в кусты – длинная желтая слюна.

– А вы надеетесь, что если мы сегодня прирежем Билла Шермана и дюжину других подлецов, то остальные сложат оружие или удерут в Миссури?

– Нет, мистер Винер, только безумец мог бы питать такие надежды. Но я уверен, что мы напугаем их. До сих пор убивали они, убивали безнаказанно, упиваясь жестокостью. Теперь они узнают, что и мы умеем убивать. Самые трусливые из них, – а ведь трусы всегда и самые жестокие, – возможно, вовсе уберутся из Канзаса. Но и все другие станут осторожнее, и, значит, меньше будет жертв среди наших друзей. Мы с вами научились противоборствовать пожарам в прерии. Роем Канавы и зажигаем встречный огонь. Злодеи разжигают пожар войны во имя рабства – погасить его можно только огнем. Свобода Америки завоевана в кровопролитных боях, и свобода Канзаса требует жертв. Нам предстоит совершить жестокое дело. Я указываю вам, против кого обратить оружие, и приказываю разить беспощадно. Приказываю и требую беспрекословного повиновения. Ибо я сам буду в ответе за все и перед небом, и перед адом. Да, это я приговорил к смерти негодяев, во имя свободы, в отмщение за мертвых друзей и ради безопасности живых. И на мне будет кровь, которую вы прольете, я принимаю на себя грехи моих кровных, моих сыновей и ваши грехи, Винер и Тоунсли… И я приказываю поднять меч сегодня в ночь. Днем мы не можем застать их врасплох, днем наша малочисленность обернется против нас.

Винер ухмыльнулся.

– К тому же сегодня суббота. Надо чтить…

Браун посмотрел пристально и гневно.

– Стыдитесь, Винер, ваша глупая шутка вдвойне кощунственна. Мы готовимся обагрить руки кровью. Пусть это кровь злодеев. Пусть мы вершим святую месть. Но ведь мы прольем человеческую кровь. Нужно молиться, а не зубоскалить.

Он снова и снова открывал Библию.

Браун напомнил сыновьям, чтоб почистили тесаки и наточили брусками. Сам проверил обоюдоострые клинки, как проверял косы перед жатвой. Тщательно осмотрел ружья, револьверы, пороховницы и патронташи.

Вечером молились дольше обычного. Когда стемнело совсем, он еще долго смотрел на запад, пока не дотлела последняя красная полоска над почерневшими верхушками леса. Потом встал:

– С богом!

Первым был дом Дойлей. Огромные псы не лаяли, а хрипели яростно, ревели, рвались с цепей. Под ударами тесаков рев срывался на визг.

На стук в дверь отозвался тревожный голос:

– Кто вы? Что нужно?

– Мы ищем дом Генри Шермана, мы из армии северян. Мистер Дойль, вы наш пленник. Сдавайтесь и идемте с нами, покажите, как туда пройти.

Открыл дверь сутулый старик в длинной ночной рубашке. Они оттолкнули его и вошли.

Старик начал торопливо одеваться. Он пошатывался с похмелья и бормотал:

– Я сейчас, джентльмены, пожалуйста, джентльмены, я мирный человек, я никому зла не делал…

Браун стоял, не снимая низко надвинутой широкой соломенной шляпы. Сальный огарок тускло освещал большую комнату и постели на полу – здесь спали трое сыновей Дойля.

– Одевайтесь и вы – вы все наши пленники.

– Пощадите, о пощадите, сэр! – старуха в мятом чепце молитвенно сложила худые бледные руки. По впалым щекам текли слезы. – Умоляю вас, полковник, простите, может быть, вы генерал, умоляю, я мать. Хотя бы младшего не уводите – Джонни еще нет шестнадцати… Мои мальчики ничего дурного не делали. Клянусь вам, сэр. Мы мирные люди. Клянусь богом…

– Не клянитесь, мэм, не употребляйте имени божья всуе. Ладно, младший пусть остается.

В темноте вели пленников, каждого двое, держа за руки. Браун шел впереди и сразу свернул к лесу. Сзади испуганно бормотал старик Дойль:

– Куда вы нас ведете, джентльмены? Там нет дороги… Там болото… Что вы с нами хотите делать? Сэр, капитан… Сэр, полковник… Там болото.

Браун слышал тяжелое прерывистое дыхание сыновей. Никто из них еще ни разу не убивал человека. Теперь им придется рубить, колоть. Стрелять нельзя. Выстрелы слышны далеко. Один из младших Дойлей крикнул:

– Они хотят убить нас… Проклятые янки… трусливые убийцы.

Глухой удар. Хрип. Снова удар – удар – хруст, Браун обернулся:

– Кровь за кровь! Да совершится правосудие.

Старик Дойль закричал:

– Пощадите… Ради бога… Пощадите мальчика!

Выстрел. Стон.

– Не стрелять!

Хрустящий удар. Клинок тесака на фоне звездного неба – блестящей полоской.

Удары снова и снова. Сзади вскрик – удар – захлебывающийся хрип. Бормотанье.

Срывающийся голос Фредерика, кричит, словно плача:

– Это мы сами убийцы, убийцы, злодеи… злодеи…

Голос Винера:

– Хватит, парни, они уже мертвы… Не рубите трупы.

Письмо в сером конверте. Прямые строчки, круглые писарские буквы.

Теперь старуха и ее сын будут довольны: умрет он, уже погибли его сыновья. Око за око… Поднявший меч… но не от меча, а в петле. Нет, все это не так. Он и его сыновья погибают в битве за правое дело. На их крови, из их могил взойдет посев свободы. А все те… Той душной ночью их необходимо было уничтожить, как змей, как ядовитые сорняки на поле, куда пришел пахарь. И не будет от них доброго семени.

Старуха Дойль злорадствует, пусть. Но борозды очищены, и теперь в них прольется праведная кровь…

…Все пошли обратно к дороге. Молча, не сближаясь друг с другом. Браун слышал прерывистое дыхание. Как после долгой тяжелой работы. Кто-то всхлипнул. Кажется, Фредерик. Кто-то отошел в кусты, мочился. Кого-то рвало.

– Очистить клинки землей.

Браун почувствовал, что ему трудно говорить обычным голосом. Гортань перехватывало тошнотой. Но он не смел ослабеть и сказал еще спокойнее:

– Очистить клинки. Здесь мягкая трава. Рукоятки оботрите травой.

Шли редкой цепочкой. Тоунсли встретили у дороги, он зашептал:

– Не знаю, кто вас научил, сэр, бог или дьявол. Но чтоб так прикончить безоружных, нужны именно послушные молодые люди, неопытные, неискушенные. Солдату это было бы не под силу. Я бывал и в боях, и в перестрелках, слышал, как воют команчи, нападая на засады… Но это… Не надо продолжать, сэр.

– Мечи обнажены. Мальчикам трудно потому, что у них добрые сердца… И вы добрый человек, Тоунсли, и я хочу быть таким, и в моем сердце теперь боль. Но мы должны исполнить долг.

Братьев Шерман в доме не было, – Генри уехал в прерии искать коров, отбившихся от стада, Билл заночевал у соседей. Его нашли у фермера неподалеку, где он с двумя собутыльниками уже спал. Дом не был заперт. Браун и сыновья вошли с обнаженными тесаками. Всех мужчин выводили но одному и во дворе допрашивали: кто, откуда, зачем приехал, участвовал ли в разгроме Лоуренса. Хозяину велели оседлать лошадь Билла Шермана, забрали три ружья, револьверы, кинжалы, порох…

Громоздкий, грузный Билл Шерман угрюмо и растерянно глядел на окружавших его врагов.

– Я вас узнаю, вы – старик Браун. И это ваши парни. Не вздумайте увести моего коня, я его найду и на Севере. Не махайте так грозно саблями, Билла Шермана нелегко испугать. И знайте, что память у нас с братом хорошая. Мы не забываем добра, но еще лучше помним обиды… Куда вы идете, джентльмены, там речка и нет переправы… А-а-ах…

Его тело столкнули в реку.

Уже светало.

Браун сказал:

– Вернемся на привал. Днем двинемся обратно…

Он видел, что сыновья суют в ножны окровавленные тесаки, не очистив. Хотел напомнить приказ, но не стал. Им трудно, пусть так.

В понедельник к вечеру вернулись, нашли Джона и Джейсона и нескольких стрелков из тех, кто возражал против уступок рабовладельцам, в другом лесу.

Джейсон вышел из дому болезненно возбужденный, глядя в лица отца и братьев, торопливо заговорил:

– Сегодня прискакал парень с Поттавотоми… Лошадь в мыле… Сам дрожит от страха. Он сказал: там в субботу убили пятерых из тех, кто за рабство… Убили порознь… среди ночи. Он сказал, все говорят, что их убил старик Браун… все очень напуганы и возмущены. Отец, это правда? Это сделал ты?

Джейсон с детства не мог видеть крови, бледнел, его тошнило. Когда резали курицу, он убегал. Неужели он теперь будет испытывать отвращение к отцу?

– Я никого не убивал. Но я одобрил это…

– Отец, это… Это страшно. Это бессмысленное злодеяние… Мне очень больно, что оно свершилось.

– Бог мне судья. Это было необходимо. Понимаешь, необходимо. Чтоб защитить нас, чтоб защитить всех.

Джон сказал, что отец, должно быть, прав. Но и он был подавлен, глядел тоскливо, исподлобья, на вопросы отвечал односложно.

Джон и Джейсон отказались идти с отцом. Семьи их, наверное, уже давно бежали к родственникам. Они решили пробираться на ферму дяди Эйдауэра.

Через несколько дней Браун узнал, что Джон и Джейсон в плену, их захватил отряд федеральных войск, их будут судить. Но это еще ничего, потому что сначала их едва не линчевали. Отряд драгун, которым командовал офицер-южанин, конвоировал Джона. Его избивали, связали так, что руки почернели и кожа сходила. Его заставили бежать за лошадьми восемнадцать миль до Лекомптона, где его посадили в тюрьму. Оттуда сообщают, что Джон сошел с ума, бредит, зовет отца. И Джейсон тоже заболел в тюрьме, его трясет жестокая лихорадка, он впал в меланхолию…

Миссурийские головорезы и местные ополченцы рыскали по всем дорогам, искали виновников убийств. Но федеральные войска, драгуны и пехота получили приказ – разгонять вооруженные скопления, под каким бы флагом они ни собирались, не допускать стычек между враждующими группами.

Браун вел свой отряд ночами, они шли по дорогам, днем забирались поглубже в лес. Они продвигались к северу, оставляя южнее свои дома. Разведчики узнали, что отряд миссурийцев рыщет вдоль реки Осэйдж, ищет Брауна и его сообщников, судья Кэйто уже отдал распоряжение об их аресте.

На привале Браун читал газеты, – принес один из разведчиков. Не только защитники рабства, но и умеренные проклинали «ночных убийц», требовали найти их и сурово покарать. Из Осоватоми сообщали, что там состоялось объединенное собрание сторонников и противников рабства, они приняли решение – отказаться от междоусобных распрей, объединить силы всех мирных жителей Канзаса для борьбы против всех самочинных вооруженных отрядов, чтобы не допускать повторения подобных кровавых трагедий. Они требовали наказать преступников.

– Теперь все против нас. И враги, и друзья. Вот чего мы добились.

– Вы заблуждаетесь. Испуганы все – и те, и другие. В испуге они хотят объединиться. Это единство будет недолгим. Но сегодня оно направлено и против миссурийских головорезов, и против их местных пособников. Их больше, чем нас, они разбойничают среди бела дня, им не приходится прятаться. Против них-то в первую очередь должны действовать все, кто хочет защищать порядок: федеральные войска, судьи и шерифы.

– Но везде говорят, кричат, что старик Браун и его сыновья – ночные убийцы, Джон и Джейсон уже схвачены… Дядя Эйдауэр боится открывать нам двери… Теперь вольноземельцы будут нас бояться, ненавидеть.

– Однако за три дня наш отряд утроился. Сегодня нас уже двадцать пять воинов свободы. Разве вы из страха пришли к нам, друзья?

– Нет, сэр. Мы искали именно вас, капитана Брауна, потому что и в Лоуренсе, и в Топике все говорят, что только старик Браун по-настоящему сражается… Если бы вы подоспели вовремя, то и Лоуренс уцелел бы.

– Молва всегда преувеличивает… И худая, и добрая молва далеко обгоняют истину, а то и вовсе убегают от нее. Сражаться мы еще только будем, но уж действительно по-настоящему.

Всадник, неторопливо рысивший по лесной опушке, выглядел необычно для этих мест. Светлая войлочная шляпа, темный сюртук и клетчатые брюки, молодой, розовощекий, нет следов загара, явно безоружный – городской франт в седле…

– Алло, сэр, откуда и куда вы едете?

Из-за кустов вышел молодой парень с длинным ружьем, в куртке, обшитой по швам бахромой – на индейский лад.

– Еду из Осоватоми. Хочу кратчайшим путем добраться до Пальмиры.

– Кто вы такой?

– Джеймс Редпат, корреспондент двух газет – «Демократа» и «Трибуны» – из Сент-Луиса.

– Газетенки рабовладельцев. Вы забрались сюда прославлять миссурийских головорезов?

– Я приехал, чтоб узнать правду о жизни в Канзасе, и буду писать только правду. Я не принадлежу ни к каким партиям, я просто честный журналист.

– Ну что ж, если вы ищете правду, то вам здорово повезло. Идемте, я отведу вас к нашему капитану. Кто-кто, а старик Браун знает, где правда.

Редпат присвистнул от веселого удивления.

– Будь я проклят, если это не великолепная удача. Ко всем чертям Пальмиру, ведите меня к вашему капитану, сэр. Клянусь, я в восторге от встречи!

– Рад вам служить. Но только не смейте клясться и чертыхаться. У нас это строжайше запрещено…

– Разве капитан Браун квакер?

– Не похоже. Но он богобоязненный и строгий джентльмен. Весь отряд молится утром и вечером и за каждой едой. За скверные слова, за клятву, за карты или за виски – выгоняет из отряда. Но так он старик серьезный, вежливый и очень справедливый. В нашем отряде его сыновья Оливер, Оуэн, Уотсон, Фредерик и его зять Генри. Он никому никакой поблажки не делает. С них еще больше спрашивает, чем с других. И себя не жалеет. Он у нас и капитан, и пастор, и повар, вот видите огонь, это он уже готовит ланч.

Между сосен, сквозь густую зелень кустарника – красно-оранжевые полыхания большого костра. Редпат спешился, вышел вслед за проводником на небольшую прогалину. В тени у коновязи – двенадцать оседланных лошадей. К молодым деревьям аккуратно прислонены ружья, сабли. Несколько человек лежали в тени на красных и синих одеялах. Молодая загорелая женщина собирала ягоды.

У костра – высокий человек в холщовой рубашке с закатанными рукавами. Рыжевато-седые жесткие волосы щеткой над широким светлым лбом, а лицо загорелое, костистое, глаза в глубоких впадинах, серо-голубые, пристальные, нос большой, орлиным изгибом, рот тонкогубый, крепко стиснут, подбородок твердый, круто вперед. Обветренная кожа на скулах, щеках иссечена мелкими морщинами, в подглазьях большие темные складки и еще темнее и резче борозды вниз от крыльев носа. Худые жилистые руки. В одной – большая сковородка, на которой шипят куски свинины, в другой – длинный сук, заканчивающийся рогаткой. Он тщательно перевернул все куски мяса, бережно поставил сковородку на огонь, потом обернулся.

Редпат заметил, что на нем дырявые сапоги, подошвы подвязаны бечевками и брюки в заплатах.

– Здравствуйте, капитан Браун, я журналист из Сент-Луиса, случайно попал в ваше расположение, но очень рад, что могу познакомиться с вами, сэр. Я хочу знать правду о Канзасе.

– Добро пожаловать в наш лагерь, сэр. Мы расскажем вам правду о себе и о других, то, что знаем. Поживите с нами, сами увидите.

Браун неторопливо и неутомимо растолковывал молодому журналисту, зачем он с сыновьями приехал в Канзас, почему они взялись за оружие, почему он убежден, что Канзас должен быть свободным штатом, почему уверен, что рабство – величайшее зло.

– А что вы думаете об этих страшных убийствах на прошлой неделе в Поттавотоми, сэр? Неужели вы одобряете такие расправы?

– Думаю, что это было необходимо, очень прискорбно, но необходимо. Правительство штатов не помогает Канзасу, по сути, даже поддерживает разбой и произвол сторонников рабства. Поэтому людям, отстаивающим свободу, пока они в меньшинстве, приходится действовать решительно и по необходимости беспощадно… Убивать грешно, однако еще более грешно не препятствовать убийцам, которые ополчились на праведных, на невинных. Воин, взявший оружие, вынужден наносить раны и разить насмерть. Тот, кто воюет за правое дело, должен быть воином с чистой душой и высокими принципами. Я предпочел бы, чтоб в нашем отряде появились оспа, или желтая лихорадка, или холера, и даже все вместе, чем хоть один боец без нравственных устоев, без принципов. Многие люди ошибаются, полагая, что задиры, драчуны – лучшие воины и что нам нужны именно такие лихие парни. Это не так.

Редпат слушал внимательно – до чего же любопытный старик; слушал увлеченно – этот воин-оборванец – отличный оратор, нет, пожалуй, скорее, проповедник, опытный и страстный.

Прошло немного дней. Молодой журналист неотступно ходил за Брауном, слушал его жадно, истово, спешил записывать, чтобы не упустить ни слова. Слушал, убеждаясь: вот она, правда, за которую необходимо бороться вопреки сомнениям, даже вопреки собственной милосердной совести…

Ради этой правды нужно жить и стоит умереть.

В лагерь Брауна ежедневно приходили гонцы или друзья. Капитан Шоур, командир отряда «стрелки из Прери-Сити», принес тревожные вести: большой отряд миссурийцев разбил лагерь в дубовом лесу Блэк-Джек.

Новобранец из Поттавотоми рассказывал подробно, как миссурийцы громили и жгли дома, угоняли скот, вытаптывали посевы. И все это на виду у федеральных войск, наблюдавших за погромами со своих биваков.

Браун слушал, нахмурившись.

– На федеральные войска надеяться не приходится. Мы можем надеяться только на себя самих. В нескольких милях от нас – враг, хищный зверь готовится к прыжку. Мы должны предупредить прыжок.

– Но там не меньше сотни головорезов, сэр, почти все верхом, провизия и боеприпасы на фургонах. У вас – дюжина конников, а пеших и того меньше, повозок нет, у капитана Шоура хорошо если десятка три наберется и всего два фургона… Враг вдвое сильнее нас.

– Значит, мы должны действовать вдвое решительней и, главное, внезапно. Застичь врасплох. Ударим завтра же.

На следующий день утром отряд Брауна, как условились, прибыл в Прери-Сити. Их ждали стрелки Шоура, все вместе отправились молиться, маленькая деревянная церковь не вмещала воскресных посетителей. Часть гвардейцев осталась снаружи, через открытые двери слушали проповедь и подпевали псалмам, заглушая лай собак в ближних дворах.

Они с капитаном Шоуром сидели на передних скамьях и громко вторили хору девушек в белых чепцах.

Сзади кто-то тронул Брауна за плечо. Не оборачиваясь, он отклонился назад… Шепот в ухо:

– Капитан, ваши парни взяли пленных.

Он допел стих псалма. И вместе с Шоуром осторожно вышел из церкви. В дальнем конце площади – толпа, мальчики вели в сторону трех оседланных лошадей.

Двое из пленников были миссурийцы из того отряда, который зашел в рощу Блэк-Джек, третий – их случайным попутчиком.

Миссурийцы рассказали, что в их отряде пятьдесят всадников и шесть фургонов. Ими командует капитан Генри Клей Пейт, он – корреспондент «Миссурийского Республиканца», но отряд подчинен также помощнику федерального шерифа. Они пришли наводить порядок и уже участвовали в облавах на противников рабства. Там захватили в плен двух сыновей старика Брауна, их передали федеральным войскам. Есть приказ об аресте самого Брауна, других его сыновей и еще нескольких аболиционистов. Пока захватили только одного священника Мура…

В толпе зашумели. Мур был местным жителем. Его сыновья, бойцы отряда требовали немедленно выступать. Браун сказал, что необходимо дождаться темноты, двигаться ночью и атаковать на рассвете.

Хотя отряд Шоура стал многочисленнее – к вечеру набралось уже сорок стрелков, – но он сам предложил, чтоб объединенными силами командовал Браун.

– Прошу вас, сэр, вы старше, опытнее…

Ночевали в лесу по пути к лагерю противника, костров не разводили. Когда начало светать, оказалось, что отряд заметно сократился. Шоур смущенно признался, что несколько человек вернулись еще с пути – вспомнили, что у них дома неотложные дела.

Двинулись дальше, ведя лошадей на поводу. Браун и Шоур вышли вперед. Лагерь миссурийцев был на пологом холме, поросшем редкими, мощными дубами, недаром называлось это место «Блэк-Джек» – дубина.

Кругом стояли фургоны, за ними виднелись палатки, а выше, почти у гребня холма, – коновязи – не меньше полусотни лошадей и мулов.

Браун распорядился:

– Лошадей привязать к деревьям здесь, в овраге. Ты, Фредерик, и ты, – он указал на одного из молодых стрелков Прери-Сити, – остаетесь с лошадьми. Вы, капитан Шоур, ведите ваших людей налево, это будет подальше, но зато у ваших у всех винтовки Шарпа, они бьют издалека, а у нас гладкоствольные, мы зайдем справа. Сколько у вас зарядов?

– Винтовочных по дюжине есть у всех, кое у кого больше.

– Мало, капитан. Ведь не на куропаток охота. Внимание, джентльмены. Вы будете наступать с севера, мы с юга. Враги на холме, когда солнце начнет всходить, они будут хорошо освещены, а мы внизу, в тени. Нужно разбить их, пока не наступит день. Помните, целиться пониже, в ноги, тогда вернее попадете. Стреляйте только наверняка. Берегите заряды. Вперед!

Отряды разошлись. Браун вел своих цепочкой по кустам. Испуганно вспархивали птицы. Лес просыпался до времени, птичий гомон то взрывался, то затихал.

– Если бы там были индейцы или охотники, они б уже давно заметили опасность.

С холма ударил выстрел.

– Заметили. Но нам еще далеко. Без команды не стрелять.

Слева захлопали резкие выстрелы винтовок Шарпа… Один за другим.

– Торопятся. Издалека начали. Вперед, быстрее.

С холма отвечали залпами. Вспышки дальних выстрелов – багровые, оранжевые длинные пучки огня, поближе – клубы черно-белого дыма. Над ними темные кузова фургонов, еще выше четкие силуэты конских голов и спины, испуганно дергающиеся на красновато-зеленом фоне рассвета.

Пальба на севере стала затихать. Сзади окликали. Голос Шоура.

– Капитан Браун, у нас один тяжело ранен… Его унесли четверо. Другие расстреляли уже все заряды. Что делать?

– Те, у кого еще остались… Нет, те, кто еще может сражаться, пусть возьмут у нас, из наших запасов. Возвращайтесь туда, стреляйте пореже, постарайтесь метко. После каждого выстрела переходите на другое место. Сейчас начнем и мы. Не падайте духом… Вот поглядите, там уже несколько миссурийских героев седлают коней – удирают… Оуэн, передай всем – стрелять по лошадям и мулам, вернее попадете и вызовете смятение… Вы четверо идите влево, а вы отправляйтесь за подкреплением, постарайтесь вернуть тех, кто просто испугался… Объясните им, что покидать товарищей в бою стыдно… Ага, вот заговорили и наши карабины… Вперед, джентльмены!

Они подошли к лагерю шагов на сто – сто пятьдесят. Бойцы Брауна перебегали между кустами и деревьями, стреляли неторопливо… На холме испуганно ржали, метались кони и мулы… Из-за фургонов крик:

– Помогите, я истекаю кровью…

Браун с колена, тщательно прицелясь, выстрелил в ушастого мула, тот взбрыкнул, стал рваться, лягать привязанных рядом коней. Оторвалась одна лошадь, потом другая, и обе поскакали к лесу.

Миссурийцы разноголосо шумели, слов не было слышно, но шум звучал тревожно.

Внезапно на склоне холма показался всадник. Фредерик Браун скакал, размахивая тесаком, и громко кричал:

– Отец, мы их окружили… Джентльмены, вперед в атаку… Бейте рабовладельческую сволочь!

По нему стреляли, но он проскакал еще раз, крича: «Мы их окружили… Вперед, в атаку».

Браун стиснул челюсти так, что заболели зубы. У парня приступ безумия… Последние дни он был мрачен. Вчера все время бормотал: «Это было неделю назад… Как раз неделю… В прошлое воскресенье… Кровь пролита в день воскресения…» Поэтому отец не взял его в бой. А теперь Фредерик сам рвется под пули…

– Стреляйте, стреляйте!

Браун прицелился в спину плечистого миссурийца, который выстрелил в Фредерика, но не попал, тот уже скакал по лесу за холмом.

Белый платок над кустами и фургонами. Выстрелы прекратились. Из лагеря вышли двое.

– Не стреляйте… Перемирие.

Браун отложил ружье, проверил револьвер у пояса. Пошел навстречу.

– Я проповедник из Прери-Сити, пленник этих джентльменов. Капитан Пейт просил меня договориться с вами о перемирии. Нужно прекратить кровопролитие. Предотвратить братоубийство.

– А кто вы?

– Я лейтенант Джеймс Тернер, заместитель капитана.

– Вы останетесь со мной, лейтенант, а вы, достопочтенный сэр, идите и скажите капитану, чтобы он сам пришел сюда, я – капитан Браун, командир отряда свободных стрелков, я приму капитуляцию только от него.

Оставшись вдвоем, они молча разглядывали друг друга. Молодой щеголеватый южанин в коричневой шляпе с лихо заломленными полями, в красной куртке и высоких сапогах с большими зубчатыми шпорами опирался на длинную саблю, поглаживая рукоятки двух револьверов, торчащие из-под широкого кожаного пояса, и с презрительным любопытством смотрел на рваные сапоги старого тощего янки, на его застиранную посеревшую рубашку и револьверы, просто засунутые за кушак.

– Вы не боитесь, что наши парни подстрелят вас, капитан?

– Вы стоите на виду у наших стрелков, лейтенант. Они стреляют, пожалуй, лучше, а расстояние такое же. Мы с вами одинаково рискуем… А вот, должно быть, и ваш капитан.

Такой же молодой франт, в шляпе, сапогах, с длинной саблей. Бледный, черные усики как приклеены, глаза снуют во все стороны.