Текст книги " Знаменитый универсант Виктор Николаевич Сорока-Росинский. Страницы жизни"

Автор книги: Р. Шендерова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 12 страниц)

Наступила тяжкая пора в моей жизни – отлично окончив университет, я четыре месяца не имела работы, а следовательно, и денег. Буквально жила от одного обещания до другого. Вот тут я как-то предложила Виктору Николаевичу свои услуги как секретаря-переписчика. Но он посоветовал мне настойчиво искать работу, не тратить время на переписку. Сказал, что к нему собираются прислать аспирантку Герценовского института, что она и кафедра (я не спросила, а он не назвал эту кафедру), кажется, заинтересовались его работой, дело пойдет веселее.

Я еще чаще бывала у учителя, иногда вместе с сестрой.

Из воспоминаний моей сестры Кати (Екатерины Константиновны Шмидт): «Стояла зима 1959 года. Мне было всего 6 лет. Моя сестра Рива взяла меня первый раз в гости к своему учителю и наставнику Виктору Николаевичу. Мы шли по заснеженной улице Садовой пешком, так как жили не слишком далеко друг от друга. Дверь нам открыл пожилой человек в очках с толстыми стеклами. Это и был Виктор Николаевич. Он предложил нам раздеться и пройти в комнату. Нас уже ожидало угощение. На столе в вазочке лежало печенье и конфеты, а тут же стояли удивительные приборы, которых я ранее не видела: тонкие стеклянные стаканы в серебряных подстаканниках. Виктор Николаевич сам разлил в стаканы необыкновенно красивый, красно-коричневого цвета, чай. Я не умела пользоваться такими приборами и попыталась вынуть стакан из подстаканника, но строгий голос Виктора Николаевича: "Девочка!!!" – остановил меня. Я с трудом справилась со своей нелегкой задачей, пила чай как положено – придерживая рукой красивый подстаканник. Я тихонько сидела, слушая беседу Виктора Николаевича и моей сестры.

Летом этого же года мы с сестрой и Виктором Николаевичем поехали в кинотеатр "Ленинград" на просмотр фильма "Широка страна моя родная...". Это был первый в стране цветной широкоформатный фильм со стереоскопическим эффектом.

Виктор Николаевич очень плохо видел, поэтому мы сидели в центре зала в первом ряду. С огромного экрана на нас буквально летел катер, и брызги от него, казалось, вот-вот коснутся моего лица. Я громко закричала, закрыв лицо руками. Виктор Николаевич очень строго посмотрел на меня, и я поняла, что в общественном месте нужно вести себя тихо, чтобы не мешать другим.

Фильм был прекрасный, очень красочный, и нам всем понравился. По дороге домой мы втроем весело обсуждали его. Дойдя до пл. Мира (ныне Сенной), мы расстались с Виктором Николаевичем. Я была маленькой и очень устала от такой длительной прогулки. Рива посадила Виктора Николаевича в трамвай № 14, мы помахали ему рукой и поспешили домой, где нас уже ждали мама и бабушка с сестрой Мариной.

Прошло много лет с тех пор, и теперь, анализируя эти события, я поняла, что у Виктора Николаевича требования к маленьким детям были такие же, как к подросткам и взрослым – очень строгие. Виктор Николаевич в ребенке видел человека и обращался с ним соответственно».

Часто гуляя на Островах, Виктор Николаевич восхищался прекрасным пейзажным парком, рассказывал мне, что в начале ХХ века садово-парковое искусство в России стояло так высоко, что европейские садоводы приезжали к нам учиться. Снова говорили о путешествиях. К этому времени большинство моих подруг уже посетило Крым, Кавказ, а я нигде не была. Виктор Николаевич утешал меня и предложил в следующем году, когда я уже буду работать, поехать вместе с ним в Крым. «Кавказ – это дикость, а Крым – это древняя Таврида, города Босфорского царства, это Эллада. Я исходил Крым, особенно его южный берег, Судак, Коктебель пешком. По Крыму только так и можно путешествовать. Кстати, здесь и наша славная история. Аромат времени пронизывает эту землю. Бахчисарай – и "Бахчисарайский фонтан". Здесь бывал Лермонтов. А пейзажи! Представляешь, Рива, дорога – серпантин – крутая и бесконечная. Где-то внизу огромное синее море. Рядом – обрывы и прекрасные горы. Они всякий раз иные – розоватые, розовые, дымчатые, голубоватые, серо-коричневые, грозные, мрачные – в зависимости от времени суток и освещенности солнцем. Много раз во время путешествия Элла Андреевна вдруг просила остановиться и начинала шумно восхищаться открывающимися красотами. Я немедленно останавливался и тоже восторгался. Но в глубине души я знал, что остановка вызвана не только в самом деле прекрасными картинами природы, но прежде всего тем, что у Эллы Андреевны слабое сердце, она попросту задыхается, и ей требуется немедленный отдых. Сама Элла Андреевна ни за что не призналась бы в своей слабости. Она была горда, не выносила жалости и снисхождения к себе, всегда подтянута и элегантна. Крым бесконечно прекрасен. В Ялте жил А. П. Чехов. В Гаспре и в Мисхоре бывали подолгу Толстой, Горький. Знаменитые русские художники, писатели, поэты, врачи, ученые бывали в Крыму. А Макс Волошин многие годы, прожитые им в Коктебеле, писал окрестности Коктебеля». На мой вопрос о Волошине (я это имя услышала впервые) Виктор Николаевич ответил, что это очень интересный художник, поэт и личность самобытная – он не признавал «красных» и «белых». Он ухитрялся жить абсолютно по своему, часто в большой бедности, в полном забвении, но власти его не трогали.

Итак, летом 1959 года мы с Виктором Николаевичем строили планы будущей поездки в Крым. Мне шел двадцать третий год, я не имела ни работы, ни единой копейки денег; Виктору Николаевичу шел семьдесят седьмой, он работал, не покладая рук, абсолютно бесплатно, жил на скромную учительскую пенсию. Никогда не жаловался ни на что. Только однажды сказал мне, что практически утратил интерес к пище: «Просто по необходимости ввожу в себя потребное количество углеводов, белков, жиров. Хорошо, что ты, Рива, заходишь ко мне – одна или с подругами. Тогда я готовлюсь к приему и вместе с гостями ем и пью с удовольствием». Виктор Николаевич ни разу не поделился со мной мыслями о грозном будущем, которое ожидает его – одинокого. О сыне и его семье никогда не упоминал.

Как-то говорили об иностранных и русском языках. Виктор Николаевич восхищался бесконечным богатством русского языка: «Понимаешь, Рива, в нашем языке гигантский словарный состав, каждое слово имеет бесчисленное количество синонимов, антонимов; все глаголы спрягаются по лицам, числам и временам, есть разные способы выразить будущее и прошедшее время; все существительные, прилагательные, причастия, числительные склоняются по падежам и числам; существует множество идиоматических выражений («без царя в голове»; «каким из люльки, таким и в могилку»; «с лысиной родился – с белинкой помрешь» и т. п.); состав слова сложен – приставка (иногда две), корень, суффикс (иногда два), окончание – усиливают звучность, красоту, силу языка. У нас множество заимствований из чужих языков, но русский их вполне подчинил, обкатал и обогатился ими. Пушкин практически создал наш язык. Мы и сегодня говорим на этом языке. Конечно, не один Пушкин. Один, без сподвижников, без единомышленников вообще никто никогда ничего сделать не может. Один может сделать открытие. Но нужны последователи и единомышленники, чтобы открытие прижилось, укоренилось, прочно вошло в жизнь.

Сложен и богат английский – язык Шекспира. У меня, Рива, к Шекспиру особое отношение. По-моему, он – величайший драматург всех времен и народов. Его трагедии, исторические хроники, комедии имеют непреходящую ценность, так как затрагивают вечные – вневременные и надвременные – вопросы: любовь, дружбу, смерть, ревность, зависть, оскорбленное достоинство, неутолимую жажду власти... Знаешь, я счастлив, что сумел прочесть Шекспира на его родном языке. Спасибо историко-филологическому факультету. Выйдя из гимназии, я ни слова не знал по-английски. У нас его и в программе-то не было. Этот великий, труднейший язык (конечно, не такой трудный, как наш русский) я изучил в университете. Говорить по-английски так свободно, как по-русски, по-немецки, по-французски, конечно, не могу. Английскую речь понимаю, объясняюсь с трудом, но Шекспира прочел всего, включая его сонеты. Кстати, они очень хороши. Глубоки и поэтичны. Разумеется, современный английский весьма отличается от языка Шекспира. Язык живет, развивается, что-то отбрасывает, что-то вбирает новое. Но для общения на бытовом уровне достаточны пять тысяч иностранных слов, а примитивно объясняться можно, имея лишь одну тысячу иностранных слов, но бойко ею владея».

Наступил октябрь 1959 года. Наконец-то я нашла работу. Виктор Николаевич был очень рад за меня. И вот тут я смогла сделать ему подарок: с помощью друзей раздобыла два билета на знаменитый спектакль БДТ им. Горького «Идиот», поставленный Георгием Александровичем Товстоноговым. В главной роли – восходящая (в то время) звезда Иннокентий Михайлович Смоктуновский, еще не заслуженный, не народный, не лауреат никакой премии, просто гениальный артист. Когда друзья, с помощью которых я добывала билеты, узнали, что спектакль хочет видеть легендарный Викниксор, нам были выделены превосходные места в самой середине второго литерного ряда. Мы пришли в театр счастливые – нас искренне радовала реальная возможность увидеть прославленный спектакль. Виктор Николаевич взял с собой полевой бинокль и ни разу не оторвался от него. Игра И. М. Смоктуновского, великолепный актерский ансамбль, тонко разыгранные мизансцены, превосходное музыкальное сопровождение, интересная работа художника – все потрясало, волновало до глубины души, все было – «Идиот» Ф. М. Достоевского. По окончании спектакля (он шел целых пять часов!) я проводила Виктора Николаевича до его дома. Была холодная ясная ночь, пустынные улицы, а мы шли потихоньку и говорили об увиденном. Виктор Николаевич был глубоко тронут спектаклем и искренне благодарил меня «за доставленное наслаждение». Вот тогда, во время нашей ночной прогулки, я по-настоящему поняла, как любит и понимает Виктор Николаевич Достоевского, только-только начинавшего выходить из глубокого подполья. Дело в том, что вождь всех времен и народов терпеть не мог Достоевского, но вождь умер, было время хрущевской оттепели.

1960 год. Я бывала у Виктора Николаевича по прежнему и время от времени по просьбе мамы одалживала у него рублей по тридцать-пятьдесят. Семья наша жила мучительно трудно. Обычно долг я возвращала частями – по 15-20 рублей. Виктор Николаевич охотно давал мне взаймы, аккуратно заносил в свою книжечку, также аккуратно вычеркивал приносимые мною части долга. Где-то в мае я в очередной раз заняла у Виктора Николаевича 50 рублей. Он внес в свою книжечку дату, сумму и мое имя. В конце мая и в июне я возвратила 35 рублей. Виктор Николаевич, принимая деньги, делал пометки в своей заветной книжечке.

В середине июля мне представилась возможность принять участие в экспедиции на Крайний Север – на берег ледовитого Карского моря, увидеть полярный день, тундру, познакомиться с бытом ненцев, ну, и, разумеется, развернуть там биохимическую лабораторию. Я с радостью согласилась. И буквально за день до отъезда пришла к Виктору Николаевичу, принесла свой долг – последние 15 рублей. Виктор Николаевич никак не хотел брать этих денег, уверял, что я все вернула, но я хорошо знала, что не все. Я просила Виктора Николаевича снова и снова просмотреть записи. Наконец, он нашел остатки моего долга, а я его вернула с чувством глубокого удовлетворения. Виктор Николаевич как-то очень развеселился, тщательно, жирно зачеркнул мой долг, поставил дату его возврата – 16 июля 1960 года.

Мы оба были очень довольны, принялись строить планы на будущую совместную поездку в Крым в 1961 году. У меня не будет долгов, я буду откладывать хоть по 20 рублей в месяц, что-то скоплю, получу отпускные. Виктор Николаевич покажет мне свои любимые места и расскажет о них. Мы будем переезжать с места на место и многое увидим.

Мне шел двадцать четвертый год, моему учителю – семьдесят восьмой. Он никогда не казался мне старым и дряхлым. Конечно, немолод, но неизменно бодр, глаза горят неподдельным интересом к окружающему, голос волшебный, всегда работает и, обращаясь ко мне лично и по телефону, неизменно говорит прежде всего: «А, Рива! Очень рад, очень рад!» 16 июля 1960 года мы, как обычно, вместе поужинали, выпили вина за мое первое путешествие, за наши будущие встречи. Я пошла домой и 17 июля отправилась в Заполярье.

А наша встреча с учителем оказалась последней. Я вернулась из командировки только в самом конце августа совсем больная – открылись сразу две язвы желудка. Меня срочно госпитализировали в Институт скорой помощи для терапевтического лечения, продлившегося до 25 октября. В день выхода из клиники я узнала, что Виктора Николаевича нет больше. Он погиб. Он нес билет в кино для своей «внучки» Верочки, переходил Садовую вне зоны перехода (не видел), не услышал отчаянных звонков вагоновожатого (очень плохо слышал), попал под трамвай, получил множественные тяжкие травмы и умер в машине скорой помощи по дороге в больницу, не приходя в сознание. Трагедия произошла 1 октября 1960 года. Четвертого числа его хоронил педагогический коллектив нашей 233-й школы и той, 260-й, где Виктор Николаевич работал перед выходом на пенсию, и откуда ему присылали «идиотиков» для получения твердой тройки с помощью орфографического лото. Мои подруги, навещавшие меня в клинике, скрыли от меня гибель Виктора Николаевича. По их словам, я, как нарочно, в это время беспрестанно говорила о том, что 26 ноября мы всей компанией пойдем к учителю праздновать день его рождения, а я уж к этому времени не только выйду из больницы, но стану совсем здоровой, смогу все есть и пить и не испорчу замечательного праздника.

Наш 5 «д» класс. 1948/49 учебный год.

Рядом с Виктором Николаевичем завуч О. Р. Струговщикова; затем классный руководитель Т. П. Третьякова; возле нее директор А. И. Тимофеева.

Авторы воспоминаний: Верхний ряд – третья слева Л. Соловьева; вторая справа А. Леонтьева (Шнитина); второй ряд сверху – третья слева Т. Троянкер; вторая справа Н. Скляр; третий ряд (сидят на стульях) – третья слева Г. Григорьева; четвертая слева Р. Шендерова; вторая справа М. Тимофеева; четвертый ряд (сидят на полу) – вторая слева Г. Умбденшток, четвертая справа С. Кузьмина.

6 «д» класс 233-й школы. 1950 г.

Узнав о смерти Виктора Николаевича не от подруг, не от мамы, а от знакомой просто девушки, я не поверила. Не может быть! Мои подруги мне ничего не сказали. Не может быть! На другой день кинулась к Арине, она подтвердила – все правда. Мир рухнул вокруг меня. Я поехала на квартиру Виктора Николаевича. Соседи мне рассказали, что после смерти Виктора Николаевича появился его сын, взял кое-что из вещей. Я спросила: «А где же бумаги, где работы Виктора Николаевича?» Мне ответили, что сын от многих из них отказался, что-то взял, и мама Верочки вынесла множество вещей и бумаг на помойку и сожгла, а самые тяжелые тетради, альбомы и книги сдала в макулатуру.

Вот так. Виктор Николаевич умер. Его нет больше. Но для меня он жив, и нет ни одного дня, когда бы я его не вспомнила. Любая житейская радость, крупное и мелкое достижение, какая-то горькая невзгода, ослепительный миг счастья, кропотливые поиски истины – все поверяется моим учителем. Я говорю его языком, я пользуюсь его оборотами и выражениями. Я – его ученица, его воспитанница, его дочь. Он дважды меня так называл.

В конце 1959 – начале 1960 года Виктор Николаевич подарил мне свою фотокарточку 9 Ч 12, чрезвычайно удачную.

Заканчиваем семилетку. На ступенях Исаакиевского собора. 1951 г.

Сказал: «Хочу, чтобы у тебя была память обо мне». Виктор Николаевич сам был очень доволен, говорил, что фотограф оказался с большим художественным чутьем. Да, фотограф сумел ухватить самое главное в лице – мягкую ироническую улыбку, острый взгляд из-под очков, благородный овал, породистые черты (нос, подбородок, губы, щеки, волосы, слегка, чуть волнистые с проседью, темные усики и брови). После смерти Виктора Николаевича я собственноручно увеличила фотокарточку, отпечатала ее и каждой подруге из тех, кто вместе со мной праздновал у Виктора Николаевича новоселье и дни его рождения, подарила по портрету. Фотография Виктора Николаевича всю мою трудовую жизнь (сорок два года) лежала под стеклом на моем письменном столе. Теперь она на вечной стоянке – вклеена в фотоальбом. А портрет с 1961 года по сегодняшний день в рамке под стеклом висит на стене в моей комнате. Так что Виктор Николаевич всегда со мной. Он озарил мою жизнь, он сделал меня счастливой. О нем можно сказать словами А. С. Пушкина (нашего с учителем любимого поэта): ...Он создал нас, он воспитал наш пламень, Поставлен им краеугольный камень, Им чистая лампада возжжена...

Свидетельство об окончании 233-й женской семилетней школы. 1951 г.

Композиция гоголевских героев «Мертвых душ» и «Ревизора» составляла предмет интерьера комнаты Виктора Николаевича.

Последняя фотография Виктора Николаевича. 1958 г.

БИОГРАФИЯ ВИКТОРА НИКОЛАЕВИЧА СОРОКА-РОСИНСКОГО

Виктор Николаевич родился в прелестном маленьком городке Новгороде Северском Черниговской губернии 13 ноября (старого стиля) 1882 года. Место своего рождения называл многократно – в классе, в личных беседах. Ребенком, учеником прогимназии и гимназии, в летнее время не раз бывал там вместе с матушкой (так Виктор Николаевич всегда называл мать). Новгород Северский знаменит прежде всего своей древностью. Основан в конце X века, с 1098 года – столица Северского княжества; постоянно переходил из рук в руки – то Литве, то России, то Польше, а с 1667 года на столетия стал частью Московии. Именно отсюда князь Игорь совершил свой поход против половцев, увековеченный в летописном «Слове о полку Игореве». В этом городке в XIX веке провел свое детство и отрочество еще один великий русский педагог – Константин Дмитриевич Ушинский.

Выпись из метрической книги за 1882 год Литовской епархии Гродненской губернии Брестского Крепостного собора части первой «О родившихся» не называет вовсе места рождения, а просто указывает: «младенец мужского пола под № 13 родился 13 ноября 1882 года, крещен 5 декабря, наречен именем Виктор». Далее в метрической выписи сказано: «Отец новокрещенного – 38-го резервного пехотного батальона штабс-капитан Николай Михайлович Сорока и законная его жена Татьяна Капитоновна, православные оба.

Восприемники: 38-го резервного пехотного батальона подпоручик Алексей Данилович Яжгунович и жена штабс-капитана Капульцевича Антонина Константиновна. Таинство крещения совершали священник Константин Филаретов с псаломщиком Василием Кубасовым» [1].

По рассказам Виктора Николаевича, матушка Татьяна Капитоновна родила своего первенца (и единственного, как оказалось, ребенка) в Новгороде Северском, потому что там жила ее близкая родня – родители, сестры. Роды были нелегкими, но как только матушка оправилась от них, немедленно вместе с младенцем последовала к месту службы мужа в городок Брест-Литовск, что на западных рубежах Российской империи.

Гимназист VII класса Виктор Сорока с матерью Татьяной Капитоновной. 1900 г.

Брест, Берестье (берест – вяз) расположен на правом возвышенном берегу реки Муховец при впадении ее в Буг. Поминается в Новгородской (синодальной), Лаврентьевской и Ипатьевской летописях под 1017-1019 годом. С XI по XIV век принадлежал разным русским князям (туровским, киевским, волынским). В 1319 году захвачен Литвой и стал именоваться Брест-Литовск. Знаменит тем, что именно в нем в 1596 году происходил Брестский собор, на котором была провозглашена Уния о создании греко-католической церкви. В 1795 году городок присоединен к России. С 1796 года стал уездным городом. С 30-х годов XIX века Брест-Литовск начали сильно укреплять. К концу XIX века это был город-крепость.

Имена родителей Виктора Николаевича названы, но нужно указать и некоторые подробности. Отец – Николай Михайлович Сорока – родился 6 декабря (старого стиля) 1847 года в Черниговской губернии. Дворянин, но из «захудалых». Окончил курс в уездном училище и девятнадцати с небольшим лет 1 марта 1867 года «в службу вступил на правах вольноопределяющегося в 18-й пехотный Вологодский Его Королевского Высочества принца Оранского полк [1, л. 13]. За 28 лет беспорочной службы дослужился до подполковника. Имел награды: ордена св. Станислава III и II степени, св. Анны III степени, а также серебряную медаль на Александровской ленте «В память царствования императора Александра III» [1, л. 14-15]. Неоднократно избирался членом батальонного и полкового суда. С 1897 года был избранным председателем полкового суда 199-го пехотного резервного Свирского полка, стоявшего в Новгородской губернии (село Медведь Новгородского уезда). В этой должности пребывал до августа 1901 года, по крайней мере [1, л. 14-15].

За 30 лет службы Николай Сорока только три раза испросил себе и получил оплачиваемый отпуск сроком на 28 дней каждый. Последний, 3-й отпуск, полученный летом 1879 года, просрочил на 18 дней «по случаю приведения в порядок имения родителей». Причина просрочки была признана полковым начальством уважительной, 31-летний поручик получил полное денежное довольствие.

Полагаю, что «приведение в порядок имения родителей» состояло в продаже его и погашении всех долгов, на нем висевших. Мою мысль подкрепляет ответ Николая Сороки, зафиксированный в «Опросном листе», на вопрос о недвижимости, принадлежащей ему, жене и родителям: «Ни сам, ни жена, ни родители не имеют собственности» [1, л. 16].

Единственный источник существования семьи – жалование офицера Сороки. Из того же «Опросного листа» узнала, что Николай Сорока никаким наказаниям и ограничениям не подвергался. В походах и делах против неприятеля не участвовал. Особых поручений сверх своих прямых обязанностей по Высочайшему повелению и от своего начальства не имел [1, л. 17-18].

В последних строках «Опросного листа» сказано: «В службе сего штаб-офицера не было обстоятельств, лишающих его права на получение знака отличия беспорочной службы, а также определяющих срок выслуги к этому знаку» [1, л. 19].

Имя матери Виктора Николаевича уже названо. Повторяю его и потому, что сын любил («чтил», по его словам) ее без памяти, и потому, что матушка сыграла немалую роль в жизни моего учителя.

Итак, Татьяна Капитоновна, урожденная Росинская – одна из нескольких дочерей священника, имевшего приходы вблизи Новгорода Северского, – родилась в небольшом городке Золотоноша неподалеку от Днепра. Образованная, хоть и домашнего воспитания, начитанная, характера непреклонного. Живя с мужем по армейским гарнизонам, хорошо прочувствовала все нюансы этой сугубо будничной, лишенной ярких красок жизни, и сделала далеко идущие выводы относительно судьбы сына.

В Брест-Литовске, хоть и укрепленном, но маленьком городке, даже гимназии не было. Сын поступил в прогимназию и отучился там 3,5 года [1, л. 9]. По счастью, к этому времени отец получил чин подполковника и перевод в Новгородскую губернию, Новгородский же уезд. Виктор тринадцати лет от роду поступил в Новгородскую гимназию, где и учился 5 лет до самого ее окончания 2 июня 1901 года [1, л. 9]. Новгород очень полюбился гимназисту Сороке.

Мальчик был бойкий, участвовал в кулачных боях, имел свою «дружину», самолюбиво переживал поражения и чрезвычайно гордился победами [2]. Где-то в VI-VII классах пришло новое увлечение – сочинительство, особенно стихи. Пробовал писать сам, мнил себя поэтом, но недолго. По собственным словам, дома хранил рукописи, гимназические журналы в общем переплете, с раскрашенными самодельными иллюстрациями. Гордился, что на титульном листе было обозначено: «Ведущий редактор и художник гимназист Виктор Сорока».

«Пробы пера» не мешали ни участию в кулачных боях, ни чтению книг по истории Новгорода. Отдавалось предпочтение Костомарову и Ключевскому, «про Петра Великого и его потешных, про Суворова, про подвиги наших моряков и солдат под Севастополем» [2, с. 36]. Любимым героем Виктора стал и остался на всю жизнь Александр Васильевич Суворов. Мечтая о карьере военного, гимназист старался подражать своему любимцу во всем: тщательно укреплял свое здоровье с помощью ежедневной утренней гимнастики, обливания холодной водой, постоянной длительной ходьбы пешком. Привык обходиться в быту без посторонней помощи. С ранних лет приучил себя к опрятности, научился стирать и гладить, пришивать пуговицы и белые подворотнички, готовить простую пищу, мыть посуду. С того времени и до последнего часа своей жизни всегда был тщательно подстрижен. Пришло время бриться – брился ежедневно, даже в конце жизни, когда едва видел. Выработал себе отменную походку – твердую, четкую – и выправку (плечи расправлены, грудь развернута, живот втянут). Особое внимание уделял состоянию зубов. Будучи единственным ребенком в семье, он нуждался в близких по возрасту, поэтому много времени проводил среди солдат – некоторые из них были совсем молодыми парнишками. Родители не препятствовали. Летом часто ночевал в солдатских палатках, ел из солдатского котла, слушал и горячо полюбил народные песни – русские, украинские, татарские. Многие запомнил и пел – слух и голос были хороши.

Некоторые солдаты мастерски играли на гармониках, балалайках, мандолинах. Потрясали своим мастерством ложечники. Заслушивался сын подполковника сказками – много было мастеров и охотников их рассказывать. Да и не просто рассказывать – разыгрывать в лицах [2, с. 36]. С удовольствием принимал участие в таких спектаклях.

В доме отца постоянно бывали «нижние чины»: младшие офицеры-адъютанты, писаря, денщики, ординарцы. Родители относились к подчиненным с большим уважением. Эту манеру – уважительного отношения к младшим по должности – Виктор Николаевич усвоил с детства и пронес через всю жизнь.

В старших классах гимназии репетиторствовал и тем зарабатывал карманные деньги. У родителей не просил (сам рассказывал).

Большое впечатление на гимназиста-старшеклассника производили губернские балы. Виктор Николаевич уверял, что описание бала в семье Лариных по случаю именин Татьяны – точнейшее описание губернского бала в Новгороде: Мазурка раздалась. Бывало, Когда гремел мазурки гром, В огромной зале все дрожало, Паркет трещал под каблуком, Тряслися, дребезжали рамы; ...................

Но в городах, по деревням Еще мазурка сохранила Первоначальные красы: Припрыжки, каблуки, усы Все те же: их не изменила Лихая мода, наш тиран, Недуг новейших россиян.

По рассказам Виктора Николаевича, в гимназические годы он не только зачитывался беллетристикой, но и серьезно увлекался историей. Терпеть не мог математику и математическую географию, греческий и немецкий языки. Французский язык, напротив, давался удивительно легко. Гимназические обычаи требовали, чтобы по окончании учебных занятий перед переводными или выпускными экзаменами все учебники складывались в огромную общую кучу и торжественно сжигались. Готовиться к экзаменам было не по чему. И не готовились, сдавали так, «на арапа». Впоследствии в беседах со мной Виктор Николаевич резко осуждал эту глупую привычку, но что было, то было. Из песни слова не выкинешь – будущий замечательный педагог не был пай-мальчиком.

Окончен VIII класс гимназии. Привожу снятую и заверенную в ЦГИА СПб. копию с подлинного аттестата зрелости № 902, выданного Виктору Сороке Новгородской гимназией 2 июня 1901 года [1, л. 9 – лицевая и оборотная стороны]. Обращают на себя внимание два обстоятельства: 1) положительная характеристика выпускника по части поведения, прилежания и любознательности; 2) из восьми экзаменов, проходивших в течение одного месяца – с 30 апреля по 30 мая, – два (история и французский язык) сданы на «отлично», как и было выставлено предварительно; три (Закон Божий, русский язык с церковно-славянским и словесность, а также латинский язык) сданы на «хорошо», а предварительно по каждому их этих предметов оценка была «удовлетворительно». Тройки («удовлетворительно») остались по немецкому и греческому языкам, по математике и математической географии (по последнему предмету экзамена не было).

Таким образом, гимназист Сорока существенно улучшил вид своего аттестата зрелости, показав, что в нужную минуту может сконцентрировать внимание и напрячь память.

Мечты о карьере военного, взлелеянные с детства, разлетелись в прах. Матушка твердо решила и отца уговорила – сын должен получить блестящее образование. Лучшим университетом России в конце XIX – начале XX века был Императорский Санкт-Петербургский. Дворянин, сын подполковника, получавшего в это время 1740 руб. в год (жалованье, столовые, квартира в натуре) [1, л. 13], имел право учиться в нем. По воспоминаниям Виктора Николаевича, материнские поучения носили примерно такой характер: «В военное училище – только через мой труп. Любишь Суворова, любишь и отлично успеваешь в истории – поступай на историчес кое отделение историко-филологического факультета (университет избран раз и навсегда), становись военным историком. Напиши историю Суворовских войн».

Итак, по рассказам учителя, до 1 августа 1901 года вчерашний гимназист отдыхал, посетил родных, живших неподалеку от Новгорода Северского в Золотоноше, побывал на хуторе Сороковщина, прежде принадлежавшем семье отца. Вернувшись к родителям, простился с гимназическими друзьями, с Великим Новгородом, собрал все необходимое – метрическую выпись (заблаговременно заказали в Брест-Литовске), послужной список отца, заполненный, подписанный по форме, аттестат зрелости, свидетельство о приписке к призывному участку. Получил родительское благословение – небольшую икону с изображением Михаила Архистратига, предводителя небесного воинства; отец подарил серебряные, на цепочке, карманные часы-луковицу. Швейцарские.

Матушка для верности отправилась в столицу вместе с сыном (как бы не поступил в военное училище!). Нашла подходящее жилье – на Петербургской стороне приличная вдова-чиновница за умеренную плату сдавала небольшую удобную комнату со столом. В квартире было чисто, уютно, имелась кухарка, она же горничная. Дрова (дело шло к холодам) заблаговременно запасены, наколоты, аккуратно уложены в сарайчик во дворе. По мере надобности дворник доставляет их в квартиру. Матушка сама все осмотрела и осталась довольна.

Заказали форменный студенческий мундир со шпагой, тужурку, шинель, фуражку [3], обувь, несколько пар белья.

В августе 1901 года Виктор Сорока подал Его Превосходительству господину ректору Санкт-Петербургского Императорского университета прошение о зачислении на историко-филологический факультет, приложив все необходимые документы [1, л. 4-а]. Дал официальную подписку о непринадлежности ни к какому тайному обществу, а также об обязательстве не участвовать ни в каком денежном сборе и т. п. [1, л. 7].