355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Полина Копылова » Летописи Святых земель » Текст книги (страница 8)
Летописи Святых земель
  • Текст добавлен: 10 сентября 2016, 01:35

Текст книги "Летописи Святых земель"


Автор книги: Полина Копылова



сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 30 страниц)

Наконец, спустя три часа ожидания, их пригласили к королеве.

Аргаред вошел первым. За ним – Эмарк Саркэн, самый деятельный из разветвленного Саркэнского Дома. Им предстояло вырвать Этери у Ниссагля, чтобы собрать Суд Высокого Совета и честью выяснить, в чем дело.

Мажордом провел их в опочивальню на другую сторону Цитадели.

Сервайра отсюда не было видно вовсе. Из-под облаков желто пробивался закат. Беатрикс лежала на краю постели. Другая половина была пуста и застлана.

Королеву они застали в неприглядном виде – съехавший шаперон напоминал воронье гнездо, неприбранные лохматые волосы ниспадали на плечи, поверх платья было накинуто одеяние какого-то тусклого грязноватого цвета, и даже бобровый мех на нем казался вылезшим, чего, конечно, быть не могло. Из-под подола торчали, обшитые мехом домашние башмаки. Лицо Беатрикс было грозно и замкнуто.

– Я не понимаю, господин Аргаред, – голос ее доходил как будто издалека и казался не по-женски грубым, – я не понимаю, что тут вообще происходит. – Королева лежала неподвижно, только шевеля губами, и от этого создавалось впечатление, что кто-то говорит за нее.

Аргаред не понял вопроса и потупился.

– Ладно. Какого беса вам от меня нужно?

Это уже выходило за все допустимые рамки, и настроенный на осторожную мирную беседу Аргаред почувствовал болезненный жар на лице и в кончиках пальцев.

– Ваше величество. Я понимаю, что вы разгневаны ужасным поступком Этери, которому нет названия. Однако я прошу вас проявить терпение и прислушаться к моим словам.

– Да скажи ты мне по-людски, Аргаред, что тебе надо! – сварливо перебила его Беатрикс.

– Вашему величеству должно быть ведомо, что преступление Этери приравнивается к братоубийству, а также и то, что подобные преступления подсудны по давнему обычаю только Высокому Совету. И я просил бы вас выдать Этери Совету, чтобы мудрые вместе с вами во всем разобрались и не случилось бы сгоряча промаха. Ведь вы согласны, что дело темное?

– Все это очень мило, Аргаред, но, видишь ли, тут есть одна загвоздка, а именно, что я человек, а не Этарет, и в Совет не вхожу, и вашими стараниями даже Этарона не знаю. Так как нам быть?

– Ваше величество… У нас было много поводов для взаимного недоверия. И сейчас наш союз подвергается самому тяжелому испытанию тот, кто помирил нас, погиб. Возможно, кто-то не хочет нашего примирения. Вы молоды и сильны, но порой вам не хватает осмотрительности, которая приходит с годами, и пока вы не приобретете надлежащего опыта, наша мудрость, накопленная веками, готова служить вам и вести вас по ступеням величия.

– Благодарю, я с детства приучена лазать по таким лестницам в одиночку. К тому же наверху обычно нет места для двоих, тем паче для целого Совета. А сталкивать всех вниз у меня нет ни малейшей охоты долго, да и во всех отношениях неполезно. Хотя, если так пойдет дальше, то придется. И между прочим, Аргаред, мальчишка во всем признался. Метил-то он в меня, а Эккегард стал его жертвой по ошибке. Кубки он перепутал, видите ли. Так что дело это вполне ясное. Осталось только дознаться, кто из вас его надоумил.

– Где он это говорил?

– В Сервайре, в Тайной Канцелярии, Гиршу Ниссаглю. Как видите, я тоже достаточно предусмотрительна и завела себе верных помощников.

Аргаред вспомнил похожих на воронье «помощников» и подавил нахлынувший было гнев.

– Хорошо, пусть так. Но, ваше величество, Этери – один из нас, и он убил одного из нас, и к нам это дело относится в равной степени, если не в большей. Посему Высокий Совет имеет право знать все об этом расследовании. И я настаиваю на присутствии наших свидетелей при допросах. Суд также должен быть открытым.

– Странные вещи вы говорите, Аргаред, – медленно произнесла Беатрикс, и в голосе ее возникла та отстраненность, которая делала его беспомощным перед нею и рождала в нем ощущение рвущихся тяжей мира. – Очень странные. «Высокий Совет имеет право все знать…», «наши свидетели при допросах…», «открытый суд…». Что это за чертовщина, спрашиваю вас я? Как будто существуют два Эманда – один человеческий, то есть слабый, глупый, низкий, несовершенный, и другой – высший, великий, мудрый, могучий – это ваш. И потому везде-то вы лезете, оправдывая свою назойливость какой-то вашей необыкновенной мудростью, и всех, сожри вас прорва, учите жить. А если что – тычете носом в дерьмо, как котят. Так что люди уже привыкли думать, что они котята, а вы как бы разумные и всезнающие. Но у меня дома все было несколько по-другому. Есть правитель, и есть подданные. И подданные не лезут в дела правителя и не пихают его под локти, бахвалясь своей мудростью. Ничего, я еще вызнаю, из какого такого Извечного леса вы появились. Генеалогическое древо, как и обычные, лучше всего всходит из навоза. Но Этери вы увидите только на эшафоте, потому что королева здесь я, а не ваш Высокий Совет. Я сказала!

– Хорошо, хорошо, хорошо! Ваше величество, умоляю вас, не надо поддаваться чувствам! – начал наступать Эмарк. – Это недостойно правителя. Давайте все обсудим спокойно. Да, по воле Сил, или по воле Бога, здесь живут два племени, если вам угодно будет так их назвать. Живут здесь уже многие века, этого не изменишь за один день, хотя со временем все постепенно меняется. Давайте же совместим ваши обычаи и наши. Мы тоже считаем, что Этери заслуживает смерти. Но не в этом главное. Главное в согласии. Вы вполне законно приказали его арестовать. Но почему же его от всех прячут? Почему родственники не могут повидаться с ним? Это жестоко – оставить его перед лицом скорой смерти в одиночестве. Возможно, родные убедили бы его сознаться быстрее, чем это сделал Ниссагль…

– Не волнуйтесь, Ниссагль сделал это достаточно быстро. Одной ночи хватило. И пары измочаленных плеток. – Губы Беатрикс искривились в саркастической усмешке:

– А родственникам, думаю, предстоит с ним встретиться на том же эшафоте. Так что перед лицом смерти он один не окажется. Вы со страху так засиделись по своим гнездам, что проворонили последние новости. Ниссагль арестовал многих Кронов, почти всех мужчин, за нарушение указа о запрете держать в доме Хартию Воли. Помните такую? Вот Аргаред должен бы хорошо ее помнить. У них, согласно докладу, полно в доме этой мерзости в черновиках и копиях, и еще другой крамолы не счесть. Так что, Эмарк… продолжая вашу мысль о двух племенах и совмещении их обычаев… Похвальное, что и говорить, намерение, но дело в том, что у королей обычаев не бывает. Обычаи бывают у подданных. А короли, к вашему сведению, правят лишь по собственному разумению. Так что простите меня… – она развела руками, – я не обязана прислушиваться к вашим требованиям. С вашего позволения, аудиенция окончена.

Магнаты поднялись.

– Можете не кланяться. Вы ведь не подданные. Вы Высокие Этарет. Знаю, что кланяться человеку вы не способны – у вас сразу начинает болеть шея. Ходите уж прямо. Только смотрите – я терплю-терплю и начну эту хворь лечить – веревкой или топором. У меня уже и лекари наняты.

После их ухода она подошла к окну, посмотрела на реку. Победа не доставила ей удовольствия. «Скоты, – думала она об ушедших, глядя, как возятся на барже грузчики, – сами-то хороши, сволочи. Такие же люди, как и все. Люди. Мои люди. – Ей вдруг стало жалко себя, и глухо ворчавшая совесть умолкла окончательно. – Все они – мои люди. Но своих-то я в обиду не дам».

На площадях Хаара раздался, глуша все, безрадостный вой рогов, и когда он отзвучал, герольдами было объявлено, что по истечении часа в Старом Городе, на площади Огайль, казнят преступника Этери Крона, обвиненного и признавшегося в покушении на жизнь королевы и непреднамеренном убийстве ее жениха Эккегарда Варграна. Толпы народа, сметая все на своем пути, ринулись на Огайль и за полчаса так ее запрудили, что шагу нельзя было ступить – толпу колыхало туда и обратно от сбитого возле стены широкого и высокого помоста к устью улицы Короны.

А люди текли и текли по Плавучему мосту, по открытой Большой Галерее через саму Цитадель, переправлялись на лодках, обсели паромы – чисто мухи на падаль слетались. В толпе царила какая-то добродушная сплоченность – никто не лаялся, не поднимал шума из-за толчков и отдавленных ног, – как будто должно было случиться то, чего давно уже ждали, на что из поколения в поколение надеялись.

С улицы Короны вдруг побежали, расталкивая толпившихся зевак, ландскнехты, потом с грохотом промчались на рысях конники, расчистив проезд до эшафота. Толпа охнула, подаваясь назад. Тихо цокали маленькими копытами, кивали оперенными головами раззолоченные дворцовые кони.

– Шапки долой! – прозвучал зычный клич. На площадь въехала королева.

Конь ее шел тихой иноходью, на голову ему была надета монструозная золоченая маска, изображавшая череп рогатого ящера. Крупные фестоны попоны спускались с шеи и достигали копыт – конь в этом наряде казался ненастоящим. Копыта его поблескивали золочеными накладками.

Беатрикс откинулась в высоком седле. Изрезанный крупными зубцами конец покрывала, спускаясь с ее шляпы, дважды обвивал голую шею, точно черно-золотой хвост змея, и сверкающе-мрачным потоком ниспадал до стремян. Широкие рукава, сцепленные на спине зажимом, напоминали грузные сложенные крылья и заменяли мантию. Она проехала вперед, мельком улыбнувшись толпе. Свита окружала ее, в свою очередь окруженная двойным кольцом охраны.

Через некоторое время отдаленный шум послышался с улицы Возмездия. Солдаты появились и оттуда. Это были черные ландскнехты Сервайра; перед ними расступались молча, с боязливой и немой почтительностью.

Сначала проехали черные рейтары, они влились в шеренги оцепления возле эшафота. Внезапно настала тишина, в которой явственно различался неслышный прежде скрип и звон амуниции. Потом в окружении четырех офицеров проехал маленький, пышно разодетый всадник на рослом жеребце. На всаднике была высокая шапка с плюмажем и блестящей большой пряжкой, еще более вытянувшая узкое недоброе лицо. Гирша Ниссагля узнали и зашептались.

И вот показалась тяжелая и длинная Ломовая телега, выкрашенная в черный цвет, у нее было шесть колес, и везли ее две толстозадые пятнистые лошади, крытые куцыми алыми попонами. Подручные палача, затянутые в черное, стояли на запятках. Осужденный сидел, неестественно выпрямившись – его локти были прикручены к скамье. А сбоку, поигрывая вожжами, поводя плечами под пелериной из алого сукна, шел палач Хаара, и в щелях маски счастливым бешенством пылали его бледные глаза.

Одновременно с гулким ударом меди он осадил лошадей у ступеней на эшафот. Высоко на белой стене трубачи вскинули трубы. Ветер относил в сторону чиновничьи черно-белые мантии. На помост поднялись законоведы Тайной Канцелярии и Ниссагль. Следом – палачи. Потом двое солдат, вспрыгнув на телегу, отвязали Этери и под локти взвели его на лестницу он был недоумевающе-покорен, словно все это делалось не с ним, и не поднимал растрепанной золотистой головы.

Тяжелое молчание все сильнее наваливалось на площадь. Ниссагль развернул свиток с болтающейся печатью. Голос его врезался в тишину, как тусклая секира.

«Именем ее величества королевы Эмандской Беатрикс…»

Люди заворчали с глухим одобрением, слушая приговор. Для пущей наглядности в приговоре было подробно описано действие яда, и ужаснувшиеся горожане излечились от последних остатков жалости. Проклятия доносились даже из прилегающих к площади проулков, куда слова Ниссагля долетали через множество уст уже приукрашенными. Ниссагль уловил момент, завершил чтение и дал народу излить свои чувства.

Это была не радость и не злорадство черни, а какое-то свирепое очищение от суеверного страха, связанного с именем Этарет. Словно разорвался стиснутый вековой круг – не чувствуя себя в силах выразить это словами или смехом, люди разразились бессвязным ревом, исступленно вопили, колотя друг друга кулаками по спинам и плечам.

– Исполняйте, мастер!

Толпу швырнуло вперед в едином порыве.

– Исполняй, мастер! – заорали сотни глоток, словно желали передать свою силу и ярость детине в красном оплечье.

Канц вырвал трепещущего Этери из рук ландскнехтов и тряхнул над краем помоста, словно ветошку на распродаже. Сказывался опыт лицедея в его нахрапистых, азартных ухватках. Толпа завороженно, со всхлипами, ахами и охами, следила за каждым его движением. Солдаты возле эшафота тихонько застучали палками по натянутой на бочку коже…

… Раздался треск рвущейся материи – белые клочья, оставшиеся от рубахи преступника, Канц швырнул вниз, – порхая, они упали к ногам стражников оцепления. Солдаты на стене и на крышах домишек взяли самострелы наизготовку.

… Руки Этери захлестнула петля и вытянула их поперек плахи. Канц занес топор…

Звучно выдохнув, он ударил.

С диким отчаянным визгом искалеченный откатился в угол эшафота под пики стражников. Подручные палача тут же бросились к истекающему кровью, обезумевшему от боли осужденному. Над их суетливой возней величаво покачивалась черная петля. Ударами в спину и оплеухами Этери вытолкнули на середину помоста. Канц накинул ему на шею петлю. Этери извивался в конвульсиях, его с трудом удерживали.

– Иэх! Впер-ред! – рявкнул Канц и с размаху вышиб подставку. Тело задергалось, разбрызгивая кровь во все стороны. – Подыхай, мать твою! напутствовал Канц и отошел в сторонку.

Агония оказалась долгой. Наконец изувеченное тело с неузнаваемым лиловым лицом обвисло неподвижно – только из культей продолжала капать на доски кровь. Высокий Этарет, первый за много веков, болтался в петле, как воришка.

Какая-то женщина вышла вперед. Шлюха, судя по куцему алому лифу и короткой юбке. Она медленно прошла сквозь ряды дозорных, поднялась по ступенькам, дотронулась пальцем до повешенного, подхватила каплю крови и слизнула. Солоно. Умер. Сдох.

Слева из-под золотых, отогнутых ветром фестонов шаперона щурилась королева. Шлюха повела вокруг ошалелыми глазами. В толпе кто-то прыснул. Потом в голос стали смеяться над убоявшейся собственной дерзости шлюхой. Канц руками в окровавленных перчатках схватил ее сзади за бедра и ловко ссадил с помоста.

– Иди, тетка, гуляй. Нечего нас проверять. Мы чисто работаем.

До темноты народ на площади не расходился. Люди тихонько пересмеивались, иногда толкая друг друга в бок.

– Смотри-ка ты, висит.

– Ага.

И снова – перешептывание, хихиканье, тычки локтем, и слышалось приглушенно-злорадное:

– Ну что, висит?

– Висит!

Довольные, исчезали в дверных проемах кабачков, чтобы потом, разгорячившись хмельными напитками и осмелев, подойти к самому эшафоту и, глядя на черные покачивающиеся пятки, повторить в который уж раз:

– Однако висит. Гляди-ка ты!

Ближе к ночи людей разогнали дозорные с факелами. Горожане разошлись по домам. С ночной темнотой в душу вкрались сомнения и вспомнились козни со стороны Этарет; судачили о том, что непременно украдут они своего висельника или еще хуже – как-нибудь воскресят его, превратят в неукротимого воина с нелюдским пламенем в глазах.

Утром первые зеваки, дрожа от страха и любопытства, снова поспешили на Огайль. Черными знамениями новых времен свисали с укрепленных меж зубцами балок новые мертвецы. Их вздернули тайно на сизом, слезящемся от ветра рассвете. Это были Этарет из Дома Крон. Большая белая доска оповещала об их винах, и меж прочим говорилось там о подстрекательстве Этери к покушению на королеву.

Власть Беатрикс теперь уже крепко была замешана на крови.

***

За окнами темь. Даром, что королевская трапеза, а упились в стельку и огарков на стол поналепили не хуже ландскнехтов в едовне. Повод-то сочинили так себе – поминки по Эккегарду. Странные такие поминки – ни к селу ни к городу, мимо всех поминальных дат, и народных, и церковных. Просто ослабели все и решили выпить. Пили хмуро, молча, шутов не позвали – Беатрикс их не жаловала. Говорить было не о чем. Мрачно двигали челюстями, обливаясь жирными подливами, ухали в брюхо кубок за кубком, кружку за кружкой.

От дверей глядел голубыми глазами из-под золоченого шлема офицер стражи – королевская гулянка пришлась на его дежурство, вот и пялится, обалдуй, на хмелеющую Беатрикс. Не везет ей с нареченными – троих схоронила. Вот сидит, завернувшись в какую-то черную накидку, тянет черный «Омут», через силу допивая уже неизвестно какой по счету кубок. Энвикко Алли с тяжестью в животе отвалился от стола. Он тоже был пьян и за гранью дурмана осталось постылое путаное прошлое. Взгляд Беатрикс тупо уперся куда-то в пустоту. Она не знала, чего ей хочется – сесть, встать, лечь или положить кому-нибудь на грудь одуревшую от печалей и грехов голову, тихонько завыть сквозь стиснутые зубы, прикрыв веки… «Ну пожалейте, ну приголубьте, ну поцелуйте хоть разок, сначала не в губы, а в эти зажмуренные глаза, а потом еще и еще, чтобы собрать мои тихие теплые слезы… Ах, некому…» Лица вокруг расплывались, как желто-черные пятна. Пламя свечей, казалось, перелетало с одного фитиля на другой и множилось в круглых боках посудин.

Все пьяны, и она пьяна – окосевшая от браги полуварварка. Боль плещется в черепе, то в виски качнется, то в темя, то в затылок. Нежности, нежности, господа… Почему только погибшие любовники умеют быть нежными и травят душу памятью о себе. Хуже мороков – и зеленая свечка не спасет. Она поджала губы, с которых давно сполз весь карминный опиат. Стоило помянуть зеленую свечку – сразу вспомнилась вся ее здешняя жизнь… Зеленая свечка, да… И у Кронов в Доме, и у Аргаредов в Доме, и у Варгранов. А она тут всем им назло сидит и пьет. Потому как королева. Кубок шатнуло в руке, в н±бо хлестнуло вязкой горечью.

Она поднялась со стула. Ей казалось, что походка ее легка. На самом деле ее хватило только доползти до нависшего над водами окна. Ветер прохладными пальцами погладил ей грудь под распахнувшейся одеждой. У дверей зазвенели оружием – пришла смена караула. Пьяный сон наваливался неумолимо – уйти бы к себе, раскинуться горячим телом по белоснежному шелку постели… Но идти по коридорам, кружить по галереям, где из каждого темного угла, из-под каждой полупритворенной двери в кладовку раздаются приглушенные «охи» чужих случек… Да и Хена наверняка собирает свою жатву – учена, сучка, любиться и по-челядински, и по-дворянски, и по-ландскнехтски.

Она повернулась к столу – потянуло выпить. Но подать ей бокал вряд ли бы кто мог – те несколько избранных, что делили с ней этот хмурый ужин, либо уже спали, либо боролись со сном. Она позвала смененного офицера.

– Эй… Подойди-ка сюда. Налей мне со стола. Он подчинился, принес ей кубок. Беатрикс его узнала:

– Родери Раин? Вот ты где. А я думала – куда ты пропал?

– Я служу в Коронной страже, ваше величество.

– И доволен?

– Вполне. Видите, как: я не люблю спешить и предпочитаю ждать, когда судьба меня схватит, нежели самому за нее хвататься.

Беатрикс пошатнулась и положила руку на его локоть.

– Помоги-ка мне дойти до спальни. Эти олухи все надрались…

Раин глядел на нее и не мог оторваться: глаза его стали щупальцами его желания. Влажная бледность опьянения легла на щеки королевы, глаза ее прятала тень, рот рдел, источая винный дух, – она была так вызывающе красива, – мурашки бежали у него по спине, ладони вспотели. Красива, близка и… недосягаема! Вот что его бесило, приводило в неистовство.

– Прошу вас, ваше величество. – Он подал ей руку и, упруго оттолкнувшись от порога, повел ее.

Все стало просто. Рядом с ним шла женщина, и тонкое тело ее послушно колебалось в такт его шагам. Теплая тьма полнилась шорохами.

– Вы превратили Цитадель во дворец любви, моя госпожа, – с чувством выговаривая каждое слово, сказал Раин.

Беатрикс промолчала – возможно, эти слова прошли мимо ее сознания.

В темной опочивальне Раин по-хозяйски затеплил свечи. Королева сидела на высоком ложе, глядя на свисающие со ступенек носки своих туфель.

– Отвернись, я разденусь. – Она неловко шарила за спиной шнуровку; нашла, распустила, стала, извиваясь, вылезать из платья, вылезла, перешагнула через него, надела ночную сорочку, не посмотрев, что несвежая. Она обернулась, Раин, оказывается, все это время смотрел ей в спину. Глаза у него горели. Это рассмешило ее, но одновременно вызвало смутное вожделение – не столько к Раину, сколько к остро пахнущему, сильному мужскому телу, к умелым ласкам, на которые этот офицер, должно быть, не скупился. В темноте все равно лица не видно.

Она подошла к нему:

– Да ты, оказывается, хам… – В ноздри ему ударил винный дух и манящий запах женщины. Ему захотелось восторжествовать над ней, уложить ее на эту высоченную кровать под зеленый балдахин. Ее взгляд выражал недвусмысленное желание.

– А что мне будет за это?

– Пока я пьяная, так ничего.

– А можно, и после ничего?

– Можно…

Она уже очень долго стояла перед ним – надо было на что-то решаться. Он сделал шаг, взял ее на руки, высоко поднял, донес до кровати. Она не сопротивлялась. Уложил, укрыл до подбородка мехом, поглядел в ее расслабленное золотистое лицо с опущенными веками. Медленно, как бы вслепую, она протянула вперед руки.

– Свечи… Погаси.

Горький дымок проплыл и растаял над застывающим во тьме воском свечей.

Облачный рассвет отделил от потолочной мглы мрачно-зеленую махину полога, по углам которого траурно никли плюмажи. Раин обнимал уснувшую у него на груди Беатрикс. Он ничего не страшился, ничего не стыдился. Ему казалось, что их соединило нечто большее, чем страсть и его честолюбивые помыслы, их свела вместе неосознанная потребность друг в друге, способность дарить, не прибегая к словам, дарить друг другу силу, радость, надежду…

Она открыла глаза и посмотрела на него, сонно моргая.

– Доброе утро… – Он замялся, не зная, как ее назвать.

– Да уж куда добрее – в королевской-то постели. – Она хрипло засмеялась. – Ты давеча говорил, что ждешь, пока судьба тебя схватит. А теперь кто кого схватил? Ой, плохо ты кончишь с таким нахрапом.

Он ответил ей долгим страстным взглядом.

– Ладно, не бойся, в обиду не дам. Сейчас государственными делами займемся. – Она потянулась к колокольчику. Прибежала вприпрыжку Хена, громко стуча каблуками.

– Подними юбку. Так и есть – шарэлитские туфли, а каблуки золотом обиты. Зови Абеля Гана. Послушаем, что он там придумал с налогами. Только сначала поправь мне подушку, чтобы сидеть удобней было.

Хена покосилась на Родери Раина.

– Мой камергер. Энвикко Алли можешь при встрече сказать, что он теперь канцлер. А то государство прямо-таки гибнет без канцлера.

Камеристка кивнула и ушла, больше уже ничему не удивляясь.

Глава десятая
КАКАЯ ПТИЦА, ТАКИЕ И ВЕСТИ

Два огромных ворона сорвались с карниза башни, суматошно заметались над зубчатыми стенами и пропали в сером взлохмаченном небе. В столице ходила шутка, что мастер Канц окрестил этих птиц «сервайрские голуби». Непонятно, откуда они взялись, такие огромные, черные, с хриплым гортанным карканьем, до невозможности наглые. Вскоре среди запуганных возникло поверье: кому на крышу замка сядет «сервайрский голубь», того скоро арестуют и казнят. Птицы, то ли из природного ехидства, то ли и впрямь следуя пророческому наитию, обгаживали черепицу Этаретских крыш, бранчливо кричали в окна, нагоняя на хозяев ужас.

Абель Ган, правда, на балу по случаю летнего солнцестояния поведение птиц объяснил весьма прозаично: чернь весь день вываливает отбросы в кучу прямо на улице, вот вороны и слетаются в город. У Этарет объедки, понятно, повкуснее, но их приходится ждать, а где птица чувствует себя безопаснее всего, как не на крыше? Королева Беатрикс возразила, что из Цитадели отбросы тоже выкидывают раз в день, однако что-то на крышах ни одной вороны не видно. Но Ган тактично напомнил, что свалкой королевским объедкам служат животы нищих, которым по обычаю выкатывают тележку, полную отходами кухонь Цитадели, и воронам ничего не достается.

– … Так кто была моя мать? Только не ври, что не знаешь.

«В Венедоре Арвин Белый бросился на сборщика податей с мечом. Так его на воротах повесили. А жену с дочерью посадили в клетку и увезли в город. Видать, в непотребный дом продадут – обе красавицы. Теперь там какой-то Раэннарт», – вспомнила она, о чем говорил приходивший два дня назад певец.

– Родери, а кто это – Раэннарт? Он при дворе служит?

Во дворе скороговоркой покрикивал, стуча восковой таблицей, сборщик. Тот же, что разорил семью Белого Арвина. В кресле напротив нее сидел, качая ногой, Родери. Синяя одежда броско расшита белым в тон оторочке. И один и тот же вопрос два часа у новоиспеченного камергера на языке – он, кажется, даже радовался сейчас передышке.

– Раэннарт? Ты-то откуда его знаешь?

– Неподалеку имение разоренное. Венедор, если помнишь. Его этому Раэннарту подарили.

– А, понял, знаю такого. Голова Окружной стражи. Как офицер он еще туда-сюда, а вообще дурак дураком. Ему за верность это имение пожаловали.

– А тебе что-нибудь тоже пожаловали, Родери?

– Ну, еще бы. И куда щедрее, чем этому пентюху.

«Арвин Венедор не принес присяги. Рано или поздно он лишился бы головы. А тут и повод сыскался», – продолжала она вспоминать рассказ певца, который не смог заставить себя петь: опустив арфу к ногам и склонив голову, он предавался скорби. Да, собственно, и петь ему было больше негде – все замки окрест разорены.

Крики сборщика податей теперь еле слышались – он обследовал хлевы и конюшни.

Родери улыбался – большой, чужой, опасный. Она вся сжалась в своем жестком резном кресле.

– Хорошо. Мы отвлеклись. Так кто же, собственно, моя мать? Ты зря не отвечаешь, ей-Богу. У тебя много всего понастроено, но нет денег за это платить. Ты либо пойдешь с сумой, либо станешь приживалкой. И советую поторопиться с раздумьями, госпожа моя попечительница, потому что сборщик, я слышу, скоро заканчивает. Только в моей власти сохранить сейчас твои владения, потому что у меня есть указ королевы в рукаве. Так что поторопись.

– Я дала клятву, Родери. Откуда тебе знать, что такое настоящая клятва, – сказала она с усталым презрением.

Сборщик продолжал кричать, петляя где-то во дворах, неотвязно и назойливо.

Несмотря на шерстяное домашнее платье, ей стало зябко. Прорвавшееся было из туч солнце потускнело. Да, сила этих людей, как говорил Окер, вне всего. Она сочится сквозь Сеть Мира, как сквозь сито, тяжкая, вязкая, безразличная.

Поэтому сидит и куражится перед ней разодетый в господское вилланский ублюдок, которого привез им однажды по весне высокий магнат Окер.

«Вы, я знаю, желаете иметь детей. Но Сила не дала вам их. Я не хочу, чтобы Дом Раин и дальше был пуст. Правом Посвященного Силы я говорю вам: вот ваш ребенок, растите и воспитывайте его, пусть будет он верным и честным». Муж ее, Лутери, молча склонился и взял того ребенка, а она спросила…

– … Так кто же все-таки моя мать? – Родери Раин уже стоял возле окна. – Я вижу, сборщик заканчивает. Поспеши. Говорю тебе – поспеши. И если ты не окажешь мне этой услуги, ты останешься нищей, потому что мне на тебя наплевать.

«… Его мать? Я могу тебе ответить, но я потребую Клятвы Молчания…»

Его матерью оказалась девушка-вилланка Рута Свинарка, отосланная в Хаар, в Королевские мастерские. Отца законного не было.

«… Ты права, ты должна это знать, чтобы самой отныне стать его матерью…» – Окер поглядел внимательно серыми глазами и умчался в леса, поторапливая плетью громадного седогривого коня… Больше с тех пор не появлялся.

– Ты что-то медлишь. – Он вытащил указ из рукава и взял так, точно собирался его порвать. – Мне стоило больших трудов этого добиться. При дворе не жалуют друзей Окера Аргареда. Я добился лишь потому, что мы вместе с казначей-фактором Абелем Ганом ходим к девкам. Притом помни, что я тебя не люблю.

Ее передернуло.

Этому вот она подарила свою кровь из вены, свое имя… Этому вот.

Где-то в глубине ее разума всегда стыдливо теплилось слово «нежеланный». Родери это чувствовал.

– Ну? – Ей показалось, что пергамент в его руках треснул.

– Ладно, Родери. Твоя взяла. Ты не оставляешь мне выбора. Слушай. Твою мать звали Рута Свинарка. Она была всего лишь вилланка. Я уж не знаю, какую принцессу ты там себе воображал. – В ее голосе прозвучало сварливое торжество, но Родери его не заметил. Уколоть приемыша ей не удалось.

– Где она сейчас, знаешь?

– Должна быть в Королевских мастерских. Ты легко ее найдешь.

– Ох, здорово! – Он хлопнул себя по ляжкам. – Беатрикс будет рада. Ну а кто был мой настоящий папаша, ты случаем не знаешь?

– Спроси об этом у своей родной матери, когда ее разыщешь.

– Не злись. Я иду прогонять сборщика. Я устрою так, что он больше здесь не появится. Значит, Рута Свинарка и Королевские мастерские…

Через полчаса, утешив раздосадованного сборщика, Родери Раин полетел галопом обратно в Хаар.

«То, что простительно простолюдину, не дозволено благородному». Если королеву помянет недобрым словом крестьянин, он сотрясет только воздух. А вот если дворянин позволит себе злословить и порочить королеву, он таким образом сотрясет устои королевской власти. Такая вина наказуема смертью, и»… да не отговорятся опьянением или безумием, ибо ни то ни другое не пристало благородному».

Во имя этого принципа уже который месяц летели головы с плахи на площади Огайль.

Въехавший со стороны Нового Города верховой увидел толпу, собравшуюся поглядеть на казнь. Зрелище покуда еще не приелось, и корчмари с трактирщиками бойко качали монету, выгодно сбывая места возле окон. Сейчас из всех окон высовывались шлюхи в блестящих чепцах и их обожатели, огромные шляпы которых украшал крупный жемчуг. Кое-где над головами покачивались, точно на волнах, носилки. Всадник узнал пышнотелую Зарэ, содержанку канцлера Энвикко Алли. Даже издали было видно, как в строгом безразличии прикрыты ее глаза. Зарэ строила свою жизнь с выдержкой дельца и умело выбирала любовников.

Оцепление было уже выставлено. Значит, к мастерским на улице Возмездия в ближайшие два часа не проехать. Он осадил коня за выступом дома, чтобы тот не напугался и не начал, упаси Бог, шарахаться в толпе, сшибая всех грудью и молотя копытами.

Наконец с левой надвратной башни прозвучал горн, потом – ударили колотушкой по натянутой на бочку коже, стража на стене загрохотала в щиты, и ландскнехты Сервайра пошли теснить толпу, прокладывая путь телегам.

Всадник поймал себя на том, что никогда толком не видел эти казни, от которых чернь пьянела без браги и ночи напролет не могла успокоиться. Как-то все недосуг было выбираться на площадь.

Осужденных привезли в трех телегах, дребезжащих, длинных и узких, как самые дешевые гробы. Каждая катилась только на двух тяжелых широких колесах, влекомая задастой, пятнистой, лошадью в куцей попоне с квадратными фестонами. Лошадьми правили заплечных дел подмастерья, на запятках и облучках лицами к приговоренным сидели по два сервайрских стражника. А сам мастер ехал особо, несколько сбоку, везя на крашенной киноварью одноколке свое имущество.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю