Текст книги "Великий Эллипс"

Автор книги: Пола Вольски

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 45 страниц)

Стук в дверь рассеял сны. Лизелл открыла глаза. Она все еще чувствовала усталость, но уже не так сильно. Ее глаза блуждали по скромно обставленной незнакомой комнате. Наконец она вспомнила, где находится. Ей не хотелось вставать, но гонки продолжались. Зевнув, она поднялась и огляделась в полном недоумении. Ее одежда, явно непригодная для дальнейшей носки валялась разбросанной по всей комнате. Ах да, это же она сама ее разбросала.

Она провела языком по зубам: казалось, они были смазаны прогорклым салом. Спотыкаясь, она добрела до раковины, прополоскала рот, после чего извлекла максимум пользы из сочетания воды, мыла и полотенца, и только после этого занялась своей грязной одеждой. Ни расчески, ни щетки для волос. Несколькими оставшимися шпильками она заново, как можно аккуратнее, собрала буйную копну золотисто-рыжих кудрей и поспешила вниз, где позавтракала (или пообедала) жаренным на вертеле барашком и чечевицей, стараясь не замечать пристальных взглядов присутствующих, часть которых была, мягко говоря, не совсем дружелюбна.

Совсем плохо.

Она оторвала взгляд от своей тарелки, чтобы встретиться с парой сверлящих, подозрительных взглядов, устремленных на нее со смуглых лиц, и почувствовала, как под давлением молчаливого осуждения ее лицо заливает краска. Ей так часто приходилось встречаться с подобными взглядами, что пора было бы уже привыкнуть, но у нее никак не получалось оставаться к этому равнодушной.

Она поймала еще один взгляд. Ее молчаливый критик выделялся одеянием шафранового цвета и черными перчаткам. Ортодоксальный якторец, они исповедуют мировоззрение Преподобного Яктора, в их представлении вселенная – неизменная, хорошо спланированная структура. В этой структуре нет места бесцельно странствующим особам женского пола, несущим смуту и дезорганизацию по всему миру. Злоба, светившаяся в глазах якторца, подтверждала ее моральное падение. Ей захотелось выкинуть что-нибудь этакое, но она сдержалась. Это только цветочки, ягодки – впереди. Когда она углубится дальше на восток, в земли, где живет паства якторцев, такие взгляды ждут ее на каждом шагу, поэтому ей лучше поскорей научиться не обращать на них внимания.

Она опустила глаза, быстро поела, даже не почувствовав вкуса еды, расплатилась, вышла в фойе и попросила дежурившего портье подготовить ее лошадь. Через некоторое время конюх вывел Балерину. Лизелл наградила конюха чаевыми, уселась на украденную лошадь без посторонней помощи и направилась на восток.

Несколько часов она ехала, страдая от палящих лучей энорвийского солнца. Оно уже клонилось к западу, когда она подъехала к деревне. Ее когда-то беленные известью, а теперь облупившиеся и поблекшие домишки были разбросаны по каменистым склонам холмов. Она ненадолго остановилась у общественного колодца в центре площади, белесой от покрывавшей ее пыли. Лизелл спрыгнула на землю. Пока лошадь пила, она изучала местность. Вначале ей показалось, что деревня вымерла, но вскоре она различила слабое движение под пурпурно-узорчатым навесом, натянутом в конце площади, там местные торговцы приходили в себя от полуденного обморока. Привязав Балерину к забору неподалеку от колодца, она быстрым шагом направилась к пробудившемуся ото сна магазинчику, как и во всех маленьких населенных пунктах, предназначенному удовлетворять самые скромные человеческие нужды и запросы, и вошла внутрь.

Владелец лавки щеголял черными перчатками. На его жене были черные перчатки без больших пальцев и черный же головной убор. Сомневаться не приходилось, перед ней были ортодоксальные якторцы. Неприкрытая враждебность, застывшая на загоревших лицах супругов, моментально заставила ее остановиться.

Она быстро овладела собой. Пройдя вперед с уверенностью, как будто все здесь ей безумно рады, она спросила на вонарском:

– Вы торгуете женской одеждой? Бельем?

Хозяин грубо ответил что-то по-энорвийски.

– Одежда, – Лизелл пальцем показала на свою юбку.

Хозяйка затараторила, но Лизелл не поняла ни слова.

Несколько рулонов ткани лежало на столе, стоящем в центре магазина. Когда Лизелл подошла, чтобы рассмотреть их поближе, вопли хозяев усилились. Мужчина поднял руку, его вытянутый палец недвусмысленно указывал на дверь. Лизелл показала пригоршню новых рекко, и раздражение резко упало.

К ткани нужно было приложить ножницы, нитку и иголку местных мастериц. Однако готовой одежды не было, если не считать шарфов с геометрическим рисунком, таких больших, что их можно было сворачивать вдвое, как шаль, да еще клеенчатого желтовато-серого плаща с капюшоном, не то женского, не то мужского, непонятно. Она выбрала симпатичный шарф, страшноватого вида пончо, а также нитки, иголки, мыло, пилочку для ногтей, зубную щетку, расческу, носовые платки, корзину с яблоками, изюмом, крекерами, флягу и саквояж, чтобы сложить в него все свое добро. Захватила еще пару ремней с застежками, чтобы прикрепить саквояж к седлу Балерины. Но, увы – ни одежды, ни чистого белья. Сегодня ей не повезло.

Завершив покупки, она вернулась к прилавку, за которым стоял хозяин, сунувший ей прямо в лицо три поднятых вверх пальца. В первую секунду ей показалось, что это одна из вариаций фьеннской композиции из четырех пальцев, но тут же до нее дошло, что это стоимость выбранного ею товара – триста новых рекко. Конечно же, вопиюще огромная сумма. Она подумала, что они ждут, что она начнет торговаться, но у нее не было на это ни времени, ни желания, да и энорвийского она не знала. Сдержав накатившую ярость, она выложила деньги на прилавок, сгребла покупки в саквояж и развернулась к выходу. Визгливая словесная канонада заставила ее остановиться. Она повернулась лицом к кричавшей женщине, та вопила, одной рукой указывая на ее саквояж, а другую, со сложенными четырьмя пальцами, потрясая, воздела к небу. На этот раз взаимосвязь между финансовым расчетом и взрывом возмущения была не ясна. Лизелл поджала губы и направилась к двери. Гейзером брызнули за ее спиной непонятные оскорбления. Целый залп крошечных ракет ударил ей в спину, боли не было, но от удивления она застыла на месте. Маленькие снаряды со стуком рассыпались по дощатому полу вокруг нее, и она догадалась, что это хозяин или его благоверная швырнули ей в спину пригоршню сухой белой фасоли.

Дикари. Крутнувшись на каблуках, она показала своим обидчикам четыре пальца и опрометью кинулась из магазина, не закрыв дверь на радость местным мухам.

Идиоты. Напыщенные фанатики. И сколько их еще будет у нее на пути, пока она не доберется до границы? Ну а когда там, далеко на востоке, она ее пересечет, то попадет в самое пекло, где этих фанатиков – тьма-тьмущая.

Она вдруг даже обрадовалась, что не говорит на энорвийском, иначе ей бы захотелось остаться и вступить с ними в спор.

Перейдя площадь, она достала флягу, наполнила ее водой из колодца и повесила на плечо. Пристегнула саквояж, затем отвязала поводья, запрыгнула в седло и продолжила свой путь на восток. Когда она проезжала мимо свежей мусорной кучи, оплетенной ползучими колючками, – своеобразной гермы, обозначающей, что некое подобие главной улицы здесь заканчивается, – откуда-то выскочила ватага сорванцов, подозрительно прищурила на нее глаза и с гиканьем начала швыряться комьями земли. Часть из них попала Лизелл по ногам. Лошадь испугалась и зафыркала. В нос ударила отвратительная вонь, от жужжащего тумана вокруг потемнело. Лизелл почувствовала, как ее обожгли бесчисленные огненные жала. Лицо и шею кололо и жгло. Она закричала и начала лупить по кипящему вокруг нее воздуху руками. Сквозь туман она услышала, как паршивцы радостно завизжали. Хрупкий шар грязи попал ей в волосы, жужжание усилилось, и маленькие жала вонзились ей в уши и в чувствительную область вокруг губ. Она закрыла глаза руками, но ослепление не помешало ей осознать, что это глиняные гнезда. По-видимому, деревенские дети накопили целую кучу хрупких шаров, домиков для бесчисленных крылато-жалящих насекомых, и сейчас без приглашения вторгшаяся одинокая женщина, эксцентричная иностранка, послужила соблазном расстрелять весь собранный арсенал. Балерина бросилась вперед, и Лизелл едва удержалась в седле. Спектакль изрядно веселил публику. Подростки смеялись и улюлюкали, кто-то запустил комом в лошадь, затем кто-то бросил камень.

Маленькие чудовища. Их ортодоксальные родители могут гордиться. Она сдержала порыв вернуться и обругать их: это только распалит их еще больше. Резко ударив каблуками бока своей гнедой кобылы, она галопом помчалась на юг. Насмешки пополам с грязью летели ей вслед.

Отъехав от деревни на безопасное расстояние, она пустила лошадь шагом. Сердце колотилось, и она с трудом переводила дух. Глаза слезились. От обиды? Нет. Она потрогала лицо рукой; кожу жгло, как будто она обгорела на солнце. И вся рука была усыпана крошечными красными следами укусов.

Яд этих насекомых не был таким сильным, чтобы вызвать серьезную болезнь. Если только в исключительных случаях. Сыпь на лице и руках должна исчезнуть в течение нескольких часов. Будем надеяться.

Южное солнце не знает пощады. От него кожу жгло еще сильнее, было больно. Она тщательно умылась водой из фляги. Немного полегчало. Она достала купленный шарф и обмотала им голову в энорвийском стиле. От этого тоже полегчало, но не особенно. Было ужасно плохо. Но больше уже ничего нельзя было сделать, чтобы улучшить положение.

Лизелл нахмурилась и продолжала двигаться на восток. Она ехала обычным шагом, но ее воображение мчалось галопом по дорогам Великого Эллипса, обгоняя и оставляя с носом всех ее соперников. Близнецов Фестинетти. Грейслендцев. Любого, кто мог бы вырваться вперед, пока она застряла в Эшно.

Интересно, хмуро подумала она, кому-нибудь еще выпала такая же незавидная доля, как и ей?

– Свет раздражает меня. Поменяй угол наклона, – приказал Торвид Сторнзоф. Развалившись на мягких подушках, он сердито добавил: – Хорошей прислуге не требуется напоминаний. Ваши господа плохо вас учат. Ну что с них взять, они же зулийцы.

Человек, с которым он разговаривал, не испытывал ни вины, ни возмущения, он вообще не разговаривал, спрятавшись под большой коричневато-желтой накидкой с капюшоном. Не было даже понятно, мужчина это или женщина. «Капюшон», скрючившись, дергал струны, которые меняли угол наклона деревянных жалюзи, пропускавших солнечный свет в арендованное часмистрио. На мгновение показалась рука в перчатке.

Освещение изменилось в лучшую сторону. Нервирующая жара и яркий свет отступили, и прохладная тень ласково опустилась на лоб грандлендлорда. По крайней мере, эти идиоты хоть что-то умеют делать, когда их соответствующим образом встряхнешь.

Он мельком заметил поросшую щетиной желтоватую физиономию, которая тут же исчезла в тени капюшона. Хорошо, что исчезла. У него не было желания беспокоить себя созерцанием отвратительного уродства. Есть куда более приятные зрелища для глаз.

Торвид принялся рассматривать сквозь деревянные жалюзи гряду отвесных скал, окаймляющих узкое ущелье и поднимающихся над бурной рекой и ее притоками. Типичный пейзаж полуцивилизованного Зуликистана, очень волнующий, очень живописный, и он с радостью мог бы оценить очарование этих мест, находясь от них на безопасном расстоянии.

Часмистрио из стекла и стали, крышей в виде пагоды, висел в воздухе, поддерживаемый, словно драгоценный камень, огромным надземным тросом, перекинутым под облаками, на высоте тысячи футов над Узикской расселиной. Он соединят когда-то огромный торговый центр Фижи с лентами деревень беспорядочно разбросанными по вершинам скал на противоположной стороне реки Узик.

Возбуждающее зрелище. Прискорбная навозная куча посреди болота. Грандлендлорд скривил презрительно губы при одном воспоминании об этом. Никакого комфорта, никаких прелестей жизни, никаких развлечений. Ужасная, зловонная язва на благородном лице мира, доказательство неполноценности его жителей. Если бы история, которую он рассказал своему племяннику – сверкающей звезде Ледяного Мыса, – была правдой, если бы он поехал прямо в цивилизованный, блистательный Юмо Таун, тогда жизнь его была бы похожа на рай. Но долг зовет, у него есть обязательства перед императором, поэтому-то он и вынужден был удалиться в это забытое богом место.

По крайней мере, он избежал пыльного и грязного Аэннорве и допотопного Бизака. Это первое утешение. И его временное пребывание в этом захолустном, кишащем бандитами Зуликистане, по-видимому, должно быть кратким. Это второе утешение.

Торвид выдохнул облако сигаретного дыма и почувствовал, что его внимание уплывает в сторону. Никакого укрытия, никакого чистого горного воздуха не найти за стеклянными стенами часмистрио, и человек в капюшоне знает это и, очевидно, желает списать свое уродство на счет отравленной атмосферы. Неудачное творение природы. Глубокая морщина залегла между бровей грандлендлорда.

– Ты здесь? – спросил он строго. «Капюшон» резко поставил перед ним инкрустированный столик. – Мой бокал. – Он готов был наградить подзатыльником за малейшее неповиновение, но «капюшон» тут же наклонился, чтобы наполнить пустой бокал вонарским шампанским, не дав тем самым возможности для дисциплинарного взыскания. Молчаливое волосатое лицо на секунду оказалось на одном уровне с лицом Торвида. Он уловил дикий блеск красных глаз под тенью капюшона, и желание хоть как-то связываться с этим исчезло как по волшебству.

Какое-то время молчание нарушалось лишь порывами горного ветра и скрежетом металла о металл. Часмистрио плыл, раскачиваясь в воздухе, по велению невидимых рук.

Торвид Сторнзоф потягивал шампанское, внимательно рассматривая пейзаж и курил. В этот момент часмистрио достиг области низких облаков, и призрачно-серый туман поглотил мир внизу. Серый дым наполнил и окрасил серой мглой интерьеры движущегося часмистрио. Практически ничего нельзя было различить. Из-под капюшона слуги раздавались низкие, хриплые, звуки. Урггурргургагрурргх… Вероятно, у него возник какой-то дыхательный спазм, но Торвид Сторнзоф не относил повышенную чувствительность к числу своих недостатков. Не спеша выдохнув серый туман, он строго приказал:

– Замолчи.

– Ууургжгургургургг…ииЮГГК, ииЮГГК, ииЮГГК…

Нелепая икота только усилила клокотание. Темно-красная слизь закапала из расплющенных ноздрей. Мерзость, недостойная внимания, обычно Торвид игнорировал такие недоразумения. Но тесное пространство часмистрио мешало проявить снисходительность, и он счел нужным прекратить это несносное безобразие.

– Замолчи, – повторил он сурово.

– Ууурггггургургур… ииЮГГК, ииЯРРГХККК…

Так как это было уже умышленное неповиновение, то оно гарантировало обязательное телесное наказание. Поднявшись с тахты, Торвид сделал шаг вперед, поднял руку и ударил по щетинистому лицу под капюшоном. Голова создания откинулась в сторону, затем оно рванулось вперед, глаза сверкали красным огнем, желтые клыки едва не впились в горло Торвида. Он отшатнулся назад, достал из нагрудного кармана пистолет и выстрелил не раздумывая. Хлопок – и третий красный глаз появился в середине лба нападавшего.

Щекотливое положение. Но он действовал в целях самозащиты, хотя его прием на противоположной стороне Узикской расселины становится проблематичным. Торвид нахмурился и налил себе еще бокал шампанского.

Поднявшееся зловоние заполнило стеклянное купе. Мертвое тело испускало целый букет мерзких запахов. Торвид отставил бокал в сторону.

Часмистрио медленно двигалось вперед. Постепенно туман рассеялся, и каменные утесы проступили сквозь серую пелену. Глухой удар, скрип и еще один заключительный удар свидетельствовали о завершении путешествия. Не привыкший к самообслуживанию Торвид заставил себя самостоятельно отодвинуть щеколду и распахнуть стальную дверь. Он вышел из своей кабины прямо навстречу четверке в капюшонах, стоявшей у лебедки. Ими руководил надсмотрщик с ледяными глазами облаченный в костюм зульского крестьянина: блуза с длинными рукавами, свободный жилет и короткий домотканый килт.

Не замечая прислуги, он обратился прямо к надсмотрщику:

– Монгрел ждет меня?

– Он под сосной, увидите, она молнией расколота. Это – не доходя до деревни Фадогальбро, – ответил надсмотрщик на сносном грейслендском.

– Проводишь меня, – деньги перешли из одних рук в другие.

Из открытого часмистрио долетал неприятный запах. Охристые балахоны зафыркали, заскулили и, щелкая зубами, неловко завозились под своими капюшонами. Заметив это, надсмотрщик нахмурился.

– Произошло маленькое недоразумение, – Торвид достал из портмоне несколько банкнот, – это за убытки.

Надсмотрщик взял деньги, пересчитал их, передернул плечами и кивнул.

– Пойдемте, сюда.

Они пошли по узкой тропинке, тянущейся вверх по склону утеса. За спиной послышался нечеловечески скорбный вой четверки в балахонах.

Подъем прошел в молчании и без происшествий. Монгрел ждал, как и было сказано, у поваленной сосны. Его сопровождали трое заросших сотоварищей с ястребиными носами, на головах у них были намотаны национальные шарфы в виде тюрбанов, за спинами висели карабины. Неподалеку паслась четверка низкорослых косматых лошадей местной породы.

Торвид сделал повелительный жест, и его спутник остановился. Дальше грандлендлорд пошел один, Монгрел двинулся ему навстречу. Что-то в почти надменном поведении известного своим бесстрашием бандита заставило грандлендлорда достать свой платиновый портсигар, открыть его и с выдавленной через силу любезностью протянуть сигареты Монгрелу.

– Кури, – просто предложил он.

Взяв черную сигарету, Монгрел склонил голову, но в этом наклоне не чувствовалось и намека на услужливость. Они оба закурили и молча выдохнули дым в воздух.

– Ты примешь поручение? – наконец спросил Торвид по-вонарски.

Монгрел сощурил пронзительные глаза и глубокомысленно выдохнул целое облако серого дыма.

– Приму, – выдержав длинную паузу, ответил он. Торвид протянул пачку новых рекко, и тот не пересчитывая сунул ее в карман. Последовал немногословный разговор, в котором мелькали фразы: «траворнские близнецы», «Навойское ущелье» и «Иин Джассиин».

Разговор закончился, мужчины обменялись рукопожатиями, Торвид вернулся к надсмотрщику, и по узкой тропинке они направились обратно к часмистрио, где ждали безликие «капюшоны».

По мере приближения Торвид начал чувствовать на себе неодобрительные взгляды красных глаз и уловил недовольный ропот и ворчанье, но он не придал значения такой наглости. Когда он вошел внутрь кабины из стекла и стали, то заметил, что мертвое тело за время их отсутствия успели убрать. Внутри пахло лавандовым одеколоном, вероятно, чтобы перебить более неприятные запахи. Неоткупоренная бутылка шампанского стояла в серебряном ведерке на низком столике, но больше не было прислуги, чтобы наполнить для него бокал. Очевидно, ему предназначено проделать обратный путь одному, но это его вполне устраивало, поскольку Торвид предпочитал полное одиночество, лишь бы не раздражаться на угрюмую и неловкую прислугу.

Зульский надсмотрщик выпустил сигнальную ракету, которую должны были заметить на противоположной стороне Узикской расселины. Буквально через пару минут обвисшие линии проводов натянулись, и кабина начала свое медленное движение по тросу в направлении Фижи.

Торвид медленно тянул шампанское и размышлял. Он остался доволен встречей с Монгрелом и был уверен, что бандит выполнит его задание. Так что теперь дорога к победе перед его племянником расчищена, триумф Сторнзофа – обеспечен, день не прошел даром, хотя, – черные брови грандлендлорда собрались у переносицы, – хотя особой надобности в его личном вмешательстве не было. Каслер должен был сделать все без посторонней помощи, если бы ему не мешал абсурдный и давно устаревший кодекс чести – несомненно, результат очень своеобразного воспитания, который делает его уязвимым и даже заставляет идти на поводу у своих слабостей. Временами становилось ясно, что молодой Сторнзоф слишком близко к сердцу принимает всякую чушь, которая не касается его долга ни перед императором, ни перед его собственной семьей. И коль уж он так делает, то он не заслуживает чести носить свою фамилию.

Слабый, задумчивый мечтатель – разве таким должен быть представитель Дома Сторнзоф?

Конечно, нет. Впрочем, военные триумфы главнокомандующего доказывают обратное. У него благороднейшая кровь, и тот урон, который нанесло ему воспитание, – лишь незначительное неудобство.

Шампанское – отвратительное, решил про себя Торвид, кроме того, все отравлял едкий запах лаванды. Путешествие в часмистрио – удовольствие для скота и зулийцев.

Ну ничего, еще пара часов страданий, и он будет в Фижи, где уже забронирован номер в лучшей, то есть в более или менее терпимой, гостинице. К тому же он заблаговременно заказал билет на «Солитер», уходящий на восток. И завтра, когда солнце еще не успеет подняться над горизонтом, он будет уже в открытом море, по дороге в земной рай – Юмо Таун.

Отвесные скалы с острыми вершинами поднимались по обеим сторонам Навойского ущелья. Растительность на такой высоте была низкорослой и морозоустойчивой, весенние дикие цветы украшали скалы нежно-розовыми и темно-красными пятнами, обширные поля синкерривий добавляли пастельные мазки бледно-золотого на красочную палитру склонов. Воздух был прозрачный, чистый и прохладный настолько, что пробирал легкий озноб. Небо поражало неестественной синевой – художник, осмелившийся передать эту синь на холсте, был бы жестоко бит критикой за непомерную фальшь, – и перистые облака купались в этой синеве. Высоко над головой парил ястреб, а ближе к земле, на той стороне ущелья, на выступ скалы приземлилась ласка-летяга, схватив свою добычу – скальную траворезку.

Караван из шести верблюдов брел по старой дороге, серпантином обвивающей горы. Трое верблюдов были двугорбые, кремового цвета, с длинной шерстью, из породы, славящейся своей силой и выносливостью. Первый из них вышагивал во главе каравана, на нем восседал седовласый зулиец, одетый в потертые кожаные одежды – несомненно, вожак и проводник. На остальных ехала пара молодых иностранцев, похожих друг на друга как две капли воды, одетых в абсолютно одинаковые костюмы вонарского покроя. Остальные три верблюда были похуже. Двое из них везли на своих спинах местных рабочих с плоскими лицами, на последнего верблюда – вьючного – была навалена гора дорогих кожаных чемоданов.

Свежий ветер продувал насквозь Навойское ущелье, живописные облака, как белые парусники, плыли по невозможно синему небу. Один из молодых путешественников повернулся к другому:

– Боюсь, что меня сейчас опять вырвет.

– Постарайся подавить тошноту, Треф, – посоветовал ему Стециан Фестинетти. – Сконцентрируйся на чем-нибудь другом.

– Я не могу. Эта адская тварь устраивает такую качку. Лучше уж оказаться в шторм на паруснике.

– Да, а на меня это не действует.

– Так ты же и в рот не брал жареных траворезок. Эти мерзкие грызуны не для человеческого желудка. Я не могу их переварить.

– А зачем тогда ты съел целую тарелку?

– Ну, они вкусные. Откуда я мог знать, что это такая отрава. Мне ужасно плохо, я просто сейчас свалюсь с этого поганого верблюда, а от тебя даже сочувствия не дождешься.

– Почему? Я тебе сочувствую, Треф. Пока я тебя слушал, меня самого затошнило. Ты же знаешь, что со мной происходит, когда ты заболеваешь…

– Да, знаю!

– Поэтому, пожалуйста, перестань постоянно твердить о тошноте. Просто думай о чем-нибудь приятном. Подумай о… помнишь вечеринку по случаю выхода на пенсию директора школы, помнишь, как мы насыпали ему в чашу для пунша рвотных таблеток…

– Ты мне очень хорошо помогаешь, Стес!

– Извини. Хорошо, ну давай думать о славе, о престиже. Давай думать о блестящем, сверкающем, потрясающем триумфе. Как мы выиграем приз Великого Эллипса. Я уверяю тебя, Треф, это будет наш самый лучший прикол; трехногая корова на крыше – это пустяк по сравнению с Эллипсом. Мы ведь победим, это так! Всех наших соперников мы обставили как нельзя лучше, теперь нас догнать не сможет никто!

– Не сбрасывай со счетов двух пожирателей требухи.

– А я и не сбрасываю. Интересно, где они сейчас? О них никаких новостей. Если они где-то впереди нас, и мы идем за ними следом, не думаешь ли ты, что мы должны были бы встретиться с кем-нибудь, кто их видел? Но никому ведь не попадались два грейслендских путешественника – ни в Аэннорве, ни в Бизаке, ни в Зуликистане. Догадываешься, о чем я? Что-то случилось с ними. Что-то тормознуло их, они остались позади, и эти гонки – наши.

– Я думаю, ради этого можно потрястись день-другой на тошнотворном верблюде, – повеселел Трефиан. – Знаешь, что мы сделаем, когда выиграем? Как только вернемся в Тольц, снимем особняк и закатим обалденную вечеринку, настоящее полномасштабное землетрясение, с шампанским, едой, развлечениями и прочими штучками. Мы пригласим всех, абсолютно всех. И будет человек, который в самый разгар пиршества вдруг пальнет из огненной дробилки, ну, ты знаешь, они такие огромные и грохочут как настоящие пушки. Второй человек в это время вбежит и заорет: «Грейслендцы вторглись в город». Поверь, Стес, народ подпрыгнет до потолка, все завопят, начнется настоящее безумие! Вот будет потеха!

– Классно! Ну, теперь хоть цель появилась, к которой можно стремиться!

И оба брата безудержно захохотали.

Не успела дорога сделать очередной поворот, как откуда ни возьмись материализовалась конная банда и мгновенно заставила братьев оборвать свой смех. Казалось, они возникли прямо из воздуха – дюжина наездников с ястребиными лицами, вооруженных самыми настоящими карабинами. Их главарь – таким подчиняются безоговорочно – что-то сказал или приказал на своем тарабарском, и караван тут же остановился. Нанятый проводник склонил голову с безграничным уважением.

– Что он сказал? – спросил Трефиан Фестинетти.

– Что происходит? – возмутился Стециан.

– Молчите, – тихо посоветовал проводник на вонарском. – Это – Монгрел.

– Это кто-то или что-то…

– Молчите.

Проводник и Монгрел перекинулись несколькими словами на своем наречии, из которых траворнцы ничего не поняли. Проводник, похоже, пытался его в чем-то убедить. Монгрел передернул плечами и ответил ему что-то резкое. Проводник кивнул, уступая с сожалением, после чего Монгрел подал знак, и пара его ребят приблизилась и взяла поводья верблюдов Фестинетти.

– Что ты делаешь, парень? – возмутился Трефиан Фестинетти.

– Какой-то местный обычай? – спросил его брат. Ответа не последовало.

Монгрел поднял руку, и всадники поскакали вперед по дороге, таща обоих Фестинетти за собой. Поток тревожных вопросов остался без ответа.

Часа два банда скакала без остановки по вьющемуся горному серпантину Навойского ущелья. Наконец они остановились, чтобы напоить лошадей. Трефиан и Стециан сползли со спин верблюдов, слабо стеная. Один из зулийцев, оказавшийся рядом, тут же был атакован близнецами.

– Послушай, ты, я не понимаю, вы что, не собираетесь нам сказать… – начал Трефиан.

– Вы должны знать, что мы необычайно ценим ваше внимание к нам, но нам бы очень хотелось бы знать… – вторил своему брату Стециан.

Зулиец рявкнул что-то непонятное и отвернулся.

– Что за странные манеры у этих людей, – пробурчал Трефиан.

– Я не думаю, что он понял нас, Треф. Как показывает практика, эти зулийцы не знакомы с цивилизацией.

– Может, нам хоть с тем повезет… – Стециан посмотрел на того, кого имел в виду Трефиан.

Монгрел стоял неподалеку, опершись о скалу и устремив взор за горизонт. Близнецы поспешили к нему.

– Господин… э-э… Монгрел, вы говорите по-вонарски?

Монгрел небрежно повернул голову в их сторону, выдержал паузу и хмыкнул:

– Ну.

– О, великолепно. Может быть, вы будете так любезны сказать нам, что вообще-то происходит? Это все, конечно, потрясающе забавно, но, честно говоря, мы с братом участвуем в Великом Эллипсе, если вы не знаете, это…

– Знаю я про Великий Эллипс, – произнес Монгрел.

– Отлично. Тогда вы, конечно, понимаете, что – хотя это все невыразимо – но мой брат и я – правда должны продолжать свой путь. Нам надо…

– Ну.

Что-то в совершенно спокойном тоне Монгрела заставило близнецов обменяться растерянными взглядами, и Стециан нерешительно произнес:

– Нам нужно…

– В Иин Джассиин. – договорил Монгрел.

Путешествие продолжилось, последовало еще два часа езды по дикой местности, по каким-то невероятно узким и каменистым тропкам. Наконец они добрались до очень крутого подъема на небольшое плато, окруженное стеной красноватого камня. Монгрел и его подручные поехали вверх по тропинке к огромной железной решетке, закрывающей проход. Часовые сразу же подняли решетку, и отряд въехал во внутренний двор красной каменной крепости, с дюжиной витых башенок и плоскими железными крышами. Каждая башенка была украшена железным шестом с человеческим черепом.

– Где это мы? – спросил Трефиан Фестинетти. Ему никто не ответил.

Всадники остановились. Им навстречу из крепости вышел невероятно высокий и крепкий зулиец с абсолютно лысым блестящим черепом. Монгрел о чем-то тихо с ним пошептался, в заключение лысый наградил его дружеским тычком, и поводья верблюдов Фестинетти перекочевали в его огромные ручищи.

Монгрел и его ватага галопом унеслись прочь. Близнецы и хозяин какое-то время молча рассматривали друг друга. Зулиец что-то залаял на своем языке, и верблюды послушно опустились на колени.

– Слезайте, – приказал лысый по-вонарски. Близнецы послушно, как и верблюды, исполнили приказание.

– Вы приехали, – оповестил лысый.

К Трефиану Фестинетти первым вернулся рассудок, и он спросил:

– Кто вы?

– Я – Илчи. Я служу, – сообщил им лысый.

– Служите чему? Служите кому?

– Моему господину. Хозяину этих мест и всей земли, что вокруг.

– А ваш хозяин…

– Иин Джассиин.

Илчи повел их в крепость, они шли по мрачным, гулким коридорам, мимо ниш со старинными доспехами, мимо стены с коллекцией ужасающего вида мечей, пик и боевых дротиков, миновали залы, увешанные потертыми гобеленами таких дремучих времен, что и представить нельзя, и наконец прошли сквозь огромную двойную дверь и словно попали в потусторонний мир.

Близнецы удивленно оглядывались по сторонам. Они стояли в просторном помещении со сводчатым потолком, с колышущимися шелковыми портьерами сиреневого цвета, с хрустальными люстрами под розовыми абажурами. Сильно пахло духами, а высокие мраморные статуи богов и атлетов кто-то разрисовал как живых людей. Воздух был теплый и влажный. Сладко лилась убаюкивающая музыка, трепетная, как лепестки цветов, и запах фиалок окутывал зал нежной пеленой.

В помещении было достаточно много людей. На розово-фиолетовых мраморных плитках пола, устланных разноцветными коврами, на отделанных бахромой подушках сидели или полулежали не менее полусотни мужчин разного возраста: от безусых юнцов до зрелых мужей. Все они были хорошо сложены, мускулистые и крепкие – это хорошо было видно, поскольку они все были одеты одинаково – в короткие шелковые набедренные повязки, и… больше ничего. У всех – красивые лица, преимущественно с оливковой кожей и ястребиными зулийскими чертами, но попадались и светлые, северные типажи, и даже один юный херувим, по всей видимости, из Авескии. Все лица были раскрашены, глаза подведены и от этого казались особенно большими, веки мерцали металлическим блеском, щеки и губы ярко алели. Ногти на руках и ногах были покрыты лаком красноватых тонов. В тщательно напомаженных кудрях у многих выделялись полоски золотого, белого или синего цвета.