![](/files/books/160/oblozhka-knigi-tayna-i-krov-250572.jpg)
Текст книги "Тайна и кровь"
Автор книги: Петр Пильский
Жанры:
Прочие приключения
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 11 страниц)
III. Убийство Томашевского
Почему люди сближаются? Как разгадать тайну доверия? Почему говорится с одним и не говорится с другим? Я сказал Михаилу Ивановичу:
– Чем я заслужил вашу откровенность?
Он посмотрел на меня внимательно, прищурил левый глаз, опять на миг нервно дрогнула левая щека. Он загадочно и хитро улыбнулся.
– Ну, а как вы думаете – все эти «переделки» и риски не учат? Когда-нибудь узнают и поймут, что выведывание чужих тайн дает великое знание человеческой души. Вам верю. Да и что скрывать?..
– А все-таки… почем знать? Тайна должна всегда сохраняться в запертом месте.
– Теперь это – уже не ценная тайна.
– Но вы называете фамилии…
– Это – имена конченных. Их больше нет на свете.
Я взглянул на его руки. Это были сильные и крепкие, железные руки, и, казалось, все время они дрожали непрерывной дрожью. Без сомнения, этот человек прошел большие искусы, рискованные опыты, жестокие надрывы, свирепую борьбу с самим собой, побеждая свою гордость, страх и совесть. В его близи чувствовалась жуть. Еще раз мне пришла мысль о том, что он убивал.
– Убивали? – тихо спросил я.
Он помолчал. Это продолжалось секунду. Поднял стальные глаза и твердо ответил:
– Да.
– Того летчика, двадцатитрехлетнего Варташевского? Ну, этого вашего молодого бога, любовника опереточной Диаман…
На его лице проступила надменная улыбка. Ответ был ясен. Конечно, он! Я не умел задать вопроса.
– Вы торопитесь, – холодно и медлительно произнес он.
И в его голосе мне почудилось повелевающая сила. Спеша ответить, я услышал, что не говорю, а извиняюсь:
– Простите! Я перебил вас. Это так интересно, что вы рассказываете. В самом деле, порядок необходим. Мое любопытство захвачено, но вы сами понимаете, что я – не разведчик и не выведчик. Продолжайте, пожалуйста…
– Знаете, мне и самому хочется говорить… Бывают такие минуты… Наша совесть похожа на зверя. Вам известно, что он возвращается на то место, где была пролита его кровь, чтобы ее лизнуть. Так и я. Ну что ж? На чем мы остановились?.. Да, – как я был большевистским околоточным… Так вот…
– Долго?
– Нет, долго там и нельзя было оставаться. Если каждый значительный обыск безрезультатен, то вы сами понимаете… Но дело в том, что нельзя было добровольно уйти. Вообще, в этих делах нет ни доброй, ни злой воли. Есть одно: дисциплина. Снимут – уйду, оставят – работаю. Пошлют – «слушаюсь!» Жертва – беспрекословность – повиновение. Никаких разговоров! И, знаете, в этом есть своя прелесть и красота. Пассивность? О, нет. Совестно про себя и про свое дело так говорить, но решусь сказать: да, в этом был героизм самоотвержения. Что дальше? А дальше просто. Опять ночь, дежурство и этот страшный, заставляющий вздрагивать звонок – телефон, но на этот раз уже не из чека:
– Михаил Иванович Зверев?
Неожиданно! Так никто не вызывал.
– Я.
– Снимайтесь немедленно!
– То есть как?
– А просто так. Надевайте шапку и уходите. Отправляйтесь на квартиру. Там соберите все, что вас может компрометировать, и сейчас же на – Сергиевскую, № 20, кв. 7. Скажите, что пришли от Григоровиуса. К хозяину квартиры обращайтесь по имени и отчеству такому: Феофилакт Алексеевич. Вам откроет дверь человек с черной бородой и в роговых очках. Ему верить.
Встаю. Около меня в двух шагах на скамейке сидит милицейский. Я его знаю. Это – заядлый и преданнейший большевик. Шпионит за всеми. Иногда я ловлю его косой, подозрительный и злой взгляд. В участке он – единственный, угадывающей таинственную правду, единственный человек, чувствующий во мне врага. Как уйти? Тогда я ему говорю:
– Томашевский, сделайте услугу товарищу, сходите в аптеку, купите мне валериановых капель. От этих бессонных ночей испортилось сердце. Трудная штука революция. Нелегко нам с вами насаждать советскую правду. Я не побеспокоил бы вас, но вы сами видите: каждую минуту меня могут вызвать к телефону.
Удивительно! Томашевский соглашается сразу.
– А что ж, товарищ, – тянет он глухим голосом. – С удовольствием!
Он поднимается и уходит. Я вынимаю часы и слежу. Вот он проходит коридор – минута. Выходит на двор, проходит к воротам – минута. Идет налево – надо выждать, по крайней мере, пять минут: а вдруг он оглянется? Наконец проходит семь минут. Я поднимаюсь, я надеваю шапку, я подхожу к воротам, переступаю чрез их нижние перила и вдруг, пораженный, в ужасе, ошеломлении, поверженный неожиданностью, слышу знакомый и глухой, враждебный и торжествующий голос Томашевского:
– Стой!
В одну секунду происходит огненное кружение действий, впечатлений, трепетов и схваток. Злобное лицо хищника, поймавшего жертву (жертва – это я), разъяренность его взгляда, мой шаг назад, щелк кожи кобур, два револьвера в воздухе. Мой первый – я стреляю. Томашевский убит. Он падает с глухим стоном поверженного зверя. «Сволочь!» – рычу я и с бешенством в груди, весь собранный в одну крепкую, нервную, напряженную, неразгибающуюся пружину, стиснув зубы, выпрыгиваю на улицу.
– Спокойствие! Спокойствие, Михаил Иванович! Умерьте ваше дыхание! Тише! Ровнее шаг. «Раз-два-три-четыре» – подсчитываю себе. «Тверже ногу»! «Мужество!»… А что, если выстрел услышан? Погоня… Сворачиваю на Невский. О, счастье: извозчик! Сажусь:
– Сергиевская, 20.
– Товарищ…
– Без разговоров! Вы везете милицейского по приказанию чрезвычайной комиссии.
И вот мы уже у подъезда. Сую извозчику деньги. Он благодарен и удивлен, хлещет лошадь, отъезжает, я вглядываюсь в задок и запоминаю: № легок – 113. Это надо запомнить! В этой жизни надо все запоминать.
Меня встречает человек с черной бородкой и в роговых очках. Он спокойно вынимает руку из кармана брюк, протягивает мне и говорить:
– Так скоро я вас не ожидал.
– Я прямо к вам.
– Значить, не заезжали домой? Не уничтожили ненужного? Это скверно. Надо делать то, что приказано.
– Но я должен вам сказать, что я натолкнулся на живое препятствие и должен был его устранить и спасаться.
– Да… Это – большое осложнение. На квартире – важные документы?
– Никаких.
– Ну, в таком случае все в порядке.
Мы садимся. Я спрашиваю:
– Почему меня сняли?
– Вы раскрыты. Во всяком случае, вы заподозрены…
– Откуда вам это известно?
Он меня оглушает ответом:
– Из чека.
Тогда я спрашиваю:
– Что же будет дальше?
– Сейчас я вам дам новый паспорт. Будьте добры выучить его наизусть. С этих пор забудьте ваше имя, отчество и фамилию. Тренируйтесь на том, чтобы не откликаться ни на одно из трех слов. Для вас во всем мире больше не существует ни Михаила, ни Ивановича, ни Зверева. Поняли? Повторите!
И я повторяю:
– Для меня в мире больше не существует ни Михаила, ни Ивановича, ни Зверева.
И прибавляю, ударяя на каждом звуке:
– Таких слов нет.
Чернобородый Феофилакт Алексеевич ведет меня в соседнюю комнату, зажигает огонь, указывает на кровать:
– Переночуете здесь.
Мы прощаемся. На пороге он оборачивается ко мне:
– Завтра вы получите новое назначение.
IV. Секретный агент штаба
– Который час?
– Еще нет часу. Рано. Вам некуда торопиться. Ваш рассказ так интересен.
– Все равно, сегодня его не кончить… Да и вообще, если все перетряхнуть в памяти, то хватит надолго. Вы понимаете, что тут важны не только факты, но и переживания.
Когда птица бьется в западне, разве интерес в западне или даже в самой птице? Да, так вот… В эту ночь я стал нелегальным. Михаил Иванович Зверев умер, и вместо него появился на свет человек с тремя «р» – «Владимир Владимирович Брыкин». Запоминается тоже легко.
Странная вещь! Ведь не слова же делают человека, и не в случайном имени заключена тайна и сущность его жизни. А вот подите: пока я был Михаил Иванович, все казалось на своем месте. Но стал Владимир Владимирович – и в душе родилось какое-то новое ощущение. С этих пор я стал чувствовать себя, как на маскараде. Я и в то же время не я. Вот я пойду по улице, вот встречу знакомого, я должен поклониться… – я не должен поклониться, я не смею этого сделать! Это будет глупо и удивительно, потому что с этим человеком был знаком Михаил Иванович – Владимир же Владимирович его не знает, он никогда его не встречал, Владимир Владимирович ему никогда не был представлен, он – новое, только что рожденное лицо, и теперь все, что знал, имел, любил и помнил капитан Зверев, потеряно навсегда. Все это умерло…
На Сергиевской я провел плохую ночь. Убийство, новая квартира, незнакомый человек с бородой, в роговых очках, чужая комната, чужая кровать, а наутро новое назначение… Какое? Я шел в неизвестность с новым именем, новый человек для неведомых дел. Какой тут сон! Феофилакт Алексеевич утром позвал меня к чаю.
– Ну как? Ознакомились с вашим новым документом? Усвойте его твердо! А теперь, Владимир Владимирович, вы должны отправиться в главный штаб…
– На Морскую?
– Нет, на Невский. Рядом с магазином главного штаба – ворота. Подниметесь в верхний этаж. На двери увидите: «Информационное бюро. Отдел печати». Войдете и вызовете Леонтьева. Когда он назовет свое имя, вручите ему эту карточку. Вы становитесь секретным агентом и будете командированы в Финляндию… Ну, вот и все… Впрочем, нет. Чуть не забыл. Торгуйтесь и требуйте в настоящей валюте. С Богом!
Мы попрощались. На визитной карточке стояло: «Адольф Христианович Гарф». У меня мелькнула тревожная мысль:
– А если меня спросят что-нибудь об этом таинственном Гарфе? Кто он? Брюнет? Блондин? Старый? Молодой? И потом: что за человек этот чернобородый Феофилакт Алексеевич без фамилии, незнакомец, ни разу не назвавший себя? Неясно мне было и другое: что это за «настоящая валюта»? Но размышлять поздно. Возврата нет. Ничего нет! Нет даже самого капитана Зверева. Теперь в мире существует только убийца Томашевского, скрывающийся под именем Брыкина.
И тотчас же внутренний голос спросил:
– А если бы не это, ты не пошел бы, не исполнил, нарушил слово?
Но ответ тверд:
– Пошел бы – непременно.
Открываю подъезд, подымаюсь по лестнице. На площадке – двое в пулеметных лентах:
– Куда!
– В информационное бюро.
Внимательно оглядывают:
– Хорошо. Идите, но назад не выпустим.
Наконец, распахиваю дверь в отдел печати. Огромный швейцар.
– К кому?
– Нужно видеть Леонтьева.
– Вот приемная.
Странная комната! В ней – три окна, четыре двери, в ней нет ни стола, ни стула. Жду недолго. Сзади меня голос:
– Что угодно?
– Нужно видеть Леонтьева.
– Это – я.
Я поражен. Свирепое лицо, тяжелый, напряженный взгляд, на поясе – две револьверных кобуры. Я вручаю карточку. По его лицу пробегает мгновенная улыбка.
– Рекомендация хороша. Сейчас я позову товарища комиссара.
Он уходит. Через минуту он появляется из другой двери вместе с кожаным человеком.
– Мешкать нечего, – говорить комиссар. – Пойдемте!.. И я вижу, как меня выводят в левую, в третью дверь. Я прохожу мимо комнаты и чувствую, как из угла на мне внимательно, зорко и неподвижно остановился чей-то взгляд. Я поднимаю глаза и вижу какого-то морского офицера. Мы идем дальше.
– Вот здесь, – говорит Леонтьев. – Садитесь!..
Стены покрыты картами. На них то там, то здесь синий и красный карандаш обвели круги.
– Куда же вас направить? – задумчиво произносит комиссар. – Какие языки вы знаете?
Я отвечаю:
– Немецкий, французский…
И вдруг неожиданно для себя бросаю:
– И немного финский.
Комиссар – блондин. У него – светлые синие глаза. Я спохватываюсь:
– А вдруг он сам – финн?
Но комиссар обрадован.
– Это хорошо. Тогда вас нужно командировать в Финляндию. Жаль, что с вашим знанием языков приходится давать такое поручение, но раз вы понимаете по-фински…
И вот мне объясняют, что я должен делать.
– На раутском пункте вас перевезут в Финляндию. Кто – сейчас узнаете. Вы должны явиться к Лайконену, адрес – вот. Задание ваше пока несложное: вы должны связаться с организацией красных финнов, а для этого явитесь к нашему резиденту Никольсону. Как и когда – вам скажут потом. Все ли вам понятно?
– Все.
– Теперь вы должны пойти сняться и представить нам три фотографических карточки.
Леонтьев дает мне адрес фотографа и пропуск. Через час я снова – в той же комнате, обитой картами. И тут начинается торг. Мне дают 4000 финскими, одну тысячу думскими и одну тысячу фальшивых финских бумажек. Я решительно заявляю:
– Нет. Я хочу получить 10.000 финских. Притом настоящих.
Я произношу это слово «настоящих», и мгновенно мне вспоминается наставление Феофилакта Алексеевича. Так вот что значит «настоящая» валюта! Уступают не сразу. Комиссар старается сбыть фальшивые. Я упираюсь. Тогда он начинает навязывать думские. Но и думских я не беру. Наконец, я решительно заявляю:
– Когда речь идет об интересах рабоче-крестьянской власти, надо быть во всеоружии не только веры в ее дело, но и во все средства для достижения нашей цели. Я не верю ни в фальшивые финские, ни в думские. 10.000 в настоящей валюте!
И комиссар соглашается:
– 9.000 финских и одна – думская.
– Пусть!
Через минуту у меня – деньги и готовое удостоверение. В нем: «Всем представителям рабоче-крестьянской власти и ее учреждениям предписывается всесторонне и всемерно оказывать содействие служащему главного штаба, Владимиру Владимировичу Брыкину».
Я ухожу. Меня сопровождает Леонтьев. Мы проходим через соседнюю комнату, на меня опять пристально смотрят глаза таинственного морского офицера. Чрез четвертую боковую дверь мы попадаем в знакомую пустую комнату без мебели. Леонтьев наклоняется к моему уху.
– Будьте милым, привезите из Финляндии башмачки моей восьмилетней девочке.
Еще тише:
– Лайконен – наш. Это князь Чарвадзе. Помоги вам Господь!
На другой день я – у князя. Он обворожителен. Мне нравится его спокойный и уверенный тон. Меня он спрашивает:
– Ваша фамилия?
– Брыкин.
– Неправда!
Я молчу. Тогда он подходит к столу, выдвигает ящик и приносит мне две моих фотографии. Я говорю:
– Михаил Иванович Зверев.
Я сам удивляюсь, что существую, что на свете есть еще Михаил Иванович. В эту минуту Чарвадзе мне кажется особенно близким, почти родным, единственным человеком в мире, в присутствии которого я еще остаюсь прежним, подлинным, настоящим, а не поддельным, фальшивым, выдуманным лицом в маске, с так чуждо звучащим для меня именем «Брыкин».
Поздний вечер. Мы сидим вдвоем. Ночью я выеду. Под утро меня перетолкнет красный финн на тот берег.
– А этого финна – бойтесь! Это – ихний. Ни одного лишнего слова!
Наконец, часы бьют 12. Я встаю, мы прощаемся, я выхожу на двор, огибаю забор. В темноте я различаю лошадей. В последний раз оглядываюсь на огни дома.
Быстро мчат маленькие, крепкие, сытые кони. На пустынном небе неподвижно сверкает единственная звезда. Огненными стрелами взлетают и гаснут мысли. Но сердце спокойно. Будь, что будет!
Только по временам по телу пробегает дрожь. Должно быть, нервная.
Финн ударяет по лошадям. Бег усиливается. Мы подскакиваем на ухабе, и в тот же миг мой мозг прорезывает подлый и хищный оклик: «Стой!» Это я задремал, и у меня случилась слуховая галлюцинация. Позавчера так крикнул в воротах убитый Томашевский.
V. Испытание
– Ах!
Электричество потухло. – Зажигайте поскорей!
Даже в темноте я почувствовал, как Зверев вздрогнул.
– Сейчас зажгут! У меня это бывает часто.
Комната осветилась.
– Простите! Но я так привык к этим странным сигналам.
– А! я понимаю. Оцепленный район? Было?
– Не торопите! Все было… Да, так об этом… Ночь памятна. Конечно, это была только слуховая галлюцинация. Прошло – и все стало ясно. Яснела даль, яснела мысль.
Но кто же едет со мной? Кто он, который везет меня… куда?
Тогда я спросил:
– Кто вы?
И вдруг гибкое тело, улыбающееся лицо, легкий смех:
– Я – адъютант Рахии.
Боже мой! Рахия! Страшное имя! Я знал его. Кровожадный, ожесточенный, кем-то и чем-то навсегда озлобленный в этом мире, помесь дерзости и хищничества, Рахия! Это – его адъютант! С ним я еду. Сердце сжимает страх. Неслышно скрипят мои зубы. Вот кому я передан. Но сдержанность! «Брыкин», успокойся! Молчи, сердце! Владимир Владимирович, улыбнись!
Мелькают странные мысли, встают безумные сопоставления:
– У меня на козлах – Дзержинский.
– Не наш, так их.
Меня везут… Куда? Верить или не верить? Возница – адъютант Рахии – оборачивается ко мне:
– Ну, а вы кто?
Смеется.
– Ну, кто я. Известно: большевик!
Улыбается. О, эта улыбка! Как хорошо было бы сейчас в этой снеговой пустыне прикончить этого человека, и не будет ни следа, ни воспоминаний и даже угрызений совести. Михаил Иванович, вам это не в первый раз? Вы уже убили? В чем дело? Выньте револьвер! Но нет! Приказ, повиновение, дисциплина, назначение!
Режут сани пушистость снега. Полозья не скрипят: так легок ход. И мыслей нет. Летим по берегу, вдоль границы, по болотам – вот и река Сестра. Какая пустынность! Какая белизна! Наконец, пограничный пункт. Он называется: Рауту. Это слово для меня не ново: оно было указано князем. Останавливаемся. Я говорю про себя:
– Слава Богу!
Увы, преждевременно. Путь далек. Мы мчимся дальше. Наконец… Приехали. Никогда не забуду этих минут. Комендант… слышали такое имя…
– Какое?
– Котка! О, замечательный человек!
Высокий блондин. Синие металлические глаза. В каждой черте – решимость. Я вхожу. Он оглядывает меня с головы до ног.
Он говорит:
– А! Наш!
И в тот же самый миг двое вводят белокурого человека. Адъютант Рахия – около меня. Он хохочет. Удивительно! Что смешного? Оказывается, это двое финских красногвардейцев поймали белого финна. Он входит, и на его лице написана одна равнодушная готовность умереть. Губы сжаты. Голова закинута назад. По-моему, шапка сидит немного нескладно. Этому человеку не надо смотреться в зеркало!.. Перед смертью никто не смотрится в это страшное стекло! Он знает, что через несколько минут его голова разлетится вдребезги.
Металлический и спокойный, Котка встает. Я напрягаюсь. Я слежу за каждым его движением. Наконец, не выдерживаю. Обращаюсь к моему вознице, адъютанту страшного Рахии. Я прошу:
– Будьте добры, переведите мне все, что будет говорить товарищ Котка.
Он дружелюбно треплет меня по плечу:
– С удовольствием! А любопытно?
Я собираю все мускулы лица, чтобы изобразить улыбку. Я говорю:
– Я думаю – интересно! Хе! Смерть врагов – наша услада. Ха! Чем меньше будет их, тем больше нас.
И сразу вздрагиваю. Вздрагиваю от лжи, от внутреннего беспокойства и от неожиданного окрика – Котка требует:
– Револьвер!
Я боюсь, что мои нервы не выдержат. Неужели это случится при мне? Но ничего нельзя сделать. Я не могу схватить за руку этого страшного человека. О, если бы сразу встать, сжать это горло, смять и, подняв его револьвер, расстрелять весь барабан в голову, в сердце, в живот, потому что я знаю: это – смертельные раны. Я знаю.
Но – нет! Я молчу. Напряженный, исступленный, взбешенный и в то же время покорный, выдавливая сочувствие на лице, я вдруг чувствую на себе устремленный, стальной взгляд Котки. Котка говорит:
– Ха, так ты – белый?
И вдруг приказывает:
– Лицом ко мне! Затылком в стенку!
Неподвижность. Точность. Белый финн – у стены. На мгновение мне кажется, что он старается вдавить заднюю часть своего черепа в эту белую каменную стенку. Всем сердцем, всем напряжением моих нервов, моей бедной любовью и теми остатками героизма, которые теплятся в человеческой душе, я хочу, я желаю, порываюсь его спасти, заслонить, вырвать этого человека из рук проклятой и подлой смерти.
Раздается выстрел.
Не прямо, а вкось (в этот момент я ловлю себя на трусости), – внезапно оглушенный, я смотрю туда.
– Слава Богу!
Пуля вонзилась около виска. Я спрашиваю себя:
– Случай?
Но в этот момент Котка стреляет вторично. Пуля – над головой белого финна. Третья, четвертая, пятая. Мои ежесекундные вздрагивания. Я сам прощаюсь с жизнью.
– Нет!
Мы живы оба – и я и он, – и только окружность из пуль обрамляет гордо закинутую, ни разу не дрогнувшую голову. Светлые глаза глядят смело и вызывающе. Два барабана расстреляны. Котка требует второй револьвер. Адъютант Рахии смеется… Браунинг подан. Еще раз я внутренне содрогаюсь.
– Вот!
Раздается выстрел… Темно-синяя густота, в которой я читаю ненависть, оскорбленность и последнюю решимость, этот взгляд обезумевшего палача останавливается на мне. Секунда… Взгляды встретились. Я отвожу свой. Мне страшно, больно и обидно… О, если б!
Но – сдержанность! Молчание! Тишина! А может быть, убить? Так просто: вырвать револьвер, и никакого Котки нет! Да!
Но рядом – адъютант, в соседней комнате – красногвардейцы…
– Михаил Иванович, расчет! Михаил Иванович, уравновешенность!
…Трах!
Мысли, чувства, надежды, весь пламенный круг, очерченный местью, бездной и мужской силой, пролетают, как мелькнувшее и погибшее сознание. Вновь произнесено неизвестное слово.
Хохочущий адъютант Рахии переводит:
– В профиль!
И я вижу, как белый финн сделал:
– Раз-два!
Щелкнул каблуками. Все то же: закинутая голова, надменность черт, спокойствие. Белый финн теперь стоит к нам в профиль.
…Трах!
Раздается выстрел. Мельком взглядываю. Котка напружен. Сквозь рукав я ощущаю злое острие локтя, упор для верной стрельбы.
– Кончено! – говорю я про себя. Одна, другая, третья, четвертая, пятая – пули осыпают зигзаг (страшный зигзаг!): пули вычертили профиль человека, приготовившегося к смерти.
Вдруг резким движением Котка откидывает револьвер. Он ударяет его о противоположную стену. Из уст Котки вылетает:
– Ох!
Белый финн недвижим. Убит? Оглушен? Издевается?
– О, чудо мое! – хочу я крикнуть.
Но встает сам Котка, и, обращаясь к белому финну, он говорит:
– Ступайте! Но на советскую границу не пущу. Вернетесь к нам! Вы – спасены. Запомните: отныне ваш Бог – страшный Котка. Расскажите вашим белым мерзавцам о том, как хорошо стреляет Котка…
Он вызывает красногвардейца. Короткий приплюснутый нос под огромной меховой шапкой, пустые глаза. Котка еще раз говорит на неизвестном мне языке. По-фински! Я спрашиваю адъютанта Рахии:
– Что же он сказал?
– Котка сказал: перевести к нашим так, чтобы навек забыл все.
Что это значит? Мне не надо долго задумываться над этим вопросом. Через несколько минут я слышу выстрел. Нужно ли было так долго мучить человека, вычерчивая его череп, его голову, его профиль с такой беспощадной меткостью?
– Прощай, гордец! прощай, смелая душа! прощай, герой! Я тебя не защитил, я не спас тебя. Да будет проклято мое имя!