355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Петр Суворов » На заволжских озерах (сборник) » Текст книги (страница 1)
На заволжских озерах (сборник)
  • Текст добавлен: 19 сентября 2016, 13:04

Текст книги "На заволжских озерах (сборник)"


Автор книги: Петр Суворов



сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 6 страниц)

Автор этой книги Пётр Иванович Суворов (1901-1968), известный художник, профессор Художественного института им. Сурикова, написавший немало специальных работ в области оформления книги, был неутомимым путешественником. Особенно любил он Волгу, где часто бывал в летние месяцы, и её живописной природе посвятил единственную свою художественную повесть «На заволжских озерах», выходившую раньше под псевдонимом П. Иванов. Книга эта, выходящая сейчас под настоящей фамилией автора, поэтично рассказывает о радостях рыбалки, о встречах с охотниками, рыбаками и сельской детворой. Читатели найдут в ней, возможно, немало деталей, которые покажутся сейчас устаревшими, и это не случайно, потому что автор путешествовал по Волге ещё до появления на ней великих гидростанций, сильно изменивших ее облик.

Помимо повести, книга включает в себя также и несколько рассказов.

_______________________________________________________________________________

Памяти Бориса Петровича Булгакова,

хорошего человека, рыболова и художника

ОГЛАВЛЕНИЕ

В ДОРОГЕ

ПРИЕХАЛИ В ГОЛОШУБИХУ

ПОСТРОЙКА ЛОДКИ

ГОТОВИМ УДОЧКИ

ЗА ВОЛГУ, НА ОЗЁРА

НА РЫБНОЙ ЛОВЛЕ

НА ПРИВАЛЕ

УТРО

ТАИНСТВЕННЫЙ ОСТРОВ

ДОМОЙ

_______________________________________________________________________________

В ДОРОГЕ

В июле прошлого года я и мой друг Михаил Алексеевич (зимой – (научный работник, литограф, а летом – заядлый рыболов и художник) после долгих и приятных сборов сели наконец в поезд, отправлявшийся в Горький. Уже с самого раннего утра мы были в суете – звонили друг другу, справлялись, как идут сборы, торопили один другого.

На вокзале мы сразу же обратили на себя внимание всех пассажиров. Да и было на что посмотреть! У Михаила Алексеевича через плечо был перекинут ремень большого ящика с красками, за спиной висел туго набитый рюкзак. Обе руки его тоже были заняты: в одной – толстая пачка аккуратно завёрнутых и перевязанных бечевой удилищ, в другой – большой чёрный чемодан с металлическими углами. У меня тоже была необычная поклажа. Кроме рюкзака и старой, обтёртой, видавшей виды картонки, я держал связанные верёвкой два громадных фанерных листа. Они у меня то и дело выскальзывали из рук, задевали за всё, мешали при ходьбе. Митя, сын Михаила Алексеевича, нёс сетку с едой, ведёрко и порыжевший от времени, раздувшийся отцовский портфель. Проверяя наши билеты у входа в вагон, проводник строго посмотрел на Михаила Алексеевича, на его удилище, на меня, на фанерные листы и покачал головой:

– В багаж бы надо, товарищи!

Михаил Алексеевич виновато улыбнулся:

– Это всё лёгкие вещи, только вот фанера немножко неудобная. Ну да как-нибудь устроимся! Мешать никому не будем.

Он и в самом деле разместил все вещи с большим искусством. Свой чемодан – под одну лавку, мою картонку – под другую, ведёрко и ящик с красками – около столика, рюкзаки – на вторую полку, портфель и сетку повесил на крючок, фанеру и удилища положил поперёк на две самые верхние полки.

Наконец для всего нашлось место, и только фанера, словно крыша, нависала над нами.

Поезд дрогнул и застучал по стрелкам.

Мы улыбались друг другу, озабоченно вспоминали, всё ли захватили с собой, проверяли по списку наше снаряжение.

– Кружки?

– Есть!

– Шурупы?

– Есть!

– Анисовые?

– Есть!

– Значит, едем, старик?

– Едем, едем!

И поезд отстукивал: е-де-дем, е-де-дем, е-де-дем...

Митя не мог усидеть спокойно на месте. Он подходил к окну, подсаживался к нам, залезал на полку, вступал в разговоры с соседями. А мы с Михаилом Алексеевичем сидели и думали о предстоящем отдыхе. То один, то другой спрашивал:

– Как ты думаешь: приготовил Иван Васильевич тёс?

– Выдержит нас двоих?

– Куда мы её сначала спустим: на Рассоху или в Кудьму?

– Я думаю, надо будет кружки ещё раз покрасить.

– Не стоит... Вот тройнички подточить следует.

Эти загадочные разговоры и наш необычный багаж заинтересовали соседей по вагону. Они, видимо, не решались расспрашивать нас и поэтому обращались к Мите.

– Куда это вы едете? – спрашивали они.

– К дяде Ивану.

– А где живёт дядя Иван?

– Да в Голошубихе!

– Где же это будет?

– На Волге.

– А фанеру зачем везёте?

– Лодку делать будем!

– Из фанеры-то?

– Ну да, из фанеры!

Пассажиры, сомневаясь, покачивали головами:

– Да уж не ты ли делать будешь?

– Нет, дядя Петя с папой. У них и чертежи есть в чемодане.

Чертежи, о которых говорил Митя, мы приготовили ещё зимой и теперь везли в Голошубиху всё, что нужно было для постройки самодельной лодки. Мы везли резиновую прокладку для швов (чтобы лодка не протекала), краску, олифу, шурупы и множество всяких чудесных вещей. Заранее написали нашему хозяину, старому рыбаку Ивану Васильевичу, чтобы он заготовил для нас две сухие широкие тесины.

Митя ехал с нами на рыбную ловлю впервые. Для него, обыкновенного городского мальчика, всё было ново: и необычные, не похожие на дачные сборы, и наш невероятный багаж, и то, что мы сами будем строить лодку. Особенно заманчивой казалась ему предстоящая вольная жизнь на берегу, ночёвки в палатке.

Ещё зимой в семье Михаила Алексеевича обсуждался вопрос: отпустить ли Митю с отцом на Волгу или отправить его с бабушкой на дачу? Дело решилось в последнюю минуту. Митя так просился, что Михаил Алексеевич не мог устоять.

В дороге Митя то и дело спрашивал нас:

– Папа, а как мы назовём нашу лодку? Давайте назовём её «Чайкой»!

– Нет, Митя, это не годится, – отвечал Михаил Алексеевич. – Каждая десятая лодка называется «Чайкой».

– Ну, тогда назовём её «Гагарой»!

– «Гагар» тоже немало. Мы придумаем ей такое название, какого не было ещё ни у одной лодки.

– Папа, а по Кудьме ходят пароходы?..

– Дядя Петя, а на что мы будем ловить?..

– Папа, для чего анисовые капли взяли?

И мы подробно и с охотой отвечали на все его вопросы.

* * *

Поезд подошёл к Горькому рано утром. Трамваи ещё не ходили. Мы вынесли наши вещи на вокзальную площадь и погрузили их на грузовое такси. Михаил Алексеевич и я залезли в кузов, а Митя захотел сесть в кабине с шофёром.

– Куда поедем? – спросил шофёр, закрывая борта машины.

– На пристань.

– А на какую? У нас их много!

– Нам надо вниз, до Работок.

– Ну, до Работок вы и на местном можете доехать. Сегодня в десять часов пойдёт пароход «Колхозница». А в двенадцать отвалит «Гражданин». Это астраханский. На нём бы вам, конечно, удобнее было ехать. Там и каюту взять можно.

– Нет, уж дожидаться мы не будем. Лучше на «Колхозницу» возьмём билеты. Каюта нам не нужна, а зато раньше приедем.

– Как хотите, вам виднее. Давайте на местную пристань отвезу, – сказал шофёр.

Машина тронулась.

Миновав тихие привокзальные улицы, мы выехали на набережную. Прямо перед нами на высокой горе стоял большой красивый город. Его мягкие очертания тонули в утренней дымке, терялись в ней, и от этого он казался ещё больше.

Город спал, и только река и порт жили своей ни днём ни ночью не прекращающейся жизнью. По широкой реке неустанно сновали в разных направлениях маленькие шустрые катера; тяжело хлопали колёсами буксирные пароходы, сминая плицами спокойную гладь воды; тянулись караваны барж; скрипели землечерпалки; перекликались разноголосые гудки.

А вот знаменитый горьковский мост! Он перекинут через Оку, впадающую здесь в Волгу. Отсюда, с моста, хорошо виден весь громадный горьковский порт. Под горой, у дебаркадеров, вытянулась длинная вереница белоснежных пассажирских пароходов. Из белых труб с красными или синими каёмками вился лёгкий дымок. Матросы мыли палубы, чистили медные поручни.

Такие же белые, как эти пароходы, над рекой носились чайки, стремительно опускаясь на воду и снова взмывая вверх.

До чего же красив город Горький! С каждым годом он хорошеет всё больше и больше. Всего только два года прошло с тех пор, как мы были здесь в последний раз, но и за это время он успел сильно измениться, стал наряднее, оживлённее. Вон у того берега, ниже моста, возвышается новая ажурная бело-голубая вышка водной станции «Динамо», с массой шлюпок, моторок, стройных парусных лодок и яхт. На высоком берегу построены красивые павильоны речного вокзала, с широкими лестницами, спускающимися к дебаркадерам, с громадными вазами цветов, с резными арками. Ещё выше, на горе, среди зелени поднимаются стены и башни древнего горьковского Кремля. А на Волге стало так много пароходов, что у каждого дебаркадера им приходится стоять по два и даже по три в ряд! Справа, выше моста, на Оке выстроились свои пристани, свои вереницы пароходов.

Весь берег по обеим сторонам моста до самой воды был заставлен всевозможными грузами: большими и маленькими ящиками, мотками толстой проволоки, пачками листового железа, деревянными и металлическими бочками, канатами. Под навесами и брезентами лежали штабелями аккуратно уложенные, туго набитые мешки и рогожные кули. Здесь же стояли, блестя свежей краской сквозь редкую деревянную обшивку, какие-то машины. Тарахтели погрузочные конвейеры, по сходням спускались грузчики.

Проехав мост, машина свернула влево, и вскоре мы уже сидели на пристани, устроившись между якорными цепями и связками дубовой клёпки, вдыхая знакомые запахи смолы, рыбных бочек, рогожи, прислушиваясь к шуму машин и гудкам пароходов, грохоту лебёдок, крикам матросов и грузчиков.

* * *

В восемь часов к пристани бойко причалил пароходик, чуть не до самой трубы заваленный ящиками.

– Это и есть пароход «Колхозница»? Какой он маленький! Таких на Москве-реке сколько хочешь, – огорчился Митя. – Лучше бы на «Гражданине» ехать.

– Ничего, Митя, – ответил Михаил Алексеевич, – зато мы на «Колхознице» в Голошубиху приедем раньше. А вот когда обратно поедем, обязательно возьмём билеты на «Гражданина», а может быть, и сам «Тимирязев» тогда подойдёт.

Мы устроились на носу пароходика, в общей маленькой каюте, которая быстро наполнилась пассажирами. Пароход прогудел один, другой, третий раз и, отвалив от пристани, развернулся, побежал вниз по широкой Волге, мимо пароходов, пристаней и древних стен старого города.

От работы машины пароход ритмично подрагивал, тоненько звенели стеклянные подвески люстры, в каюту проникал запах тёплого машинного масла.

Солнце стало основательно припекать. Утомлённый дорогой и бессонной ночью, Михаил Алексеевич задремал, подперев рукой седеющую голову. Просыпаясь, он как-то виновато улыбался, старался подбодриться, но снова закрывал глаза, не в силах бороться со сном. Мне тоже хотелось спать, но я крепился. Неугомонный Митя и здесь не мог усидеть спокойно на месте: он проталкивался к двери, снова возвращался на место, вызывая неодобрительные взгляды соседей, приставал к Михаилу Алексеевичу с разговорами.

– Митя, не трогай отца, дай ему соснуть немного! Посиди спокойно на месте.

Но присмирел Митя ненадолго. Скоро он стал проситься на верхнюю палубу, где была капитанская рубка. Я и сам был не прочь выбраться из каюты и рассеять одолевавшую меня сонливость. Мы оставили заснувшего Михаила Алексеевича, а сами протискались между тесно сидящими пассажирами к выходу, перешагивая через узлы, корзины, тюки и чьи-то протянутые ноги.

По узенькой лестнице с крутыми железными ступеньками и с начищенными медными поручнями мы поднялись наверх. В рубке за штурвальным колесом стоял совсем молодой парень с комсомольским значком, а перед рубкой на белой скамеечке под парусиновым тентом сидел подтянутый коренастый старик в опрятном кителе и форменной фуражке. Это был сам капитан. Лицо у него было загорелое, обветренное, с аккуратно подстриженной седой бородой и нависшими бровями. От глаз разбегались лучами мелкие морщинки. Наверно, от яркого солнца, отблесков воды, белого песка отмелей и встречных ветров капитан привык щурить глаза.

Показывая рукой вперёд на идущий навстречу буксирный пароход с целым караваном барж, капитан говорил своему штурвальному:

– Пропусти его, Вася, справа. Только не прижит майся близко. Убавь до «тихого», а то мы не разойдёмся. Там место узкое.

– Есть! – солидно отчеканил штурвальный, выполняя указание капитана.

Зазвенел звонок машинного телеграфа, и пароход заметно убавил ход. Капитан потянул ручку гудка, и «Колхозница» длинно прогудела встречному каравану. Капитан взял из рубки свёрнутый белый флаг, развернул его и, выйдя на правый мостик, несколько раз взмахнул им. Буксир дал ответный гудок, и на его левой стороне также замелькал белый флаг.

– Убавь, Вася, до «самого тихого». Видишь, они идут с большим грузом и против течения, а нас и так потихоньку вниз вода сносит. Примечай это!

Вновь зазвенел телеграф, и послушный пароход настолько убавил ход, что почти не стало слышно глума работающей машины. Когда буксир поравнялся с «Колхозницей», из его рубки вышел вахтенный и, приподняв фуражку, поздоровался с нашим капитаном.

Когда капитан сел опять на свою скамеечку, мы с Митей подошли к нему и попросили разрешения постоять здесь. Капитан разрешил, а когда узнал, что мы едем в Голошубиху, совсем признал меня за своего. Оказывается, он сам был из соседнего с Голошубихой села – Кадниц, а штурвальный – из Кувардина. Кадницы, Кувардино, Голошубиха и Работки славятся по всей Волге. Там какой дом ни возьмёшь, кто-нибудь да работает на пароходе или капитаном, или помощником, или механиком, или лоцманом, или штурвальным.

– Хозяина-то вашего, Ивана Васильевича, я хорошо знаю, – сказал капитан. – Мы с ним ещё на «Суворове» вместе ходили. Он – лоцманом, а я – штурвальным. Хороший был пароход, первый ходок на Волге! Я после штурвального стал лоцманом, а потом вот и до капитана дослужился. Сейчас на «Тимирязева» перевести хотят. Знаете этот теплоход?

– Как не знать! Один из лучших теплоходов на Волге.

– Ещё бы! На скорую линию плохой пароход не пустят! – сказал капитан. – А где вы сходить будете – в Кадницах пли в Работках?

– В Работках, – ответил Митя. —Там нас дядя Иван на лодке встречать будет.

– Зачем же на лодке? Погудим бакенщику, затребуем лодку, и прямо у Голошубихи слезете.

Хотя высадиться у самой Голошубихи было бы очень удобно, я отказался, так как знал, что Иван Васильевич обязательно выедет встречать нас в Работки.

Митя уже забрался в маленькую рубку к штурвальному, попросил бинокль и стал рассматривать берега, приставляя бинокль к глазам то одной, то другой стороной.

– Дядя Петя, какой ты маленький и как далеко стоишь! А сейчас во какой! Даже в бинокль не влезаешь!

На лестнице показалась голова озабоченного Михаила Алексеевича в новенькой белой панаме, которую он только что достал из чемодана.

– Вот вы где! А я-то вас по всему пароходу ищу, – сказал он и укоризненно посмотрел на меня. – Я вздремнул немного, а ты и не разбудил меня!

– Вот так вздремнул! Ты часа два спал.

Знакомые излучины реки, деревни и сёла сменяли друг друга. Вот и Безводное. Скоро будут Кадницы, потом затон имени Парижской коммуны. Вон на горе Кувардино. А через глубокие овраги высокого правого берега видны уже игрушечные баньки Голошубихи, налепленные по склонам зелёного холма.

На высоком берегу, где расположена Голошубиха, у скамейки стояли люди. Но даже и в бинокль нельзя было разобрать, кто это, хотя я наперечёт знал почти всех жителей этой деревни.

На всякий случай мы с Митей начали усиленно махать платками, а Михаил Алексеевич – своей белой панамой.

ПРИЕХАЛИ В ГОЛОШУБИХУ

Мы поравнялись с будкой бакенщика. За небольшим мысом уже показалась пристань Работки, где мы должны сходить с парохода. Встретят ли нас?

Пароход дал длинный гудок, стал забирать влево, потом повернул направо, развернулся и подвалил к пристани. Капитан простился с нами, попросил передать привет Ивану Васильевичу, а штурвальный Вася помог вынести наше имущество.

Я внимательно всматривался в толпу на пристани и на берегу, но не видел ни одного знакомого лица. «Неужели не встретит никто? – беспокоился я. – Наверно, не получили телеграмму».

Но вот я увидел высокую фигуру Ивана Васильевича. Как он постарел за два года! Его большая красивая борода и густые курчавые волосы совсем побелели. Рядом с ним стоит Андрей – наш неизменный спутник по рыбной ловле, в походах за грибами и па купанье. Он всё такой же: деловитый, хозяйственный парень, настоящий колхозник, хотя и лет ему не больше пятнадцати. Кто же это ещё с ним, поменьше? Неужели Горка? Ну да, он, Егор! Ух, как он вырос!

Мы поздоровались с ребятами и расцеловались со стариком.

– Ну вот и хорошо, что приехали, – сказал он. – А то я прямо заждался вас.

У Ивана Васильевича осенью умерла жена, поэтому он особенно скучал без друзей, звал в письмах приехать к нему на отдых. Было видно, что он очень рад нашему приезду.

Между пристанью и берегом стояла большая, двухпарная, недавно просмолённая лодка. Распорядительный Андрей уже хлопотал около неё, деловито укладывая наши вещи. Горка помогал ему и украдкой поглядывал на Митю.

Несмотря на всю общительность Мити, его знакомство с ребятами вначале не клеилось. Андрей держался «как большой», взяв в разговоре с Митей покровительственный, снисходительный тон, а Горка, слишком тихий и застенчивый, только односложно и смущённо отвечал на вопросы.

Горка и Андрей взялись за вёсла; Иван Васильевич сел за кормовое весло. Мы оттолкнулись, и лодка пошла вдоль высокого зелёного берега, спугивая стаи галок и ворон, которые долбили клювами выброшенные волной ракушки.

В пути Иван Васильевич рассказывал нам о своём колхозе, о наших общих знакомых.

– Ну, а как ваша рыболовецкая артель? – спросил Михаил Алексеевич.

– Жаловаться нельзя, план всё время перевыполняем. Вот этой весной в Большом озере, против Кувардина, мы столько рыбы выловили – страсть! Из годов улов был. Даже бабы и ребятишки наши и то обловились. Морозы у нас стояли крепкие, и все маленькие озёра душились.

– Как «душились»? – спросил Митя.

– А вот как. Когда озеро неглубокое, оно зимой покрывается толстым льдом, и рыбе становится трудно дышать. Вот как тебе, если под одеяло с головой залезешь. Рыба начинает задыхаться. Тут её и ловят все, кому не лень. Целыми корзинками рыбу домой приносили. Пробьют во льду лунку – рыба бросится к свежему воздуху подышать, а тут её прямо и вычерпывают, как из садка.

– А за Волгой как, рыба не душилась? – спросил Михаил Алексеевич.

– Чего ей там душиться-то! Рассоха или, скажем, ваша Борчага – озёра глубокие. Там ямы есть, да и вода в них всё время свежая от родников. Не беспокойтесь: для вас рыбы хватит!.. А что, вы в самом деле лодку строить хотите? – спросил Иван Васильевич.

– Обязательно! Завтра к вечеру должна быть готова, – ответил я.

– Уж очень ты быстрый, Пётр Иванович! Я что-то не слыхал, чтобы за один день можно было лодку сделать. Давай-ка лучше в Жуковском затоне небольшую лодочку или ботничек ладный подыщем. Лёгонький ботничек незадорого купить можно. А ведь вы отдыхать приехали – чего вам зря маяться! Да и воду ваша лодка черпать станет. Оставите её рыбам на гнездо в Кудьме – вот помяните моё слово.

– Нет, раз уж затеяли – сделаем!

– Как хотите, мне что... Тесины, как просили, я вам приготовил, инструмент у меня в порядке. Делайте на здоровье.

Видно было, что Иван Васильевич не очень верит в нашу затею. Зато Андрей и Горка, услыхав о постройке лодки, оживились. Им это дело пришлось по душе, и мы всю остальную дорогу говорили только о нашей лодке.

В разговорах время прошло незаметно.

Из-за мыса показался крошечный, вросший в гору тесовый домик голошубихинского бакенщика, с полосатым шестом и запасными бакенами. Вот и лодки, и развешанный на кольях длинный невод, и поленницы дров на берегу, и извилистая крутая тропинка наверх, на гору.

Мы причалили, взвалили на себя вещи и, пыхтя, стали взбираться на высокую гору. Навстречу нам высыпало человек десять босоногих ребятишек. Они наперебой старались помочь нам, взяли некоторые наши вещи, и шумный караван растянулся по тропинке.

На горе, у скамейки, нас ожидали старые знакомые. Здесь была наша будущая хозяйка – мать Андрея, его сестра с подругами, соседи Ивана Васильевича.

Было грустно, что нас не встречает жена Ивана Васильевича, маленькая добрая старушка... Она так, бывало, заботилась о нас, так умела изобретать на завтрак различные «оказии», как она называла свою стряпню. Грустно было при мысли, что её уже нет, что никто не будет напихивать нам в карманы вкусные сочни, румяные яблоки, добродушно ворчать на нас, что и уходим-то мы «спозаранку», «ни свет ни заря», и ноги-то промочим, и роса-то холодная, и измаемся-то мы.

А ведь всё было как будто по-старому. Те же хорошо знакомые вещи на кухне, в сенях, в комнате. Те же весёленькие, с цветочками, обои, на стенах мои фотографии и акварели, рисунки Михаила Алексеевича, будильник с музыкой... Всё было как при ней.

Мы чувствовали какую-то неловкость, преувеличенно громко разговаривали, смеялись, старались отвлечь Ивана Васильевича от невесёлых дум и воспоминаний...

Ребят набралась полная комната. Они с любопытством смотрели, как мы распаковываем вещи, вынимаем гостинцы, раскладываем рыболовное снаряжение. Андрей, на правах нашего старого приятеля, распоряжался. Он не позволял никому трогать мой фотографический аппарат, хозяйственно перекладывал удочки и одобрял их:

– Ух, сильна! Вот на эту окунь хватать будет.

Ребята долго и внимательно рассматривали наши гибкие складные бамбуковые удилища, которые так отличались от корявых, тяжёлых самодельных удилищ деревенских ребятишек, с толстой ниткой и неуклюжим пробковым поплавком, передавали из рук в руки кружки. Но что особенно поразило Горку – это мой новый электрический фонарь.

Митя показал ребятам, как фонарь зажигается, а потом дал подержать его Горке. Тот даже покраснел от удовольствия. Он время от времени зажигал фонарь и даже давал «попробовать» другим ребятам, но сейчас же ревниво отбирал обратно, зажигал сам, направляя свет себе в глаза, и вновь щёлкал выключателем. Горка так осмелел, что уже сам заговаривал с Митей. Они вдвоем открыли фонарь, вытащили из него батарейки, и было видно, что они совсем уже подружились.

Наконец мы разобрали весь свой багаж, раздали привезённые гостинцы. Ребята пошли показывать Мите сад, колхозный двор, огород, мельницу. С нами остались только взрослые и Андрей.

Вечером мы сидели на скамеечке над обрывом, смотрели на расстилающуюся перед нами широкую Волгу, на узкую, извилистую Кудьму с высокими осокорями по берегам, на блестящие зеркала луговых озёр, освещённых заходящим солнцем; угадывали в Заволжье место, где должно быть озеро Борчага, скрытое за высокими деревьями; отдыхали и говорили о завтрашнем дне, о том, как будем строить лодку, куда пойдём рыбачить, как оборудуем свои удочки.

ПОСТРОЙКА ЛОДКИ

– Что, спят ещё?

– Должно, спят.

– И Митя спит?

– Спит.

– Вот здоровы спать-то!

– Устали за дорогу-то, вот и спят теперь.

– Видал, какую резинку они привезли? Вот бы нам на рогатки! Зачем она им?

– Зачем? Стало быть, надо, раз привезли.

Этот приглушённый разговор я услышал сквозь сон. Я поднял голову, прислушался. В открытое окно вместе с утренней свежестью доносился нестройный гул ребячьих голосов. Чуть не все колхозные ребята собрались у нашего крыльца. Я слышал, как Андрей что-то убедительно объяснял товарищам. Если же кто-нибудь из ребят повышал голос, Андрей цыкал на них, чтобы не шумели, но, забывшись, сам кричал громче других.

– Зато Михаил Алексеевич снимать не умеет! – говорил кто-то из ребят.

– Ну да! – отвечал другой. – Он лучше Петра Ивановича может, только у него аппарата нет.

– Вот и неправда! У него в Москве большой аппарат есть.

Я быстро оделся, вышел на крыльцо и поздоровался с ребятами. Они окружили меня:

– А когда же лодку строить будем?

– Пора уж, Пётр Иванович! Мы давно дожидаемся...

– Успеем. Вот попьём чайку – и начнём.

Иван Васильевич уже давно встал и возился во дворе. Он доставал приготовленные для нас доски и свой немудрый инструмент: пилу, топор, молоток, громадные клещи, рубанок, кованые допотопные гвозди, смолу, паклю. Мать Андрея – Митревна, как её звали все соседи, – уже гремела самоваром, ухватами, и из кухни тянулся запах горячих лепёшек.

Наскоро позавтракав, мы вышли в переулок – тупичок за домом – и прямо на лужайке начали свою работу.

День был воскресный, и Иван Васильевич был свободен от работы. Приготовив нам инструменты и тёс, он сел на солнышко у поленницы и, не торопясь, стал свёртывать длинную козью ножку.

– Ну, стройте, стройте, а я посмотрю, как у вас дело пойдёт.

По правде сказать, нам было как-то совестно приниматься за работу на глазах у такого старого и опытного мастера, как Иван Васильевич. Но делать было нечего. Не идти же на попятную! Я взялся за рубанок, а ребятам дал мелкую работу: один держал доску, другой выправлял на обухе топора согнутые гвозди, третий раздёргивал паклю.

Стругать широкие длинные тесины было очень трудно. С непривычки я скоро натёр себе на правой руке пузыри. Они мокли и болели. Я обернул руку платком. Но так стругать было неудобно.

Тут Иван Васильевич не выдержал и подошёл ко мне:

– Ну-ка, уйди! Дай я постругаю.

Он поднёс рубанок к глазам, прищурился, постучал молотком по железке и начал ловко стругать доску. Из рубанка стали виться длинные кудрявые, пахнущие смолой стружки. Теперь уж вместо мальчишек доску ему держал я.

Работа шла весело и бойко. Мы не замечали жары, пили ковшом холодную ключевую воду и так увлеклись работой, что Митревна едва дозвалась нас обедать.

Ели мы с аппетитом, но очень спешили и даже за едой продолжали говорить о лодке.

Чтобы легче было выгибать тесины, мы облили в тени у сарая траву водой, положили на неё выструганные доски, и ребята время от времени поливали их сверху водой.

Наконец нужно было приступить к самой трудной части работы – связать остов лодки. Хорошо, что мы ещё в Москве всё продумали и предусмотрели до мелочей. Поэтому у нас всё шло довольно гладко. Сначала мы с Андреем вытесали из полена трёхгранный брусок для носа лодки. К двум рёбрам этого бруска мы крепко пришили гвоздями концы обеих тесин, загибая длинные гвозди, чтобы тесины не разошлись. Теперь на траве стояли на рёбрах широким углом будущие борта лодки, и нам надо было выгнуть тесины так, чтобы они, постепенно расширяясь от носа, вновь суживались к корме.

Мне очень мешала рука: повязка слезала, работать было неудобно. Митя притащил пузырёк с йодом и так перестарался, что облил мне всю руку да и сам весь перепачкался. И всё равно пилить и стругать как следует я уже не мог.

Иван Васильевич, сам того не замечая, всё больше и больше втягивался в работу. Выровняв фуганком бортовые тесины, он выпилил и выстругал среднюю распорку; эта распорка должна была быть равной намеченной ширине лодки, но по высоте немного ниже бортов. Эту распорку мы прибили гвоздями поперёк бортовых тесин. Затем мы выпилили из толстой доски корму лодки. Чтобы борта лодки плавно сходились от середины лодки к корме, мы сделали эту доску короче средней распорки примерно в два раза. А для того чтобы нос и корма крепче держались и бортовые тесины не вырвали вбитых гвоздей, я набил поверх бортов на нос лодки выпиленный из доски треугольник, а на корму – узенькую дощечку, которая могла служить сиденьем для пассажира.

Пока я стругал доски для носа и кормы, Андрей выпилил доску для среднего сиденья, которую мы с ним и прибили внутри лодки, прямо на среднюю распорку.

Работа шла споро. Нам помогали все ребята. Особенно старался Горка. Митя тоже пытался не отставать, но у него всё получалось с непривычки не так складно. Тогда он придумал для себя другое занятие: он сбегал домой и принёс мой фотоаппарат.

– Дядя Петя, давай я сниму, как вы работаете. В Москву карточки повезём. Ты наведи мне, а я щёлкну. Ладно?

– Ну ладно, снимай.

– Только вы не шевелитесь.

– Как же не шевелиться-то, когда работаешь! Ведь ты нас за работой снимать хотел? – насмешливо спросил Андрей.

Митя щёлкнул затвором и важно сказал:

– Готово! Только ты, Андрей, выйдешь с раскрытым ртом.

Но вот остов лодки готов. Мы поставили его на фанерные листы, очертили контуры дна, перевернули на другую сторону, опилили фанеру и начали привёртывать шурупами и пришивать гвоздями фанерное дно к бортам.

Чтобы лодка не протекала, мы пришили фанеру на резиновую прокладку, внутрь которой была завёрнута жгутом пакля. Сделать такую прокладку оказалось не таким простым делом, как мы думали. Резина упрямо развёртывалась, пакля из неё вылезала, и дело не клеилось.

– Подожди-ка, сейчас мы это уладим! – сказал Иван Васильевич.

Он отправился в дом и возвратился с иголкой и нитками.

– Давай сначала прошьём легонько нитками. Вот тогда пакля и не будет вылезать.

Теперь работа пошла на лад.

Чтобы края фанеры не обивались и не отщеплялись, мы нарезали ножницами из старого железа узенькие полоски шириной в три сантиметра и, согнув их под углом, прибили поверх фанеры ко дну и бортам лодки. А чтобы фанера не продавливалась ногами, мы пришили гвоздями ко дну лодки во всю её длину широкую планку – киль. Осталось только просмолить лодку и покрасить её.

– Давай я уж сам просмолю лодку, – сказал Иван Васильевич. —Ты перепачкаешься весь да и не сумеешь сделать как следует. А я на своём веку столько лодок всяких пересмолил – и больших и маленьких – страсть!

Он надел на руки громадные несгибающиеся кожаные рукавицы, сделал из мочала помазок, привязал его к палке и быстро промазал все швы и дно лодки густой горячей смолой.

Посмотреть, как мы мастерим лодку, набралось много народу. Здесь были не только ребятишки, но и взрослые. Они сидели на траве и добродушно подтрунивали над нами.

– Мало тебе колхозных лодок, Пётр Иванович, что ты свою посудину делаешь? – спрашивал один.

– Утонете вы на ней... – пророчил другой.

– Мотор бы к ней надо!

– Осадка у вашей лодки больно велика будет. Того и гляди, на мель в Волге засядете. Придётся буксир вызывать! – подсмеивался отец Горки.

– Не сядем! – отшучивался я. – У нас ваш Горка за лоцмана будет, а он фарватер хорошо знает.

Пока мы с ребятами и с Иваном Васильевичем строили лодку, Михаил Алексеевич сделал вёсла. Сделал он их замечательно! Сначала Михаил Алексеевич гладко отстругал доски, а потом нарисовал на каждой карандашом контуры будущего весла. Вот где сказалась его профессия! Он так старательно и точно рисовал, словно это был не чертёж простого весла, а очень сложная и тонкая литография.

Вёсла получились лёгкие, красивой формы и были гладко отшлифованы стеклом. Самый низ у лопаток вёсел Михаил Алексеевич обил жестянкой от консервной коробки. Теперь, по уговору, он должен был покрасить вёсла и лодку.

Мы все уселись на траву отдыхать, а Михаил Алексеевич развёл яркую, весёлую зелёную краску и начал любовно, не спеша красить.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю