Текст книги "Фотография"

Автор книги: Пенелопа Лайвли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)

Оливер и Сандра

– Так что стряслось у твоего приятеля? – спрашивает Сандра.

– Да так, ничего особенного, – отвечает Оливер.

– Ладно тебе. Что я, не вижу, когда у человека проблемы?

Они в постели. Путей к отступлению нет.

– Он всегда таким был.

– Сначала этот Глин, – задумчиво говорит Сандра. – Теперь этот Ник Хэммонд. Твой прежний партнер, верно? А Глин был женат на сестре жены Ника? Ну, той, что умерла?

Куда деваться. Оливер признался: да, это так.

– И тут вдруг им всем разом понадобилось тебя видеть. Вскрылась какая-то история?

На мгновение Оливеру захотелось рассказать ей все. Мол, видишь ли, вся заварушка началась из-за того, что Глин нашел старое фото, которое сделал я, при взгляде на него ясно, что у Ника одно время был роман с женой Глина, Кэт. Он тут же понимает, что ничего рассказывать не станет. Голые факты лишь искажают и пародируют правду. Да, они повествуют о том, что случилось, но также сбивают с толку, путают. Ибо не расскажут, каким был Ник, каким был Глин и, самое главное, какой была Кэт и как она жила. Без необходимого балласта сведений о каждом, о том, как тогда обстояли дела, голые факты дают лишь скудную картину и вызывают естественную реакцию. Он точно знает, что по этому поводу скажет Сандра.

Она ждет. Видимо, это – один их редких случаев, когда Сандра решает-таки порасспрашивать Оливера о его прошлом. Он заметил ее целеустремленность.

– Просто им надо кое-что прояснить, – говорит он. – Уточнить кое-какие даты и тому подобное.

– Это как-то связано с издательством? – спрашивает Сандра. – Деловой вопрос? – Тон ее делано безразличен.

Оливер не умеет и не любит лгать. Вот и теперь он дергается:

– Ну, в определенном смысле, да… Если честно, не совсем. Косвенно, иными словами.

Воцаряется многозначительное молчание.

– Ясно, – говорит Сандра. Затем: – Этот Глин – весьма примечательный мужчина. И обаятельный. Говоришь, ученый?

– Ага, – Оливер притворно зевает. – Слушай, любимая, я устал, как собака. Наверное…

– А его жена, – продолжает Сандра. – Ну, та, которая умерла. Кэт, кажется? Она не произвела на меня никакого впечатления, кроме того, что была удивительно красива. Значит, вы были близко знакомы?

Теперь Оливер понимает: хватит. Чтобы успокоить, умиротворить ее, он кладет ей на бедро ладонь и отворачивается с притворным усталым вздохом, в надежде, что подействует. Спустя несколько мгновений Сандра отворачивается и умолкает.

Оливер еще долго не может уснуть. Они толпятся у него перед глазами – Ник, Глин, Элейн. А более всего – Кэт; он видит и слышит Кэт ясно и отчетливо. «Привет, Оливер! – говорит она, влетая в его кабинет-сарай в старые добрые времена. – А где все?» Она сидит на подоконнике в доме Элейн и заплетает Полли косу. Вот она рядом с Ником на той злополучной древнеримской вилле, и он поднимает фотоаппарат. И когда он постепенно пересекает грань между бодрствованием и сном, она все равно не уходит, но теперь она очень молода – девочка-Кэт, которую он не знал, – и говорит о любви. Он не может разобрать ни слова.

Глин и Майра

Сегодня день рождения Глина. Он вспоминает о нем только тогда, когда видит дату в утренней газете. Глин никогда не любил дни рождения. Но прекрасно знал, сколько ему лет – шестьдесят два года. Напоминание о неизбежности старения ему не особо понравилось. Время – его рабочий инструмент, это да, но если применять его к себе, точно кто-то пакостно хихикает за спиной: мол, все смертны, и ты, как оказалось, не исключение.

Суббота. Выходные он планирует посвятить бумажной работе и подготовке к написанию статьи. Всяко полезно. В последние дни Глин пребывает в странном состоянии. И понимает это, потому что видит, что не может работать, как обычно, что усердие дается ему ценой волевого усилия, что ему стало трудно собраться с мыслями и он порой не может уследить за их направлением. Он, который всегда мог работать в любых условиях – работа была его движущей силой с тех пор, как он себя помнит. Теперь все изменилось. Он подолгу пялится в экран компьютера, не поворачивает страницы книги в руках, читает, не понимая ни слова из прочитанного.

Кэт. Все из-за нее. Вместе с тем что-то случилось с прежним желанием винить ее. Острая необходимость уличить ее во лжи, двуличности и связях с сонмом неизвестных любовников улетучилась. Встречи с Клэйвердоном и его приятелем и четой Хепгуд, разговор с любезным хозяином портрета Кэт подорвали его целеустремленность. Осталось чувство неловкости и даже стыда. Его больше не интересуют ни то, что она могла натворить, ни те, с кем… Даже Ник, как он с удивлением обнаруживает, его практически не интересует.

Он думает о Кэт. Она заслоняет ему экран, застит страницы. Он ее слушает.

В передней звенит звонок. Это Майра. Торжественно улыбаясь, она вручает ему подарок – довольно милую фарфоровую безделушку ранневикторианской эпохи. И то и другое он принимает со всей подобающей вежливостью, но ее визит явно неуместен. Совсем неуместен. Негласное правило их отношений предполагает, что встречаются они только у нее. До этого она бывала в этом доме всего раза два или три. Столкнувшись с ней в университете, он удостаивает ее вежливым приветствием, точь-в-точь таким же, каким встречает любого другого коллегу; без сомнения, кое-кто знает об их отношениях, но зачем лишний раз афишировать? В тех редких случаях, когда они выбирались куда-нибудь вместе, он намеренно искал место подальше.

Глин проводит ее на кухню и угощает кофе. А что ему еще остается? И говоря по правде, с ее появлением у него улучшается настроение. Противное ощущение жалости к себе, вызванное лишним напоминанием о собственном возрасте, чувство одиночества совсем ему не свойственны – ему, который всегда так тщательно охранял свое личное пространство.

Майре за сорок; долгое время она была замужем, но Глин совсем не желает знать ни об этом браке, ни о том, отчего он распался. Она красива зрелой красотой, темноволосая и жизнерадостная, в подходящие моменты ее присутствие подбадривает его, придает ему сил. Каковые моменты обычно выбирает он сам – за несколько лет отношений Майра четко уяснила для себя их границы. Если поначалу она и задумывалась о более прочном союзе, то теперь оставила всякую на него надежду. Так же как и Глин понимает, что, если Майре подвернется кто-нибудь более подходящий, ему придется отступить. Он нечасто задумывается об этом, а если и задумывается, спокойно решает, что просто поищет кого-нибудь другого.

Глину нравится секс с Майрой, да и она ясно дает понять, что и ей тоже. Они достаточно близки для тех, кто – как они всячески подчеркивают – спит друг с другом исключительно ради обоюдного удовольствия. Когда он с Майрой, он не допускает мыслей о Кэт. Не потому, что Майра не может заменить Кэт, скорее потому, что ей никогда не стать для него тем, чем была Кэт.

– Ты, наверное, работал, – извиняющимся тоном говорит она.

– Ну да.

Услышав в голосе Глина нехарактерную для него нерешительность, Майра тут же за нее ухватилась:

– Такой день чудесный.

Он замечает: да, так и есть. И начинает понимать, к чему она клонит. Пару минут спустя ее план начинает ему нравиться. Пикник. Прогулка на свежем воздухе. Может быть, обед в местном пабе. Или же (как выясняется, она неплохо подготовилась) есть тут поблизости одна старинная усадьба, и как раз сегодня там открыто. Но, наверное, ты там уже побывал.

Он там не был. И, сказать по правде, совсем не возражал против того, чтобы съездить и взглянуть. Майре повезло. Он соглашается, удивляясь самому себе. Но сначала ему надо-таки посидеть за письменным столом – срочные письма, знаешь ли.

Майру это абсолютно устраивает. Она найдет чем заняться. И в течение следующего часа она быстренько устраивает ревизию всем его чашкам и блюдцам. Отправляет в мусорное ведро заплесневевшие объедки из холодильника, собирает остальной мусор в пакет и быстренько пробегается по комнатам с пылесосом. Именно этого он всегда и боялся, когда речь шла о Майре, отчасти поэтому и не желал, чтобы она приходила к нему домой. Так что он ограничивается сухой благодарностью.

Она быстро понимает это и тактично извиняется.

– Боюсь, я слишком увлеклась. Ты же меня знаешь. – Так и есть, и она снова напоминает ему, что помимо альковных утех ее жилище манит его и домашним уютом. – А у тебя нет ни времени, ни желания, так? Куда только смотрит домработница! Конечно, будь здесь твоя жена…

Вот теперь она действительно перегибает палку. Говорить о Кэт запрещено. Глин отрезает:

– Кэт не занималась подобными вещами.

Майра, естественно, в недоумении. Означало ли это, что Кэт брезговала домашними делами? А может, она была выше подобных пустяков? И она благоразумно отступает, извлекая дорожную карту и предлагая вместе разобраться, как проехать к усадьбе.

Глину становится ясно, что она тщательно подготовилась к этой экскурсии. Он восхищен ее стратегией и тактикой. Так застать его врасплох. Будь все проделано иначе, он бы точно сопротивлялся. Это снова напоминает ему о том, в каком он теперь состоянии. Поддался уговорам Майры, чего раньше никогда не было. Но в работе у него наметился такой очевидный застой, что он совсем не прочь повидать особняк, построенный, как он слышал, еще в четырнадцатом веке, так что в нем самом и окрестностях может найтись масса интересного и полезного.

Глин ведет машину. Майра с явным удовольствием указывает ему дорогу: рада-радешенька, что ее план удался. А может, успех сегодняшнего предприятия видится ей первым шагом к сближению с Глином, некоему более тесному союзу. В любом случае, она не обращает внимания на то, что он необычно тих, и болтает без умолку. Как всегда, ее болтовня поверхностна, она то и дело перескакивает с одной темы на другую; Глину, которого она привлекает не этим, ничего не стоит перехватить инициативу в разговоре, если он того пожелает. Но сейчас ему не хочется, и Майра трещит как сорока все время, пока прибытие в пункт назначения и необходимость быть гидом не заставляют ее замолчать.

Любой старинный особняк для Глина – прекрасный набор скрытых ссылок. Отгороженная веревочным заборчиком старинная мебель и картины, привезенные из Европы, куда поколения и поколения прежних владельцев ездили получать диплом, его мало интересуют; куда занятнее восстанавливать сам процесс накопления богатств и получения титулов. Как возведение этого особняка повлияло на окружающую среду? Что пришлось стереть с лица земли, чтобы насадить этот парк и вырыть пруд? Какую роль играла усадьба в экономике региона?

Для Майры же, как выяснилось, старинный особняк – это немногим больше, чем кафе и магазинчик сувениров. Экскурсия по усадьбе была необходима, обязательная закуска – к ее организации она подходит деловито, со вниманием к деталям, свойственным домохозяйкам, которые не могут не обратить внимания на паутину и невытертую пыль. Тем не менее она проявляет интерес к картинам и охотно сопровождает Глина, когда тот отправляется посмотреть произведения искусства, выставленные на всеобщее обозрение в самом роскошном зале особняка.

Тематика у картин схожая – секс и слава; все разбавляется лишь несколькими лесными пейзажами и натюрмортами, изображающими то вазу с цветами, то битую дичь. Секс, конечно, замаскирован под мифологические сюжеты, но и так ясно, о чем все это, думает Глин, разглядывая изображение Вакха, глазеющего на аппетитно раскинувшуюся розовощекую нимфу, или белотелой Леды, увлекаемой похотливым лебедем.

– Ого! – восклицает вдруг Майра – Ну и дела.

Он не обращает на нее внимания; теперь он думает о славе, озаряющей все вокруг. Наполеон в огромном, не по росту, плаще взирает с каменистого утеса; гибнет на залитой кровью палубе Нельсон; Цезарь в блестящих доспехах окидывает взглядом тысячи мерцающих копий. Слава никогда особенно не интересовала Глина; куда больше его занимал труд неизвестных простолюдинов; но, блуждая среди картин, он понимает: слава освобождает тех, кому достается, они становятся вне времени и вне контекста – некие полумифические фигуры. Их знает каждый, но знает как образ и символ. Так их воспринимают, так изображают – и так будет всегда.

Майре все это начинает слегка надоедать. Она хочет обедать. И проводит Глина через комнату, через другую, третью. Он необычайно податлив и уступчив – погруженный в собственные мысли, далекие теперь от выставленного напоказ живописного изобилия, он равнодушно проходит мимо гобеленной и оружейной комнат, мозаичных шкатулок и тому подобного, размышляя о своем.

В кафетерии Майра снова берет инициативу в свои руки. Устраивает его за столиком, отправляется за едой и возвращается с целым подносом снеди и двумя бокалами вина. Глин с готовностью достает кошелек.

– Именинное угощение, – великодушно говорит Майра и поднимает бокал: – Поздравляю! – И пристально смотрит на него. – У тебя усталый вид. Ничего не случилось?

Глин весь подбирается. И быстро отвечает: нет, что ты, все в порядке. Сегодня Майра и так многого добилась. Больше он ей не уступит. Откровения исключаются, как, собственно, и всегда. О Кэт он рассказал Майре лишь то, что она умерла. Без сомнения, другие поведали ей гораздо больше.

Он собирается с мыслями. Вспоминает, где они находятся. И в упрощенной форме просвещает Майру об истории взлетов и падений местного дворянства начиная с эпохи раннего Средневековья, та слушает с очевидным интересом, хоть и не задает вопросов. Он планирует немного прояснить ей значение этого места, но, когда добирается до Викторианской эпохи, его пыл значительно утихает. Воспользовавшись паузой, Майра предлагает выпить кофе и отправляется за ним. По возвращении она решительно принимается говорить о своем сыне, который учится на инженера, – ей нужен совет Глина касательно его. Глин всегда опасался, что его запишут в отчимы, и избегал видеться с Майрой, когда юноша приезжал навестить мать. Теперь он обороняется тем, что пытается ускорить кофейную стадию и предлагает пойти посмотреть сад.

Майра отбывает в дамскую комнату. Глин выбирается на широкую террасу с видом на пышную зелень Южной Англии, и тут к нему присоединяется Кэт. Врывается вихрем; она не только в его голове – она повсюду, кажется, некогда он привозил ее в похожее место, тогда, когда он бешеными темпами ухлестывал за ней. Они стояли возле каменного парапета и любовались аллеями парка, и вдруг она положила ладонь ему на руку. «Есть вещи, о которых не говорят, – сказала она, а потом: – Да это я так». Теперь эти слова эхом отдаются у него в голове: есть вещи, о которых не говорят.

Возвращается Майра, и они принимаются бродить по ухоженному саду – мужчина и женщина, среди десятков таких же пар и экскурсантов, приехавших на автобусе. Погода все еще прекрасная, розы стоят в цвету. Майра жутко довольна:

– Как хорошо,что я тебя сюда вытащила.

Но рядом с Глином в этот момент не Майра, а Кэт. Майра что-то говорит, но ее слова не долетают до его ушей, остаются фоном – он снова и снова вспоминает Кэт.

– Ты меня не слушаешь!– говорит Кэт.

Но он слушает – слушает во все уши. Слышит и видит. И среди давно знакомых картин и видений, тех, что так хорошо вписывались в прежнюю картину жизни с Кэт, мелькают иные, точно неведомые до поры до времени звезды, открытие которых периодически будоражит умы астрономов. Но Глин вовсе не взбудоражен – он обеспокоен, взволнован, ему не по себе.

Вот он слышит голос Кэт – она говорит по телефону, – тихий голос, скомканные, прерывистые фразы. Она что, плачет?Он входит в комнату, и она тут же кладет трубку: «Мне пора, Мэри». У нее странное, искаженное лицо. Он спешит – собирается на конференцию в Штаты, а нужная бумага куда-то запропастилась. Так что у него нет времени рассматривать лицо Кэт, искаженное непонятной гримасой, но оно наверняка должно было отпечататься в его памяти, потому что сегодня, здесь и сейчас, он ясно видит его.

Элейн и Полли

Когда-то Элейн подумывала о том, чтобы не рожать Полли. То есть совсем не иметь детей. Сознательный выбор. Ибо видела, насколько дети усложняют жизнь. Присмотревшись к своим сверстникам, она заметила вот что. Среди них были те, кто не покладая рук трудился денно и нощно и не знал покоя ни ночью, ни днем, и те, кто чувствовал себя куда свободнее и отвечал только за себя.

Так что ей оставалось лишь выбрать. Пару лет она время от времени задумывалась над этим вопросом, но ненадолго. И в один прекрасный день обнаружилось, что она забыла принять таблетку. Ничего страшного – она и прежде забывала.

Когда она поняла, что беременна, Ник сказал: «Да ну? Круто!» Она так и не поведала ему своих сомнений касательно материнства. Конечно, ребенок мог появиться только у двоих, но она чувствовала, что с мужем станет обсуждать это в последнюю очередь. Ибо и так знала, на кого ляжет большинство забот.

Ник оказался неплохим отцом. Когда он был дома и ничем особенным не занят, он охотно возился с дочерью. Лет с двух Полли видела в нем симпатичного, но диковатого домашнего питомца, с которым бывает здорово поиграть и порезвиться, но всерьез воспринимать не стоит. Когда она стала старше, это отношение переросло в привязанность и радостное изумление, к которым примешивалось легкое раздражение: «Как это похоже на папочку!» «Доверься папочке!» – казалось, Полли быстро переросла его, превратившись в умелого и ответственного взрослого, тогда как он так и остался вечным подростком.

Теперь Полли стала более осторожной, когда звонила матери. Она оставила уговоры, побежденная вежливым упреком Элейн: «Давай не будем об этом». Вместо этого разговор вращается вокруг да около. Она упоминает о том, сколько проблем появилось, когда Ник сломал ее стиральную машинку и пришлось вызывать мастера. Элейн тут же предлагает заплатить. «Дело не в деньгах, – говорит Полли, – просто зачем мне лишний геморрой?» В красках описывается то, как она таскала Ника по различным агентствам недвижимости: «В субботу утром, когда у меня и без того куча дел… И мы ходили смотреть квартиру – очень хороший вариант, и он сказал: да, подойдет, но стоило нам вернуться ко мне, как тут же пошел на попятную и сказал: нет, не хочу, я еще подожду. И мое субботнее утро коту под хвост». Она мрачно намекает на то, что иногда он целыми днями пьет.

Утверждает, что Ник похудел. Не то чтобы ему не шло, но тем не менее.

Все это не может не подействовать на Элейн. Новости смущают ее. Прежняя решимость стремительно тает. Вместо того чтобы спокойно думать о работе, о каждодневных обязанностях и планах на будущее, она снова и снова вспоминает слова Полли. И представляет, как Ник бесцельно блуждает по Лондону, накачивается пивом, как он похудел и оброс.

Полли приезжает к ней в гости. Как обычно не известив, попросту влетает в дом воскресным утром.

– Папа знает, куда я поехала, – многозначительно говорит она. – Он… он передает большой привет.

Они с Элейн обедают в оранжерее.

– Не могу поверить, что папы тут больше нет, – говорит Полли. – Все жду, что он вот-вот войдет. Хорошо, хорошо, не буду начинать снова. Просто… ну, не верится, и все.

Элейн с ней согласна, но вслух этого не произносит. Полли рассказывает о своем приятеле. Том самом Энди.

– Не то чтобы я влюбилась или что-то в этом роде, – говорит она – Но это… интересно, скажем так. – Она задумчиво смотрит на Элейн: – А как у вас с папой было? Вы – бац! – и влюбились или как?

Элейн растерялась. Она не привыкла говорить на подобные темы, да и Полли обычно не задает таких вопросов. Неужели старые добрые семейные устои и те подорваны?

– О, – говорит она, – это было так давно.

Но Полли и не думает отступать:

– Да ну, мам. Все же помнят, как влюблялись.

Элейн возится с салатом.

– Все с грядки, – объявляет она. – Этот сорт кресс-салата я вырастила в первый раз. Неприхотливый, как сорняк. – Она щедро накладывает зелень в тарелку Полли. – И молодая свекловица. Угощайся.

Полли пристально смотрит на нее:

– Мам, извини, конечно, но мне кажется, тебе будет лучше, если ты станешь откровенней. А то из тебя слова не вытянешь. Я, конечно, понимаю, такой уж у тебя характер, но пользы тебе это не приносит.

Элейн привыкла к тому, что Полли ее критикует. Полли стала критиковать ее лет этак с трех. Обычно она придиралась к тому, как мать питается, одевается, как ведет хозяйство. Теперь, кажется, добралась и до самого важного.

– Кажется, я припоминаю – мы постепенно сблизились друг с другом.

– Сблизились? – взвизгивает Полли. – Сблизились?!Какая чушь, мама!

На самом деле Элейн просто старается говорить правду. Это все, что она помнит. Она пытается припомнить страсть, желание, и ей на ум приходит такая картина: яркий солнечный день, они с Ником гуляют по холмам Суссекса незадолго до свадьбы, и ее переполняет радость, предвкушение… да, любовь.

– Нет, конечно, что-то такое было.

– Еще бы, – отрезает Полли. Она принимается размышлять вслух: – Я хочу сказать, я влюблялась, но, наверное, по-настоящему никогда не любила. Не полноценный обед в шикарном ресторане, так, чтобы из-под ног земля уходила и тому подобное. Пара закусок, не больше. Я все еще жду.

– Ну, время есть, – улыбается Элейн. – Как на работе дела?

Но Полли не хочет говорить о работе:

– А Кэт любила Глина?

С чего это Полли стала так интересоваться любовью? И какая именно любовь ее интересует – та, что была в прошлом, или та, что еще будет? Любовь Элейн – или ее отсутствие? Или потенциальная любовь самой Полли? Как бы то ни было, Элейн этот разговор неприятен.

– Ну, – говорит Элейн, – она казалась очень счастливой.

Кэт снова и снова спускается по ступенькам ЗАГСа, снова и снова улыбается. В объектив фотоаппарата Элейн и самой Элейн, которая стоит на другой стороне дороги. На Кэт перекрутилась юбка.

– А когда Кэт не казалась счастливой? – восклицает Полли.

Элейн хочет прекратить этот разговор, если это можно назвать разговором, но она видит, что Полли понесло. И уже не скажешь, мол, давай не будем об этом, ибо разговор о Нике Полли не начинает.

Зато теперь ее заносит в другую сторону.

– Дело в том, что я не понимаю.Не понимаю, как люди могут быть такими непостижимыми. Не понимаю людей. Ты думаешь, что знаешь их как облупленных, и тут они – бац! – и выкинут что-нибудь такое… Даже в твоей голове, черт возьми! Я не понимаю Кэт. То есть я знала Кэт. Не понимаю папу. Смотрю на него – а сейчас он выглядит таким жалким, мам, видела бы ты: в грязной рубашке, небритый, с отросшими волосами, – смотрю на него и не понимаю, что творится у него в голове. И тебя не понимаю, мам. Совсем.

В окно оранжереи отчаянно бьется, хлопая крылышками, бабочка-ванесса. Снаружи, в саду, сквозь листву диких яблонь сочится солнечный свет, превращая лужайку перед домом в шитое золотом зеленое парчовое покрывало. Пэм катит тележку в дальнем углу тропинки; с тележки что-то свалилось, и она нагибается, чтобы это поднять. Элейн видит знакомые декорации; лишь присутствие дочери нарушает идиллию. Точно Полли не тридцать лет, а восемь, или десять, или двенадцать.

– Я не понимаю, как получилось, что все вдруг слетело с катушек. То есть жизнь ведь должна идти дальше? Ну, в смысле… двигаться вперед. Что бы не случилось… Она… не должна. А вы ее отматываете. Ты и папа. Папа вообще стал как зомби. Абсолютно не в себе. Я уже подумываю о психоаналитиках. Слышала, есть одна женщина…

Элейн мгновенно вздрогнула:

– Нет. Ни в коем случае.

И она свирепо смотрит на Полли, которая, отодвинув от себя тарелку с недоеденным обедом, умудряется принять вид одновременно мученический и протестующий.

Элейн понимает, что чувствует себя виноватой, и уже довольно давно. Виноватой перед Ником. Как такое возможно? Это он должен чувствовать себя виноватым перед ней, но отчего-то они поменялись ролями. И теперь Ник становится жертвой обстоятельств, Нику нужны помощь и поддержка. А она, неумолимая и недобрая, повела себя неразумно.

Она вопрошает:

– Можно подумать, я развела это на пустом месте?

– Ой, мам… конечно, не на пустом. Но посмотри на себя… Честно, мам, выглядишь ты ужасно. Я же вижу – ты на себя не похожа: дергаешься, мешки под глазами.

Неужели так и есть? Элейн стала замечать, что Соня как-то странно на нее поглядывает. Да и Пэм недавно участливо предложила взять на себя еще кое-какую работу. Неужели она и вправду так сдала? Неужели всем это видно?

Воцаряется молчание.

– Ну ладно, – говорит Полли. – Хватит. Умолкаю. – Она тянется за своей тарелкой и снова принимается за еду. – А вкусно. Можно я возьму с собой пучок этого твоего салата – для нас с папой?