Текст книги "Краденая победа"

Автор книги: Павел Буркин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 11 страниц)

противника на равных... Но на стороне предателей сражались воины еще худшие, чем

на стороне раджи. Не приняв боя, мятежник порскнул в какой-то коридор. Грохнул

мушкет, высекая искры, пуля срикошетила о стену, и, судя по вскрику,

достала-таки мятежника. Но не похоже, чтобы рана оказалась серьезной – по

крайней мере, удаляющиеся шаги звучат бодро. Пратап поспешил оставить место боя:

наверняка ведь приведет подмогу...

В следующий раз звуки боя он услышал, когда до кабинета, где подслушал

разговор Бахадура и Фанцетти, осталось совсем чуть-чуть. Звенела сталь клинков,

гремели выстрелы, кто-то кричал команды по-темесски и на джайсалмери. Судя по

звукам, дрался не один десяток человек: по меркам тесных дворцовых коридоров

целое сражение. Наверное, это взвод Кунвара, преданный командиром, угодил-таки в

засаду.

Заменявший дверь балдахин отлетает в сторону. Пратап оказался в довольно

большом зале, украшенном фресками и барельефами. Тут был приемный покой

какого-то чиновника – перевернутый стол, бумаги рассыпаны по кабинету, частью

втоптаны в кровавые лужи. Трупы лежат в тех позах, в которых их застигла смерть.

Осмотревшись, Пратап оценил ситуацию.

Итак, попав в засаду, взвод сразу не досчитался нескольких бойцов. Темесцы

наверняка встретили противника залпом мушкетов, а потом в ход пошли шпаги и

штыки. Сейчас от взвода осталось всего девять человек, но эти девятеро, встав

спина к спине, яростно отбивались, и успели свалить не меньше шести темесцев.

Кунвар стоял чуть в стороне, почти у того же входа, которым пришел Пратап.

Казалось бы, командир взвода отрезан от своих и совершенно беззащитен. Но перед

ним высилась заряженная тридцатиствольная рибодекина – та самая, которая еще

утром охраняла черный ход. Стоит поджечь фитили, заканчивающиеся узелком – и

через несколько секунд все тридцать стволов ахнут сокрушительным залпом.

– Отошли от моих, я сказал! – орет Кунвар. Орет по-темесски. Ветеранов

Раммохана Лала этим не удивишь, но Кунвар-то не воевал ни дня! Значит, все верно

– он тоже в заговоре.

Самое удивительное, темесцы выполнили команду, будто тоже подчинялись Кунвару.

Отшатнулись от уставших, зачастую раненых бойцов взвода. Будто понимая, что

сейчас произойдет, Санджар (голова наскоро перевязана, левая рука висит плетью,

но в правой зажат окровавленный тальвар) командует:

– Вперед!

– Стоять! – плетью хлещет голос Кунвара. – Сейчас я их...

Но стволы рибодекины нацелены не на темесцев. Совсем даже наоборот...

Пратап прыгнул, целя штыком под кадык. Надо же, а он и не замечал, какой он у

Кунвара толстый! Отъелся господин лейтенант, пока другие воевали...

Грохот выстрела рибодекины, пороховой дым ест глаза, сизыми волнами колышется

в замкнутом пространстве. Большая часть маленьких ядер ударили в стену,

вдребезги разнося драгоценную резьбу по камню. Точно туда, где остались бы, не

скомандуй Санджар атаку, все девятеро. Осколок ядра срикошетил, зацепив руку

одного из бойцов, но больше ни одно ядро в сослуживцев не попало.

Кунвар вскинул мушкет, целя в спину Санджара... И упал, из разорванной шеи с

жутким бульканьем потекла кровь. Пратап выдернул штык из тела и бросился на

помощь к товарищам. Но темесцы не приняли боя, видимо, убийство предателя

спутало им все карты. Грамотно оторвавшись от наседающих бойцов Санджара, они

отступили к кабинету, ставшему штабом мятежа.

– Пратап, ты сдурел? Зачем ты лейтенанта зарезал? – выражение лица сержанта

Санджара не предвещало ничего хорошего.

– Во-первых, посмотри, куда выстрелила рибодекина, и что стало бы с вами, если

б ты не скомандовал атаку. Во-вторых, темесцы его послушались, когда он

скомандовал отойти. А в-третьих, прочитай-ка распоряжение адмирала, – из

потайного кармана в Пратаповом камзоле появился свиток, покрытый торопливыми

строками. Внизу стоял отпечаток небольшого перстенька, знакомый всем, кто воевал

в войске адмирала Лала.

– Ага... Что ж, лейтенант Пратап, веди нас к женской половине. Насколько

помню, ходы там широкие, противные, защищать будет нелегко.

Все пошло наперекосяк, а ведь так хорошо начиналось! Верные радже части были

застигнуты врасплох – наверное, даже адмирал не успел прознать о мятеже. Может

быть, и узнал, но предупредить своих уже не успевал. Его бойцы оказались

рассредоточены по постам в разных концах дворца, в крепости, патрулировали город

внизу. А большинство офицеров, оказавшихся во дворце, были лестью, подкупом или

угрозами вовлечены в заговор. Среди них оказались даже многие ветераны войны -

Бахадур не мог и предположить, что их можно использовать, а вот он, Фанцетти -

додумался. По его, магистра, наущению принц Бахадур использовал недовольство...

миром с Темесой. Кое-кто из них решил, что Бахадур лучше, чем Валладжах, сможет

отстаивать интересы Джайсалмера. Наивные! Но эти глупцы – самые опасные, они

вскоре поймут, что к чему. Нужно будет избавиться от них в первую очередь...

С солдатами еще проще. Ветеранов можно обмануть, сказав, что адмирал Лал

поднял мятеж (тем, кто предпочел бы видеть Лала раджой, можно приказать громить

«цепных псов труса-раджи», а предпочитающим Валладжаха – защищать законного

правителя от узурпатора). А не воевавшей молодежи не нужно и того: им, в общем,

плевать, кому служить, они выполнят все, что прикажут офицеры, а прикажут они...

Вот именно. Потому, хотя даже задействованных втемную было не более полутысячи,

а вовлеченных в сам заговор – и вовсе сотня, во дворце они оказались в

большинстве... Да еще сосредоточенные возле покоев Бахадура, почти в самом

центре дворца, а не разбросанные по всему огромному зданию, как вражеские

солдаты. Вдобавок – внезапность, господа, внезапность. Она одна способна

заменить все преимущества.

Вначале все шло, как по маслу. Немногие части, верные радже и оказавшиеся

поблизости от покоев Бахадура, были вырезаны в самом начале. Отряды мятежников

рассыпались по дворцу, атакуя из засады, внезапно нападая на посты, в тесных

коридорах численное превосходство и даже мастерство фехтования значили немного.

Мало что значило и умение попасть в противника с расстояния в триста копий,

отличавшее ветеранов. Потери еще более ухудшили положение войск раджи.

А вот потом что-то изменилось. Верные радже воины на диво быстро поняли, что к

чему. Поскольку численность в тесных коридорах особой роли не играла, во многих

местах им удалось отбиться. Затем началась взаимная охота: побеждал тот, кто

первым обнаружит противника, кто нападет внезапно и вовремя отступит, едва в

дальнем коридоре раздастся звук шагов подкреплений. Тут с ветеранами Раммохана

Лала могли равняться лишь темесцы, а их было всего полсотни. Не все, на кого

положился Бахадур, оказались того достойны. Уж если дезертировал, убив

напарника, поставленный охранять штаб солдат, что говорить о других? Пора

вводить в дело последнюю часть, охраняющую штаб.

Фанцетти мерил шагами комнатку, пытаясь найти выход. Преимущество внезапности

утеряно, если не придумать, чем его заменить, придется плохо. Куда запропастился

этот Двадцать пятый пехотный полк, который Примас Аркотский и военное

командование обещали прислать на помощь заговорщикам?.. Когда все кончится,

подполковнику Меттуро перепадет от «сира магистра» пара теплых слов. Если,

конечно, удастся свести дело хотя бы к ничьей.

– Вы что-то сказали, сир магистр?

Вестовой, Шакри. Из роты капитана Рудраки, вовлеченного в заговор первым.

Именно эта рота была, с точки зрения мятежников, самой надежной, почему ее и

поставили охранять штаб.

– Да. Шакри, передай Рудраки, чтобы поднимал роту. Мы снимаемся.

– А как же наши части? Мы же утратим управление, воины Валладжаха будут

громить нас по частям.

– Они нас итак сомнут, если мы ничего не предпримем, – бросил Фанцетти. – А

что принято делать с мятежниками, всем известно?

– Будь ты проклят! – сплюнул Шакри. – Это ты, фарангская собака, втянул нас во

все это.

«Поосторожнее с язычком, недолго его и лишиться» – подумал Фанцетти, а вслух

ответил:

– Никто тебя не гнал пинками, сам польстился. Ты думаешь, мы покойники? Как бы

не так. Мы победим, Бахадур станет раджой, а ты – лейтенантом, но для этого

выполняй приказы четко. Единый-и-Единственный всемогущ, он помогает борцам за

веру.

– Понял, – Шакри приободрился. Ну, и ладненько, только после победы он,

Фанцетти, все равно с него спросит. Никому не позволено оскорблять магистра

Темесы. И с многих других. Если он хочет сломить сопротивление языческих жрецов,

нужно запугать всех до заикания. – Куда движемся?

– В сторону женской половины. Думаю, Валладжаху будет нелегко наступать, если

в заложниках будет рани.

Шакри передернуло. Он был воином, он не мог представить, что можно воевать с

женщинами и детьми. Но стоило вспомнить виденную как-то казнь даже не изменника,

а простого дезертира, как желание, пока не поздно, сбежать от сумасшедшего

темесца, исчезло.

– Есть выдвигаться к женской половине, – произнес воин, отдал честь и

отправился предупреждать Рудраки.

Пратап сам не заметил, как промелькнули какие-то коридоры, и показалась

знакомая широкая лестница, на которой, когда был свободен от службы, он встречал

жену. По дороге солдаты несколько раз встречались с гвардейцами. Знание пароля

бахадуровцев выручало неизменно: трижды они удачно расправились с небольшими

группами мятежников, еще пару раз встретили бойцов, оставшихся верными радже.

Они выполняли свои задачи, Пратап с ними расстался, хотя так и подмывало забрать

с собой. Для защиты женской половины нужно не меньше взвода, а у него всего

девять человек. Не взвод, скорее отделение. И пуль с порохом маловато – в

аккурат по караульной норме, если мятежники взяли в арсенале полную боевую

норму... Удержать с такими силами подступы к покоям рани будет нелегко, но

повелитель должен бить мятежников, а не бояться за жену и ребенка. Если не дать

мятежникам захватить заложников, их песенка будет спета.

– Стоять тут, – приказал Пратап. – Нет, не на виду. Увидите вооруженных мужчин

– стреляйте. Помощи ждать неоткуда, тут могут быть лишь враги. – Я сейчас!

– Есть, – отозвался Санджар. – Иди, успокой жену.

Увы, приличной двери нет, лишь тяжелое бархатное покрывало, вышитое золотом:

никто и предположить не мог, что на женскую половину дворца будут ломиться

силой. А как бы хорошо – закрыть бронированную дверь и палить через какие-нибудь

амбразуры... Чего нет, того нет. Над покрывалом – колокольчик. Дерни за

веревочку – и рассыплются серебряные брызги негромкого звона. А уж

служанка-привратница позовет, кого нужно, или передаст, что следует.

– Кто?

Голос Амриты. Ей же лежать надо, кто ее тут посадил?

– Я, Пратап.

Покрывало откинуто смуглой, унизанной браслетами рукой. Юная женщина взглянула

на мужа и ойкнула:

– Что происходит?

Пратап оглядел себя и понял: он весь забрызган кровью, рука порезана кинжалом,

в ней едва оттертый от крови тальвар, а на ремне за спиной – мушкет, от которого

еще пахнет пороховой гарью. Штык красный от крови. М-да, в таком виде на женской

половине и правда не стоит появляться.

– Во дворце мятеж. Адмирал назначил меня командиром... остатков взвода,

поручил защищать женскую половину. Пока мы живы, вы все в безопасности. Спроси у

рани, можно ли выбраться куда-нибудь, где легче обороняться, и пусть позаботится

о наследнике.

– Царевич под присмотром кормилицы, на нее можно положиться. Выбираться будем,

когда скажет рани.

– Никто не пытался проникнуть?

– Нет, Пратап, да мы бы и не пустили.

– Интересно, как?

– Ну, о нас же позаботился повелитель, – неуверенно произнесла жена.

Пратап хотел спросить еще что-то, но его отвлек грохот выстрелов.

– Похоже, те, от кого мы вас охраняем, – произнес Пратап. – Отобьем атаку, и я

приду.

Опираясь на руку мужа, Амрита приподнялась с поставленного у входа топчана и

поцеловала Пратапа в щеку, оставив на ней розовый след помады. Ей было страшно,

но она сама была из касты воинов, и умела прятать страх. Мужу сейчас хватает и

своих забот.

– Да поможет тебе победить Великая Лучница, – произнесла Амрита.

– Поможет, – улыбнулся муж. – А потом у нас будет сынишка... и не один, я

меньше, чем тремя, не удовлетворюсь. Так и знай...

А затем развернулся и, на ходу заряжая мушкет, бросился к лестнице. Грохот

выстрелов раздался еще раз, потом его прорезал лязг сталкивающейся стали. У

подножия лестницы его бойцы яростно рубились с атакующими. Пратап разрядил

мушкет в одного из атакующих, и, выставив штык, сломя голову побежал вниз. Вот и

пришел, наверное, главный бой в его жизни – главный, ибо за спиной осталось все,

что ему дорого в этой жизни.

Это уже не походило на правильное сражение, пусть даже с поправкой на

жестокость междоусобицы. Бойня, где в ход шли уже не приклады, штыки и клинки

тальваров, а кинжалы, «тигриные лапы», кулаки и даже ногти и зубы. Поначалу еще

получалось отстреливаться, человек десять они свалили на входе. Потом кончились

патроны, их прижал к окровавленным ступеням и каменным балюстрадам бесконечный

свинцовый ливень, и все, кто не хотели умирать загнанными крысами, кинулись

навстречу мушкетерам. Опрокинулся, получив крупную пулю в живот, Санджар,

остальные со штыками наперевес успели проскочить сквозь свинцовую бурю и вонзить

жаждущее крови железо в податливые тела изменников. Рядом грохочет пистоль,

Пратап машинально пригибается, потом с разворота опускает тальвар на плечо

стрелка. Ужас и осознание смерти мелькают в серых глазах северянина, кровавая

черта пролегает вдоль портупеи, пистоль из немеющей руки вываливается на

погибшего чуть раньше. Сколько же их тут...

Что-то рвануло плечо. Сперва Пратап не почувствовал боли, потом ощутил, как

намокает от крови левый рукав, потом в плечо будто вонзилось докрасна

раскаленное железо. Он еще успел ударить тальваром в чей-то оскал, на

разодранный халат брызнула новая кровь, на место валящегося вояки-изменника

(теперь он, наконец, узнал нашивки роты Рудраки – тоже перебежал, сволочь) из

галереи высунулся новый. У него в руках был мушкет с примкнутым штыком – Пратап

ловко отвел лезвие в сторону и ударил кинжалом. Когда противник осел, добавил

для верности сапогом в лицо. Отшатнувшись назад, он огляделся.

Как ни странно, первую атаку они отбили. Правда, трое бойцов бесследно

исчезли, еще трое едва держались на ногах, но он сам и последние двое почти не

пострадали. Пожалуй, лучше отойти повыше, к двери. Там удобнее обороняться.

Мятежникам атака обошлась куда дороже: человек пятнадцать из роты Рудраки нашли

смерть на ступенях окровавленной лестницы.

– Наверх, – скомандовал Пратап. Из груди вырвалось хриплое карканье, в котором

он едва узнал собственный голос.

Пятеро уцелевших повиновались молча. Раненым помогали подниматься остальные.

Мятежники и темесцы (что-то, кстати, их не видно – всех, что ли, положили в

гостиной, или рисковать своими резидент не хочет?) втянулись обратно в коридор.

Пытаясь отдышаться после бешеной схватки, перевязать плечо лоскутком чьего-то

халата и отпить воды из фляги, Пратап прикидывал, что теперь сделают мятежники.

Если они бросили против девятерых защитников женской половины целую роту, дела у

Валладжаха плохи. А может, наоборот, это последняя попытка мятежников, хотя бы

прикрываясь заложниками, выторговать себе жизнь.

Но если верно последнее, сюда уже должна бы прийти помощь, раджа не мог

оставить без внимания женскую половину. Пратап дорого бы дал, чтобы узнать, что

происходит там, в коридоре, и всю ли роту Рудраки привели Бахадур и Фанцетти.

Почему-то в том, что атакой руководят главные мятежники, он не сомневался. Что

они медлят? Готовят рибодекину или обычный полевой фальконет, но заряженный

мешочком с картечью? Подтягивают подкрепления? Или отбиваются от прорывающихся

на помощь бойцов раджи? Едва ли последнее, он бы услышал грохот выстрелов и лязг

оружия. Значит, скорее всего, помощь придет не скоро. Плохо: бойцы едва держатся

на ногах, еще одного штурма не выдержат.

Нужно уходить. Не может быть, чтобы из женской половины не было тайного выхода

на случай штурма. И не может быть, чтобы рани о нем не знала.

– Амрита, – произнес Пратап.

– Да? – донеслось из-за полога.

– Позови рани. Пусть выводит служанок и всех, кто там у вас. Пора.

– А вы?

– Мы задержим врага, – бодро соврал муж. – Скоро придет помощь. Попроси, чтобы

тебе помогли добраться до дому, там встретимся. Не бойся ничего, все будет в

порядке.

– Я останусь с тобой!

– Не дури! – загнанным зверем рыкнул он. Атака могла начаться в любой момент,

а она тут препирается... – Живо делай, что я сказал.

– Они... они здесь!!!

Отчаянный крик еще звенел в воздухе, когда Пратап рывком отшвырнул полог.

Сейчас он не помнил, что вход на женскую половину дворца под страхом смерти

запрещен любому мужчине, кроме раджи. Имела значение лишь судьба жены... и

чье-то гнусное предательство, позволившее врагу выйти в тыл. Наверняка о тайном

ходе знал кто-то, кроме рани.

Амрита сидела в кресле и уже не кричала, а тихо плакала, указывая куда-то в

темную глубину узкого коридора. Заломив руку рани (ее Пратап узнал по богатому

наряду), он из пистоля целился в грудь Пратапу. А за его спиной толпились

сотоварищи – почти сплошь северяне: как бы не застила гвардейцам глаза жадность,

поднять руку на рани они бы не осмелились. В комнатке за углом раздался крик:

еще одна служанка попала в лапы ублюдкам...

...Когда грянул выстрел и слившийся с ним дикий крик Амриты, рука еще

продолжала бессмысленное движение. Теперь он не успевал ничего: даже избавить

жену от позора, как хотел ночью в переулке. Обрушилась чудовищная боль,

новоиспеченный лейтенант рухнул на окровавленный пол. Но даже смерть не

смилостивилась над ним: Пратап еще увидел, как стащили на пол жену, несколько

раз ударив по ребрам, заломили за спину и скрутили грубой веревкой руки двое

солдат. Амрита еще ухитрилась извернуться и вцепиться зубами в окровавленную

руку северянина, но ее несколько раз наотмашь ударили по лицу, из разбитой губы

по подбородку потянулась кровавая ниточка, голова юной женщины бессильно

свесилась и никак не отреагировала на упершийся в нее горячий ствол мушкета.

Видя позор жены, Пратап не мог даже застонать. Случилось худшее, что только

могло случиться.

Полог откинут по-хозяйски уверенным движением, внутрь вошел еще один темесец.

Камзол на нем совсем чист, будто и не шла во дворце резня. Миг спустя Пратап

понял: это тот самый фаранг, которого они с женой видели у храма Ритхи, а потом

он слышал в покоях Бахадура.

– Отставить, Арлет, – скомандовал Фанцетти мушкетеру, целящемуся в голову

Амриты. – Она мне еще пригодится.

– Да зачем она вам? – удивился солдат. – Муженек-то ее... того, заложница из

нее никакая.

– А она мне не как заложница нужна. Я помню ее – она и ее муженек вчера

осмелились спорить со мной у храма, а потом убивали моих людей. Будет вдвойне

справедливо, если я обращу ее в истинную веру... не так ли, рани Кайкея? -

глумливо усмехнулся он, заметив пленницу познатнее.

Кайкея не удостоила чужеземного священника ответом – только неожиданно метким

плевком в лицо.

– Зря ты это сделала, мерзкая язычница, – невозмутимо ответил Фанцетти. – Ты

умрешь очень нехорошо. Но не сейчас. Из тебя получится неплохая наживка для

Валладжаха... О, да этот парень на полу еще жив!

Фанцетти склонился над упавшим Пратапом. Неторопливо перезарядил пистоль,

нацелил его Пратапу в лоб и спустил курок. Грохот выстрела муж Амриты увидеть

уже не успел. Тем более – вопль Амриты.

– Сторожите рани получше, она – наша жизнь, – распорядился магистр. Соизволил

взглянуть на Амриту, неспособную даже встать – простреленная нога болела

невыносимо, вдобавок, сбилась на щиколотку повязка и вновь обильно пошла кровь.

– А с этой девкой что хотите, то и делайте. Но только когда все кончится. Пока

свяжите и куда-нибудь оттащите.

– Что делать дальше? – спросил Арлет.

– Известим Бахадура, лейтенант, и пошлем гонца к Валладжаху. Должен же он

узнать, что жена у нас в плену.

Глава 6.

Под сапогами, копытами и колесами стелилась древняя, как сама эта страна, и

столь же неопрятная дорога. Собственно, и не дорога это по меркам цивилизованной

Конфедерации, и даже покрытого лесами Ствангара. Так, широченная тропа, избитая

в мельчайшую пыль. Как способны терпеть эту едкую пыль местные, остается

загадкой, но пылит колонна неимоверно. Особенно весело замыкающим – эти вообще,

наверное, не видят небесной синевы. Передовым вроде бы попроще, но если кто

решит напасть – хотя бы одиночка-смертник, жаждущий привалить хоть одного

темесца – первая пуля достанется авангарду. Потому лучше всего посередине -

именно там едут повозки полевого лазарета, пушки, обоз, без которого в чужой

стране полк долго не проживет. Здесь гарцует на дорогущем коне из Закатных

степей командование – подполковник Леонардо Меттуро и начальник штаба Энрике

Больяри. Хотя жара и не располагает – на голове у командира полка массивная

каска, а на груди литая кираса – из тех, что удержат даже пулю, если не в упор и

не под прямым углом. И мощное кремневое ружье на плече не для красоты.

Подполковник впервые в жизни получил под командование полк, да не просто полк, а

отборный Двадцать пятый Темесский пехотный, да еще усиленный осадной артиллерией

и двумя эскадронами конницы для предотвращения внезапных нападений. Сейчас

эскадроны патрулировали окрестности в боевом охранении, они наверняка не

задыхаются от пыли. Зато, если что, первым пустят кровь им. А пушки едут не

просто посередке, а так, чтобы их дальнобойности хватило с места прикрыть всю

колонну, поддержав любую часть войск. Подполковник очень хотел не ударить в

грязь лицом, а что может быть обиднее, чем выбыть из боя по ранению и уступить

славу победы другим? Вот и приходиться париться в каске и кирасе, хотя за все

время пути от Маюрама их ни разу даже не обстреляли...

– Позовите местного! – распорядился подполковник. Хотя полком он командовал

всего неделю, но до того над головой Меттуро не раз свистели пули. Чего стоит

одна бойня под Мератхом и вторая, победоносная осада того же порта... – Пора бы

появиться этой чертовой Кангре!

Кангра – крошечная, мало кому известная крепостца на скале – с недавних пор

стала известна всему Аркоту и даже за океаном. Именно она, еще недавно

находившаяся в глубине Джайсалмерского государства, после мирного договора стала

пограничным форпостом последнего независимого царства в Аркоте. Царства...

Помимо воли под жесткой щеткой черных с проседью усов блеснула такая же жесткая

усмешка. Побежденному радже Валладжаху оставили лишь сам Джайсалмер и небольшой

кусок территории вокруг столицы. Граница нигде не проходит дальше, чем в

тридцати пяти милях от стен города. Но здесь, в Кангре, переданная Темесе

территория ближе всего подходит к Джайсалмеру. Восемнадцать миль по широкому

тракту – и перед глазами встанут стены столицы. Часов семь-восемь пути – и полк

войдет в город: когда во дворце такие события, войскам не до охраны внешних

стен.

Приказ командования прост и ясен: войти в город и потребовать от Валладжаха

отречься от престола в пользу дяди Бахадура, сторонника темесцев и верного сына

Церкви Единого-и-Единственного. Тогда магистр Фанцетти станет духовным владыкой

Джайсалмера. Ну, а подполковник (тогда, впрочем, уже наверняка полковник, а то и

бригадный генерал) Меттуро станет военным министром и заодно командующим

оккупационными войсками. "Клянусь святым Сиагрием и святым Валиандом, славные

будут перестановочки в их правительстве!" – подумал он.

Тем временем, под конвоем двух рослых пикинеров, привели «местного». Тощий – и

в чем душа держится? – черный от грязи и загара, один из заполонивших дороги

«святых нищих». На лбу – выведенный сандаловой пастой странный знак (местные

считают его трезубцем одного из своих богов, но больше он напоминает свечной

канделябр в покоях дивизионного генерала, тавалленца Бэйнса), а всю одежду

составляет черная от грязи набедренная повязка да деревянные четки на шее.

«Могли бы найти кого почище!» – морщится подполковник, но кому, как не бродячему

аскету, знать все дороги?

– Ты! – обратился к нищему командир полка. – Далеко Кангра?

Немолодой сержант-переводчик повторил слова подполковника на джайсалмери.

Проводник испуганно вздрогнул. "Боишься – и правильно, – отметил подполковник. -

С нами шутки плохи. Только попробуй обмануть, сволочь вшивая, только попробуй!"

– За перевалом, саиб, за перевалом, – прошамкал старик. – Но перевал вам еще

надо пройти.

– Что значит – пройти?

– Дальше земля Джайсалмера.

– Его стерегут?

– Все может быть, сардар...

– Дело говори! Что тебе известно?

Подполковник порылся в кармане и извлек пухлый кошель. Его приготовили

специально на такой случай. Кому-то серьезному и подношения нужны серьезные, а

чтобы подогреть трудолюбие простолюдинов, хватит и кошелька с серебром.

– Деньги мне ни к чему, – покрутил головой бродяга. – И не знаю я ничего

такого, что было бы интересно воинам – ни сколько в Кангре народу, ни сколько

пушек. Но я видел, как в город въезжал полковник и рават Салумбара Удай.

– Это правда?

Загорелое лицо подполковника скривилось в странной гримасе. Подчиненные не

удержались, изумленно воззрились на командира, но лицо Меттуро вновь стало

каменной маской.

«Так он выжил! А я-то надеялся...» Единственный сын равата, то есть герцога,

Салумбара был в отряде раджи Аштритхи, когда изменники закрыли ворота Мератха.

Когда все было кончено, головы всех оставшихся с раджой воинов насадили на пики

и в таком виде показали осажденным. А сам рават был в отряде адмирала Лала,

прорвавшемся из окружения.

С тех пор рават Салумбарский прослыл одним из самых безжалостных

джайсалмерских командиров. Он никогда не брал в плен темесцев, а сам раз за

разом уходил, казалось бы, от верной смерти, и хотя лично водил свой полк в

атаку, его ни разу даже не задели пули. Свои считали равата заговоренным, чужие

– колдуном-чернокнижником. Когда Бахадур станет раджой, надо будет потребовать

выдать проклятого равата Темесе. Как военного преступника...

Конечно, Фанцетти и ему подобные творили вещи куда худшие, но... Победителей

не судят, не так ли? В конце концов, это делалось во имя приобщения дикарей к

истинной вере и цивилизации.

– Ты уверен, что командует именно салумбарец?

– А что ему еще там делать?

Тоже верно, для инспекции хватило бы какого-нибудь капитана, самое большее

майора. Но полковник с большим боевым опытом, буквально накануне отправленный в

Кангру, может означать, что Валладжах обо всем догадался – тогда предстоит не

марш-бросок с небольшой стрельбой под конец, а настоящая война, для которой

недостаточно не то что полка – полновесной дивизии. Но даже если рават Удай

оказался там случайно, без боя перевал он не сдаст. Стало быть, чтобы выполнить

приказ, надо прорваться с ходу.

– Где этот перевал? – спросил Меттуро.

– Идемте, я покажу.

Подполковник тронул поводья. В сопровождении переводчика, проводника и его

конвоиров Меттуро поскакал в голову колонны. По дороге пылили пехотинцы -

мушкетеры, пикинеры, гренадеры, саперы, громыхала на камнях полевая кухня,

скрипели, подминая избитый в мельчайшую пыль песок, колеса пушечных лафетов. Вот

артиллерию господин дивизионный генерал мог бы дать и посолиднее. Ну что это

такое – парочка полукулеврин, две картауны и двенадцать фальконетов? Хоть бы

три-четыре осадные мортиры дали... Если у тех, кто стоит в Кангре, имеется хотя

бы парочка кулеврин, толковые артиллеристы и решительный командир (а Салумбара в

нерешительности не обвинишь), они устроят полку кровавую баню.

Передовые конники уже почти добрались до подошвы скальной гряды. Дальше

начиналась джайсалмерская территория, на нее без специального приказа они

вступать не решились.

– Ну, и где город?

– Вот горы, – охотно показал отшельник. – Вот дорога, вон перевал. А во-он за

той скалой, отсюда ее не видно, – Кангра.

– Помолчи, – бросил Меттуро, рассматривая подступы к перевалу. Увиденное не

обнадеживало.

Скальная гряда недаром называлась горами. Не очень-то высокие, не сравнить с

теми, что отделяют Северный Аркот от Южного – но крутые и, что самое обидное,

весь западный склон гол, как голова дивизионного генерала. Ближе к вершине

попадаются валуны – посади за них мушкетеров, и без серьезной артиллерии их

будет не сковырнуть. А в четверти мили от перевала пролег глубокий овраг, по дну

которого когда-то неслась горная река. Там тракт обрывается, и снова начинается

за пропастью. Обе половинки тракта соединяет неширокий подвесной мост.

Неизвестно, выдержит ли он пушки, повозки, коней, но главное не это: на перевале

тракт сторожат несколько приземистых, кажущихся продолжением скал, старых башен.

Если в них засели хотя бы пяток мушкетеров, пока башни держатся, по мосту будет

не пройти.

А если удастся под огнем перебежать мост, взять башни, все перебравшиеся

окажутся под огнем с окрестных скал: наметанный глаз подполковника заметил по

крайней мере пять самой природой созданных позиций для пушек. Из крепости,

возможно, обороняющихся поддержат настенные орудия, из-за валунов откроют огонь

мушкетеры, и в довесок атакует конница – наверное, вон из-за того холма. Если

Салумбар догадался пристрелять пушки по тракту, а он точно догадался...

Конечно, неприступных крепостей не бывает, если подтянуть еще бригаду, союзные

войска, подвезти осадную артиллерию, взять крепость в кольцо, отрезав от

возможных подкреплений, осажденные долго не продержатся. Но это не один день,

даже не одна неделя. За это время Валладжах сто раз успеет расправиться с

заговорщиками, в том числе и с самонадеянным магистром Фанцетти. И потом,

начинать осаду по всем правилам – это война. И хотя, вне сомнения, Темеса эту

войну выиграет (уж слишком неравны силы), но его, без года неделю командира

полка, по головке не погладят. Поставят обратно на батальон, как не

справившегося, а то и просто отзовут в Темесу. А там... Там может быть все,

вплоть до трибунала.

Подполковник осознал: все решается здесь и сейчас. Если он не сможет с ходу

овладеть крепостью и за ночь дойти до Джайсалмера, на карьере будет поставлен

жирный крест.

Он рассматривал неприступную позицию, надеясь отыскать выход. Может, они

все-таки прозевали появление полка, и если успеть захватить мост, можно будет...

– Сир подполковник, в соответствии с приказом к джайсалмерской границе

Семнадцатый отдельный эскадрон вышел! – по-уставному отрапортовал моложавый

офицер с кавалерийской пикой. Его конь, великолепный по меркам Аркота скакун,

чуть поднял морду и коротко заржал: в этой выжженной солнцем долине не водилось

ничего съедобного. «Капитан Эйнфельд, кешерец» – вспомнил Меттуро. – Границу