Текст книги "Краденая победа"

Автор книги: Павел Буркин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 11 страниц)

браслет выделялся, как уже ограненный изумруд среди гор пустой породы. А ведь не

металл составлял его основную ценность. По краям браслета вились надписи на

незнакомом Лачи языке, наверное, древнеаркотском. Обрамленное надписями

пространство украшено затейливым узором, в который вписаны какие-то картинки – с

одной стороны танцующая Эшмини, с другой – летящая на своем драконе Ритхи,

натянувшая огромный лук и стреляющая полыхающей стрелой. Между рисунками браслет

инкрустирован бриллиантами. Такого Лачи никогда не видела. Страшно и

представить, сколько стоит такое сокровище.

– Повелительница, но он же стоит целое состояние...

– Об этом даже не задумывайся. Больше придется отдавать темесцам, лучше, если

он достанется хорошему человеку. И если у тебя случится беда, ты всегда найдешь

здесь помощь. Только покажи этот браслет – и все поймут, что у тебя ко мне дело.

Надеюсь, ты рада?

– Какая радость, повелительница, видеть на улицах города чужеземцев,

оскверняющих храмы и стреляющими в мирных людей?

– Мне еще не донесли о ночном происшествии. Расскажи, как было дело?

– Что рассказывать? – пожала плечами Лачи. – Темесцы пытались сорвать ночную

службу в храме, говорили, что нет богов, кроме их Единого. Тьфу, и имени-то

нормального у него нет... Пратап и его жена, ваша служанка, поспорили с их

жрецом, кажется, даже посрамили его. Темесский жрец приказал стрелять, Пратап

стрелял в ответ, потом спасался от них – но благодаря ему и Амрите храм не

осквернили, все побежали за ними двоими.

– Как вы с ними встретились?

– Так я тоже пришла на службу, госпожа. А как увидела, что темесская сволочь

стрельбу устроила, думаю: "Благое дело – выдернуть из-под пуль тех, кто не

струсил, когда хулили Богов! Может, в будущей жизни у меня будет муж, дети, свой

дом, а не куча похотливых клиентов". Стала за ними следить. Дрался он знатно,

темесцу одному башку из мушкета снес, еще одного из пистоля пристрелил и мечом

зарубил. Но их загнали в тупик и расстреляли бы, не покажи я лаз в сад ра... в

ваш сад, в общем.

– Мой сад? – неподдельно удивилась рани. Но что-то вовремя вспомнила. – А, ну

да, на Горчичной улице, я считаюсь владелицей, но ни разу там не была.

– Там мы перевязали Амрите ногу, и отправились к вам.

– Ты поступила правильно, Лачи, – в голосе рани звучит уважение. – Прошу тебя,

если впредь заметишь в городе что-нибудь подозрительное, сообщай мне... или

напрямую, или через Пратапа и Амриту.

– Для вас все, что угодно, – произнесла Лачи и еле-еле подавила усмешку:

сколько раз доводилось говорить это клиентам, и если б только говорить...

– Не беспокойтесь, – не по возрасту мудро улыбнулась под покрывалом рани. – Я

не прошу клеветать на других. Но если вы рисковали жизнью ради моих слуг, то уж

я могу вам верить.

– Повелительница, я пойду? – спросила Лачи.

– Да, конечно. Сама из дворца выйдешь?

– Конечно, – самоуверенно произнесла Лачи. – Я и в городе никогда не терялась,

а уж тут-то... Не беспокойтесь, госпожа, и еще раз благодарю за подарок.

– Верю тебе, – усмехнулась Кайкея. – До встречи. А ты, Амрита, побудь здесь.

Тебе не стоит много ходить, пусть мой лекарь тебя осмотрит.

– Но...

Амриту покоробило, что госпожа так доверяет полузнакомой девчонке-куртизанке,

не знающей, как звали отца. Какой касты она и какой – рани?! Но спорить с рани

Кайкеей – себе дороже. Тем более, в мудрости повелительницы жена Пратапа не раз

убеждалась. Женщина вздохнула и устроилась в плетеном кресле в ожидании лекаря.

Рани оказалась права хотя бы в том, что боль в простреленной ноге поутихла.

...Лачи шла по лабиринту из роскошно обставленных комнат и коридоров. Ее

сердце пело, пользуясь тем, что в коридорах никого не видно, она насвистывала

мотив одной из песен. "Вчера любимый оставил на моих губах соль любви. Уже

взошла луна, и я не могу больше ждать, хочу, чтобы он снова дал мне отведать

соль любви...". Интересно, что сказала бы благонравная рани, да даже верная жена

Амрита, если бы услышала эту песню? И увидела ее, танцующую перед пьяными

мужчинами в коротеньком чоли и с распущенными волосами, чтобы чуть позже

развлечь их иным способом?

Шагая, как ей казалось, к выходу в хозяйственный дворик, Лачи рассматривает

помещения, благо, посмотреть есть, на что. Где нет искусной резьбы по камню,

стены украшают фрески. Большая часть картин изображает или деяния богов и их

победы над демонами, или подвиги прежних раджей. Лачи не смогла бы сравниться

ученостью с мудрецами-риши, но Падмалати полагала, что ее девушки должны

услаждать не только тела клиентов, но и их разум. Что интересного может быть в

девушке, с которой не о чем перемолвиться? Этого добра полно в любой захолустной

деревушке, и за сущие гроши. А если такой вот "бриллиант в короне госпожи

Падмалати" способен наизусть продекламировать целые главы классических поэм,

виртуозно танцевать и петь, неплохо знает историю Джайсалмера, и уж точно

обучена грамоте – ради этого стоит переплатить, на этом и держится слава

заведения. Ну и, конечно, на страстности, безотказности и неутомимости

«бриллиантов», как же без этого? Теперь она с удивлением разглядывала то, о чем

некогда читала.

Вот один из первых правителей города, полулегендарный Аргхардар. Он с семьей в

храме, возносит молитву Аргиштхи-Создателю, покровителю мудрецов и судей. А вот

прекрасная Падмини, жена раджи Сомешвары: когда муж не вернулся из боя, она

взошла на его погребальный костер и стала духом-покровителем царского рода. Вот

рани Каушалия, освободительница Джайсалмера от власти аркотских императоров.

Когда ее муж, в те времена падишахский наместник, умер, у нее остался лишь

маленький сын Нараян. Падишах решил, что пришла пора вместо потомственных

наместников, наследников прежних правителей, поставить назначенного в столице

чиновника. Каушалия обратилась к офицерам мужа, те ее поддержали. Она насмерть

сражалась с лучшими полководцами падишаха, разгромила их армии, сама была

ранена, но права сына на престол отстояла, и пока наследник был юн, правила от

его имени. Знать бы ей еще, как он ее отблагодарит...

Фрески во всех подробностях рассказывают о лучших представителях рода, но не

молчат и о худшем. Тот же Нараян, запятнавший свое имя позором, правдиво

изображен на нескольких из них, как напоминание будущим правителям. Именно он

«прославился» тем, что по наущению темесского миссионера, младшего магистра

Сегарелли, поднес матери отравленную чашу, а потом попытался ввести в

Джайсалмере веру в Единого-и-Единственного, предав проклятию веру предков.

Кончилось тем, что Нараяна низложил собственный сын, будущий великий Ритхешвар,

только, в отличие от отца, не убил, а заточил в тюрьму, где тот прожил еще

одиннадцать лет, и даже написал книгу. Темесцы, конечно, кричат о пытках,

которым подверг отца сын-мятежник, но на самом деле единственной пыткой было

отстранение от власти и разрыв с Темесой.

Могла ли Темеса простить свержение верного вассала? Конечно, нет. Тридцать три

года назад, отстаивая независимость государства, Ритхешвар начал первую

Темесскую войну. Выиграл ее, потом начал Вторую. Этим войнам было посвящено

больше всего фресок. Вот первая битва при Мератхе, решившая исход Первой войны:

союзники Темесы бегут, темесская бригада отбивается в окружении. Ее истребили

почти поголовно...

И уже Вторая война: сражение на море и на суше при Маюраме, где Ритхешвар

одержал величайшую в истории Джайсалмера победу, но заплатил за нее жизнью. Вот

войска Аштритхи у фортов Майлапура – тогда Темеса вполне могла потерять

последний опорный пункт в Аркоте, а Аштритхи стать правителем всего материка. С

неудачи под Майлапуром начался долгий путь к разгрому. А вот осада все того же

Мератха, когда темесцы штурмовали город с суши и с моря, но взять так и не

смогли. Это удалось лишь благодаря измене коменданта города, генерала Ритхасти.

Когда Аштритхи с отборными бойцами попытался прорваться, Ритхасти велел закрыть

перед отступающими ворота. Раджа и его гвардия погибли в бою, и буквально на

следующий день город с большей частью войск и всем флотом Джайсалмера сдались,

навсегда лишив страну выхода к морю. Только последний уцелевший сторонник

погибшего правителя, адмирал Раммохан Лал, с горсткой сторонников по морю

вырвался из кольца и вернулся в столицу, чтобы помочь сыну Аштритхи, нынешнему

радже Валладжаху, противостоять Темесе. И вот – последние бои, когда неистовый

адмирал семь лет спорил с судьбой, оттягивая неизбежное. Увы, чуда не случилось

– несколько полков, оставшихся у Джайсалмера после сдачи Мератха, не смогли

справиться с сотней тысяч вражеских солдат. А вот – горькая, обидная, но снова

правдивая фреска: заключение мира. Наверняка ее только-только написали...

– Проклятье, где этот выход? – Лачи закусила губку. Снаружи дворец не казался

таким уж большим, а они с Амритой дошли до покоев рани куда быстрее, чем идет

сейчас она. – Неужели меня решил погубить дворец, когда его госпожа наградила?

Дворец ответил, как и должен был ответить: молчанием. Так же трепетали

отблески факелов на изукрашенных стенах, так же колыхал подол юбки невесть

откуда взявшийся ветерок. И ни одного человека. Не у кого даже спросить, как

идти, огромное здание будто вымерло. Или...

Затаилось перед бурей?

За поворотом раздается детский плач... и раздраженное женское ворчание:

– Не ори, глупый. Тебе теперь молоко без надобности. Все равно никто к тебе не

придет. А жизнь – она ведь одно сплошное страдание, как жрецы твердят. Ты же не

расстроишься, если я тебя избавлю от страданий, так?

Ноги Лачи словно приросли к полу. Девушка замерла... А потом изо всех сил

понеслась на голос. Она не взялась бы сказать, откуда такое предчувствие, но ей

казалось, что неведомому ребенку грозит беда, и если он пострадает, случится

нечто страшное. Такое, по сравнению с чем даже пальба перед храмом, даже труп

темесца со снесенной пулей головой – мелочи.

Женщина, склонившаяся над колыбелькой, не торопилась. Ей сказали, что в момент

преступления никого поблизости не будет, пообещали более чем прилично оплатить

«дело», а в случае неповиновения отдать дворцовым палачам или продать в

заведение Падмалати. Она как раз успела достать красный шелковый шнур и надеть

его на шею кричащему младенцу.

Ни слова не говоря, Лачи подкрадывалась со спины. С теми, кто способен убить

грудного младенца, говорить бессмысленно. Таких, полагала Лачи, можно лишь

убивать. Было бы еще, чем. О, хвала тебе, великая Амриттха! Ваза! Впрочем,

сейчас об убийстве она не думала: успеть бы помешать преступлению...

Ковер мягко принимал босые ступни Лачи, не выдавая ее ни звуком. Она

прокралась в комнатку, подхватила увесистую майлапурскую вазу – и, задержав

дыхание и стараясь не кряхтеть от натуги, подкралась сзади. Еще бы чуть-чуть, и

она опоздала – но в момент, когда женщина уже затягивала петлю красного шнура

вокруг шеи младенца, Лачи с размаху обрушила вазу ей на голову.

– Увы, наследники раджей так часто кончают, – произнесла женщина. – Не ты

пер...

Звон разлетающегося горного хрусталя, тупой стук падающего на ковер тела,

кровь на волосах – убита? Нет, жива – крепкие у сволочей головы... Но полчасика

полежит, это точно.

Лачи склонилась над люлькой. Жив... Но если права несостоявшаяся убийца, в

люльке под роскошно вышитым одеяльцем лежит наследник престола Нарасимха, о

рождении которого девять месяцев назад, еще до заключения мира, объявили по

всему городу. В честь рождения наследника палили пушки, а на площадях всех

бесплатно угощали сладостями, невзирая на военное время. Выходит, только что она

спасла сына раджи – и, значит, будущего раджу Джайсалмера, защитника государства

и веры. Сама того не ведая, она сторицей расплатилась с рани за браслет. Да что

там браслет! Если повелители узнают, что она для них сделала, ее озолотят, во

дворец возьмут – и можно будет навсегда распроститься с заведением Падмалати и

пьяными, грубыми, похотливыми мужиками. Еще минуту назад она о таком боялась

даже мечтать...

Вторая мысль была подобна ведру ледяной воды, вылитому на голову, и заставила

проступить холодный пот. Во рту мгновенно пересохло. Если какая-то, не слишком

богатая девица решилась на такое – значит, не опасается чудовищной казни,

которая неминуемо ее ожидает, если о преступлении станет известно, и если

останутся живы родители мальчика. А значит... Ох, не зря ходили на ночную

молитву молодожены, и не зря так озабоченно звучал голос рани. Наследника имеет

смысл убивать только в одном случае: если с нынешними правителями покончено...

Или вот-вот будет покончено.

Лачи судорожно сглотнула. Она явственно представила себе, как ее хватают

палачи неизвестного узурпатора (хотя почему неизвестного – кроме Бахадура, дяди

нынешнего раджи, захватывать престол некому), тащат в застенок и там подвергают

пыткам, заставляя удовлетворять все свои прихоти. Несмотря на юность, Лачи

довелось пережить немало, воображение нарисовало вовсе уж невеселые картины.

Оставаться во дворце – безумие... Но бросать только что спасенного – уже

преступление. Девушка перекинула косу за спину, сплюнула от злости, нечаянно

попав на тело несостоявшейся убийцы... и решительно взяла наследника престола из

колыбели.

– Мы уйдем отсюда, царевич Нарасимха, – шептала она, поднеся губы к самому

лицу ребенка и краем покрывала вытирая заплаканное лицо. – Ты будешь мне сыном -

плевать, что ты сын рани. Мой-то мог бы родиться месяц назад, да не получилось у

него, мертвым родился, и я чуть за ним не отправилась. Но ты послан мне великой

Амриттхой вместо него, это точно. И я выращу тебя, пусть не царевичем, а только

сыном шлюхи – зато я дам тебе любовь. И представь себе – я буду знать, как зовут

твоего отца! Кто мой отец, моя мать не знала, а ее мать не знала, кто породил

ее. Так что ты будешь особенным сыном, дорогой. А чей ты наследник, я никому не

расскажу. И тебе тоже, уж прости меня. Потому что раджей убивают, а я не хочу,

чтобы погиб мой сын... Ты согласен? Ну так пошли, Лачи тебя спасет. Только будь

любезен, повелитель, пока мы не выбрались в город – помолчи. Ты же сын воина,

внук и правнук воинов. И зовут тебя не как-нибудь, а Нарасимха. На-ра-сим-ха.

«Сын льва», не кто-нибудь. Потерпи...

Роскошного одеяла как раз хватило, чтобы завернуть Нарасимху целиком. Теперь,

если накрыть покрывалом, никто и не заподозрит подвох. Если, конечно, наследник

престола не начнет хныкать, когда рядом будут люди. Отлично. Теперь, милостивая

Амриттха, только бы найти выход на улицу. Если настоящие родители выживут,

никогда не поздно будет его вернуть.

Но сейчас об этом Лачи думать не хотелось. Она шла, все так же неслышно ступая

босыми ногами по дорогим коврам, и царевич Нарасимха, будто понимая важность

момента, молчал – даже когда пришлось шарахнуться от пробегающих стражников с

окровавленными тальварами и дымящимися пистолями, схоронившись в ответвлении

коридора. Немного придя в себя от страха, что ее обнаружат, Лачи углубилась в

открывшийся коридор. Даже когда где-то за стеной раздался грохот мушкетных

выстрелов и жуткий хрип умирающего. Даже когда в ноздри обоим шибануло пороховой

гарью и железистым запахом крови – в одной из комнат только что затих бой. Лачи

поняла: сегодня она не ошиблась.

Она и сама не помнила, как выбралась. Просто за одной из дверей оказалась та

самая караулка, через которую она проникла во дворец. Сейчас караулка была

пуста, рибодекину укатили, а мушкеты расхватали. Свои, чужие – не поймешь. Да и

кого в начавшейся бойне она могла назвать своими? Заветная дверь оказалась

открытой: сегодня опаснее внешнего врага был внутренний. Лачи шагнула в

испепеляющую жару джайсалмерского полудня, наполненную ослепительным блеском

солнца и сонной тишиной. В этот час без крайней необходимости люди старались не

покидать дома, только самые неугомонные и те, кому некуда было податься,

оставались на улицах, да священные коровы бродили по раскаленным улицам,

подбирая отбросы.

Лачи облизнула губы. Солнце немилосердно пекло непокрытую голову, босые ступни

жгла раскаленная пыль, приходилось почти бежать, опасаясь слететь с узкой тропы

в пропасть. Но Лачи не остановилась, раз за разом повторяя молитву Великой

Матери, девушка быстро шагала вниз. Больше всего она опасалась дозорных на

стенах и в башнях вдоль дороги, но последние по мирному времени пустовали, а

дозоров на стенах в этот день не было. А если кто случайно и оказался, ему и в

голову не пришло обратить внимания на крошечную женскую фигурку с каким-то

свертком, упрямо спускающуюся в город.

Глава 5.

– Адмирал занят, он беседует с повелителем! – рослый стражник преградил

Пратапу дорогу, отточенная сталь копья с раздвоенным наконечником блеснула у

самого лица.

– Пропусти, или у них обоих больше не будет забот! Это слишком важно...

– Пратап, ты, что ли? Помнишь бой у Овечьего брода? Ну, за три месяца до мира,

когда маюрамский конный полк поймали в засаду?

– Нет времени для воспоминаний, Аргхайнья! – теперь и Пратап узнал старого

знакомого. – Срочно предупреди адмирала и повелителя, что во дворце мятеж,

предводители – Бахадур и темесский посол.

– Проклятье, ему-то зачем?

– Кто ж его знает? Чем-то его разозлил наш правитель, – невольно улыбнулся

Пратап. Правитель, которого жаждут свергнуть фаранги, определенно стоит того,

чтобы его защищать. Такому приятно служить.

– Ладно, ты подожди, я доложу.

Некоторое время спустя вышел сам адмирал – и Пратап понял: самое главное ему

уже известно. На адмирале была литая фарангская кираса из тех, что удержат даже

пулю, если не в упор, а шагов хотя бы со ста, остальное тело защищала легкая

кольчуга. Прямой удар она не удержит, а вот если вражеский клинок зацепит

случайно, может и соскользнуть. Лал осмотрел Пратапа с головы до ног и, видимо,

узнав, кивнул:

– Молодец, что пришел. Расскажи, как узнал о заговоре. Что, подслушал? На

стражу мятежников поставил Кунвар? Ясно. Как в твоем взводе настроены сержанты,

рядовые?

– Адмирал, они готовы умереть за повелителя. Это же ваши ветераны!

– Тогда вот тебе задание: доберись до своего взвода и покончи с Кунваром.

Затем – прикрыть входы на женскую половину дворца. Ни в коем случае не

допустите, чтобы мятежники туда прорвались. Мы с повелителем пока поднимем

верные короне части и будем уничтожать мятежников. Если продержишься, пока мы с

ними покончим, станешь настоящим лейтенантом и займешь место Кунвара.

– Есть, адмирал, – отдал честь Пратап и двинулся к той самой калитке, через

которую они с Лачи утром проникли в комнатку. Если верить мятежникам, именно

туда, наверняка навешав воинам лапши на уши про охрану дворца, и повел

сослуживцев Кунвар.

Коридоры дворца были пустынны, огромное здание затихло, как затихает пустыня

перед пыльной бурей. Мелькнула какая-то фигурка в аккуратной, но простенькой

талхе и дешевых медных украшениях, наверное, служанка, которой никто не сообщил

о начавшейся во дворцовых коридорах бойне. «Сколько же пострадает невинных!» -

подумалось ему. Ведь ни свои, ни чужие не будут разбираться, кто есть кто.

Попался там, где должен быть враг – значит, ты и есть враг. И неважно, мужчина

ты или женщина – под талхой ведь можно спрятать кинжал или пистоль, а под

покрывалом – бомбу или горшочек с горючей смесью, которые доставили на войне

немало неприятностей фарангам и их наемникам.

Пратап так задумался, что нос к носу столкнулся с двумя верзилами в таких же,

как у него, форменных камзолах. В руке одного, с сержантскими нашивками, зажат

прямой меч-кханда, его конец окровавлен, у второго из ствола мушкета еще тянется

дымок. «Где они стреляли, что я не услышал?» Но у третьего мушкет заряжен,

гвардеец недвусмысленно нацелил его в грудь Пратапу. "За кого меня приняли – за

мятежника или наоборот?" Видимо, о том же самом думал и сержант. О том, что

первым условную фразу должен произнести Пратап (и потому, что он один, и потому

что сержант старше по званию), сержант не подумал – наверное, заучил фразу

второпях, перед самым боем, чтобы не перебить своих и опознать чужих. Но кто и

когда должен первым произносить пароль, ему не сказали.

– Пустыня затихла... Отзыв забыл? Бей его!

Пратап едва успел разрядить пистоль в лоб вскинувшему ствол мушкетеру, швырнул

его в лицо обладателю кханды, рука сама рванула из ножен тальвар, и муж Амриты

бросился ко второму мушкетеру, лихорадочно перезаряжавшему оружие.

Свист отточенной стали, округленные ужасом глаза, кровь на украшающей стену

резьбе... Подхватить мушкет... и разрядить его в живот последнему противнику.

Воевать так воевать: люди, восставшие против законного повелителя – даже хуже

фарангов.

Бой кончился так же стремительно, как и начался. Два трупа предателей на полу.

Сержант еще жив – даже тянется к оброненной кханде. Рука стискивает

окровавленную рукоять – и хрустит, когда Пратап безжалостно наступил на нее

сапогом.

– До... бей, – хрипит он, пытаясь зажать рваную рану в животе.

– Добью, – произносит Пратап. – Если скажешь отзыв на пароль. Как я понял,

пароль – «Пустыня затихла». Отзыв? Ты не скажешь, ведь скажут другие.

– Я... присягал...

– Бахадуру? А кто он тебе? Повелитель? Ладно, считаю до трех. Скажешь отзыв -

умрешь без мучений. Не скажешь – брошу тебя здесь. Будешь подыхать долго, совсем

как у наших дворцовых палачей. Итак, «пустыня затихла». Что дальше?

– «...но вскоре поднимется буря».

– Предсказуемо, – хмыкнул Пратап. – Такой пароль был у Раммохана, когда мы с

Темесой воевали. Но его хоть меняли... Ладно, раз уж я обещал...

Мушкет грохнул и рванулся в руке, тупо ударилось о пол падающее тело. Голова,

как всегда при выстрелах в упор из мушкета, не уцелела. Пратап торопливо собрал

патронташи и пороховницы, подобрал пистоль и метнулся в одно из ответвлений

коридора. Вовремя – справа раздался стук сапог по каменному полу, пробежали

восемь гвардейцев с мушкетами наперевес. "Если хоть раз ошибиться, определяя,

кто перед тобой... Но я должен дойти. Иначе Амриту и остальных, включая рани, не

вытащить".

В следующий раз встретились четверо – но на этот раз Пратап был готов.

– Пустыня затихла!

– Чего? – удивился один из них.

– Чего слышали... Погодите, вы за повелителя? – уточнил он.

– За повелителя, – милостиво кивнул боец.

– Это пароль мятежников, я его узнал случайно. Отзыв: "Но вскоре поднимется

буря".

– Скажи, парень, что происходит. Мне довели, что во дворце мятеж, но ни где

мятежники, ни кто ими руководит – не сказали. Велели выдвигаться к черному ходу,

чтобы обеспечить отход правителей.

– Так у нас же общая задача, – произнес Пратап. – Среди вас есть сержанты?

Бойцы отрицательно помотали головами.

– Тогда командую я. У меня приказ Раммохана Лала возглавить взвод Кунвара.

– А сам он где?

– Кунвар – изменник. Он обманул солдат, занял черный ход, чтобы из дворца

никто не смог вырваться. Если они победят, государя, рани и наследника убьют.

– А остальной взвод?

– По большей части их просто одурачили. Если сказать им правду, они поддержат

правителя. Может, и эти бы поддержали, – добавил Пратап, с сожалением косясь на

трупы. – Только им не объяснили, что они воюют за узурпатора... Слушай мою

команду! Идем к выходу для слуг!

Четверо солдат словно очнулись от спячки, по-быстрому примкнули штыки и

двинулись за Пратапом. Теперь можно не прятаться. Четверо бойцов при толковом

командире в тесноте дворцовых коридоров – сила. Трупы остались позади, исчезли

за поворотом. Снова по сторонам мелькают искусно высеченные узоры на стенах, а

кое-где, в обрамлении каменных цветов и деревьев – фрески с изображениями Богов

и священными письменами. Как говорят жрецы, эти изображения хранят обитателей

дворца от бед и призывают удачу. "Не очень-то у них получается, – мелькает в

голове Пратапа. – Нет беды, худшей, чем междоусобица".

Пратап шел впереди. Хотя кровь уже пролилась, вояки казались какими-то

потерянными, словно случившееся побоище выбило их из колеи. Все прояснилось,

когда Пратап понял, что они не из числа ветеранов. Они пришли служить во дворец

уже в мирное время и, возможно, впервые в жизни увидели настоящий бой. Поняв,

что к чему, Пратап держался чуть впереди, высматривая врага. Он слишком хорошо

знал, что бывает, если не увидеть и не распознать противника сразу.

Опыт не подвел. По коридору, видимо, чтобы сменить взвод Кунвара, в колонне по

двое маршировали восемь фарангов. Не приспешников бунтовщиков, а настоящих

северян. Пятеро несли мушкеты с примкнутыми штыками, трое были вооружены

пистолями и массивными алебардами. Темесцы шли грамотно: двое двигались спереди,

разведывая дорогу, двое замыкающих чуть приотстали, чтобы и нападение с тыла не

стало неожиданностью. Отряд северян тщательно осматривал боковые проходы. Вот

откуда-то высунулись трое воинов дворцовой стражи. Наверное, они бы успели

выстрелить и наверняка кого-нибудь свалить, но командир темесцев, рослый

лейтенант с богато изукрашенным, наверняка трофейным пистолем, крикнул:

– Пустыня затихла!

Дворцовые стражники растерялись. Всего они ожидали, но не этого глупого

возгласа.

– Какая пус...

Темесцы отреагировали мгновенно. Стволы мушкетов повернулись к защитникам

раджи и разом извергли пламя. Время растянулось подтаявшей смолой, позволяя

увидеть, как оседает один из нападающих, на его груди и животе расплываются

кровавые пятна. Еще один хватается за простреленную руку, мушкет повисает на

ремне, на локте. А темесцы уже выставили штыки, готовясь встретить хозяев

дворца.

– За мной! Джайсалмер!!! – уже не таясь, кричит Пратап. И случается чудо:

стражи, еще недавно побаивавшиеся неизвестной, непривычной обстановки, ни разу в

жизни не нюхавшие пороховой гари и запаха горячей, еще живой крови, подхватывают

клич и с мушкетами наперевес бросаются в атаку. Чей-то жуткий крик, лязг

тальвара о мушкетный ствол, грохот случайного выстрела, хриплое дыхание,

брань... Кто-то валится рядом, из перерезанного горла выхлестывает кровавый

фонтан. А в живот Пратапу летит уже отведавший крови длинный клинок штыка.

Отклонить острие так, чтобы оно только чиркнуло по стеганному халату... И с

размаху, прикладом, в голову!!! Грохот выстрела, что-то рвануло руку... Пустяк,

царапина. Из пистоля темесца тянется дымок. Но ему на плечо уже опускается

простой тальвар одного из новых подчиненных Пратапа. Жуткий хруст рассекаемых

сталью мяса и костей, последний вскрик – и труп валится на предшественников,

дергаясь в конвульсиях и заливая кровью пол.

Пратап рубился хладнокровно, расчетливо, но и яростно, вкладывая в каждый удар

весь опыт и мастерство, желание выжить и спасти жену, ненависть к осквернившим

родную веру чужеземцам. "Это вам за жреца! А это – за сожженную деревеньку! А

это – за женщин, на глазах у которых убивали мужей и отцов!" Падает один из

джайсалмерцев, штык темесца вошел точно посередине груди. Пратап с разворота

опускает на плечо убийце тальвар. Клинок играючи перерубил ключицу, мало не

отхватив руку, жуткий вопль раненого забился под сводами маленькой комнатки. Не

останавливаться, последний темесец яростно атакует одного из товарищей, у того

рассечено все лицо, кровь стекает на камзол, но воин как-то еще держится.

Проклятье, почему остальные ему не помогут?

Прыжок, удар кинжалом в плечо, темесец с воем катится по полу, клинок вырвался

из руки, оставшись в плече врага. Темесец пытается отползти. Пратап вырывает из

мертвых рук окровавленный мушкет, проверяет: заряжен ли? – и всаживает в спину

ползущему пулю. Фарангской собаке – собачья смерть. Проклятье, почему никто не

помог пареньку отмахиваться? Сколько вообще людей уцелело? Тот, кому ударили в

грудь штыком, наверняка мертв, а остальные?

Пратап осмотрелся. То, что случилось в крошечной гостиной, не просто бой, а

бойня. Пол залит кровью, громоздятся трупы, парят вывороченные внутренности. На

войне воин насмотрелся всякого, но явственно замутило и его. Темесцы полегли

все: старых врагов в плен не брали. Стонал, пытаясь утереть кровь с рассеченного

лица («Хоть один глаз цел – и то хорошо» – подумалось Пратапу) молоденький боец,

которого он совсем недавно выручил. Остальные лежали в одной куче с темесцами.

Один так и не выпустил, стиснув окоченевшими пальцами, ушедший по рукоять в тело

врага кинжал. Другому пуля угодила под ребра, а по голове еще живому несколько

раз ударили прикладом. Тюрбан слетел, а вся голова превратилась в сплошное

кровавое месиво. Третий погиб самой жуткой смертью: штык почти полностью

распорол живот. В луже крови парят выпавшие внутренности. Еще недавно тут не

было никаких запахов. Теперь в воздухе витал тяжелый дух бойни пополам с

пороховой гарью.

– Идти можешь? – спросил Пратап единственного уцелевшего, закончив перевязку.

Парень кивнул. – Потерпи, уже недалеко.

Караулка у черного хода поразила их девственной пустотой. Взвод Кунвара ушел.

"А черный ход оставили открытым? – изумился такой недогадливости Пратап. – Да

если кто-нибудь из сторонников законного повелителя выберется в город и поднимет

войска, от заговорщиков не останется мокрого места! Впрочем, почему открытым? На

место Кунвара пришли темесцы – они надежнее. А взвод двинулся... Куда?" Пратап

лихорадочно соображал, куда мог повести своих лейтенант. Едва ли большинство

солдат по доброй воле согласятся поднять оружие против раджи или адмирала.

Санджар, к примеру, за одно такое предложение может разрядить в лицо пистоль.

Деньгами их не купишь, обмануть можно, но не во всем. Значит, лучше всего

заманить их в засаду. Если люди тебе доверяют (а похоже, так и есть) – проще

простого. Нужно найти соратников до того, как случится непоправимое. Тащить за

собой раненого не стоит.

– Оставайся здесь, только спрячься, – скомандовал Пратап. – Если кто пройдет,

запоминай, но сам не показывайся. Когда выручу наших, пришлю лекаря.

Пратап двинулся туда, где услышал разговор предводителей мятежа. Если взвод

решили завести в засаду, нужно привести его туда, где больше вражеских воинов,

лучше всего темесцев – знать бы, сколько их привел Фанцетти? То есть поближе к

предводителям. Значит, лучше всего вернуться назад, но уже напрямик. Так Пратап

и поступил. Несколько раз попадались парные патрули, проверявшие, нет ли таких,

как он, одиночек из преданных радже воинов. Раз Пратап, схоронившись в темную

нишу в стене, увидел, как такой патруль хладнокровно добил раненного штыками. Он

уже хотел переждать, пока эти двое пройдут, но один из бойцов что-то заметил.

– Пустыня затихла! – произнес он.

Пратап не ответил. Ответил пистоль, выплюнувший пулю в голову одному из

предателей. Второй, наверное, мог бы успеть выхватить тальвар и встретить