Текст книги "Краденая победа"

Автор книги: Павел Буркин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 11 страниц)

окончится, и с раджой Джайсалмера будет заключен мир, вместе с помощниками в

столицу своей епархии. Там-то и начнется настоящее дело. У Кавеньяка, наоборот,

весь путь пройдет по суше: сперва с маршевой ротой до Хубли, а потом, перевалив

через горы, с каким-нибудь купеческим караваном прибудет в Аркот.

Путь к собственному диоцезу оказался дольше и труднее, чем ожидалось.

Джайсалмер никак не желал признавать власть Темесы, вражеские солдаты сражались

яростно и, не придерешься, умело. Доводилось Фанцетти и воевать, и проповедовать

истинную веру. А временами – пытать упорствующих в язычестве по неделе. Потом

потребовалось снова сменить шпагу и мушкет на перо и монашеский балахон. Кто-то

же должен был представлять Церковь на мирных переговорах! И одним из условий

мира было...

Джайсалмер встретил Фанцетти неприветливо. Наверное, так встречала бы

наместника княжества Сирохи Темеса, если бы все было наоборот, и победили бы

язычники. Но разве можно равнять темесцев, уже четыре с лишним века исповедующих

истинную веру – и местных дикарей, босиком разгуливающих по этой грязи? Они

должны быть благодарны, что темесцы несут им свет цивилизации и истинной веры.

А впрочем, пусть ненавидят, лишь бы боялись. В конце концов, владения

Джайсалмера отняты не только потому, что местные правители – язычники, но и по

праву победителя. Темеса двадцать долгих лет воевала против этого города, тысячи

ее солдат (и десятки тысяч союзников из Маюрама и Аркота, но кому это важно?)

легли в землю, десятки кораблей упокоились на дне Моря Грез. Должны же

непокорные язычники за все это заплатить! И заплатят.

Дул горячий ветер, над городом неслась пыль, казалось, само небо приобрело

грязно-желтый оттенок. Наверное, это Единый-и-Единственный наказывает непокорных

язычников, а может, все гораздо проще. Сразу по приезде, еще в пятидесятом году,

когда войска генерала Арпуэна и союзников безуспешно гонялись за джайсалмерскими

разбойниками, Фанцетти подал неплохую идею: не ловить неуловимых мятежников, а

разрушать все дамбы и каналы, какие попадутся. Засуха вызовет голод, голод

толкнет людей на бунты против власти, а уже бунты заставят молодого раджу пойти

на мир. Еще лучше будет, если пустить слух, что на Джайсалмер разгневалась их

черномазая богиня. Правда, тогда, четыре года назад, против этого категорически

возражал корпусной генерал Витторио, говорил, что это, де, вызовет массовую

гибель от голода гражданского населения, приведет в запустение целую страну, и

победителям может достаться пустыня. Но война итак слишком затянулась, желающих

служить в Аркоте становилось все меньше, почти иссякла казна

генерал-губернатора, а помощи из метрополии не дождешься. Арпуэн ухватился за

ценную идею, сумел уломать начальство – и она, действительно, принесла плоды. Не

прошло и трех лет, как враг запросил мира.

Победа над Джайсалмером стала победой Фанцетти и поражением Витторио. Сразу

после заключения мира из Аркота пришло письмо, где Фанцетти благодарил лично

Примас. Луиджи произвели в старшие магистры, но приятнее всего было то, что он

сам стал Прелатом, а его предшественник отзывался в Аркот. "Хорошо бы вообще

отослать его в Темесу" – подумал Фанцетти. Увы, последнее пока не в его власти.

Но если удастся «обратить» Джайсалмер... И, что не менее важно, он таки сумел

сравняться в звании с другим соперником, а по должности его превзойти.

По условиям мира раджа Валладжах объявил о привилегиях живущих в городе

верующих в Единого-и-Единственного, их ограждали от всяких преследований,

освобождали от многих налогов и разрешали проповедовать в любом месте города, за

исключением языческих храмов. На последнем условии настаивал Фанцетти: он хотел

проповедовать, но становиться очередным мучеником не спешил. Нехитрое дело -

умереть за свою веру. Гораздо труднее – победить врага и завоевать для Церкви

новый диоцез. Темесец предпочел действовать не напролом, а постепенно, зато

теперь, взяв для охраны взвод темесских мушкетеров, мог проповедовать истинную

веру где угодно. Начать он решил с площади перед храмом Ритхи: по закону это

ведь не храмовая территория, значит, формально он прав. А что до возмущения

горожан... Да кому интересно мнение темных язычников? А особенно – жрецов ложных

богов?

Паланкин, в котором Фанцетти ехал на свою первую проповедь в Джайсалмере,

тащили четверо носильщиков. Ради такого случая им купили на базаре новые дхоти,

чтобы не щеголяли грязными и залатанными. Власть – а реальная власть сейчас у

него, Фанцетти, и чем раньше все это поймут, тем лучше – не может быть

посмешищем. Носильщиков окружал взвод мушкетеров с примкнутыми штыками, зловеще

сверкавшими в пламени зари. Пыльная буря только что улеглась, и это тоже благой

знак для начала проповеди.

Пользуясь моментом (никто же не видит, что в плотной ткани паланкина он

проковырял крошечное отверстие и через него может видеть все, что вокруг)

Фанцетти разглядывал будущую паству. Пока еще народу немного, но город

стремительно оживает: видно, эта пыльная буря уже не первая. Одежда

разнообразная и пестрая – даже у бедноты. От многоцветья тюрбанов рябит в

глазах, кажется, будто из-под пыли, укрывшей дома и листву, пробились

бесчисленные цветы. А уж женские наряды пестрят всеми цветами радуги, и

стеклянные браслеты на смуглых руках разбрасывают разноцветные блики. Вон, качая

бедрами, прошла красотка со здоровенным кувшином на голове. Длинная юбка пестрит

вшитыми кусочками зеркала, и кажется, что вокруг нее мечутся десятки крошечных

солнышек. Расписная блузка-чоли скрывает высокую грудь, из-под краешка чоли

выглядывает смуглое бедро. Одной рукой красавица придерживает расшитое

золотистыми нитками покрывало, другой удерживает на голове кувшин. Как она

умудряется удержать и то, и другое в толпе, Фанцетти не понимает.

Но многоцветье красок не может обмануть магистра. Нищета, с недавних пор

прочно поселившаяся в городских кварталах, дает о себе знать босыми, сбитыми

ногами, застиранными и залатанными талхами, почти утратившими первоначальный

цвет, изобилием нищих – вчерашних крестьян и деревенских ремесленников. Луиджи с

самого начала знал, что его идея с дамбами и каналами кончится именно этим, но

одно дело знать, а другое – самому увидеть результат. На миг он даже

почувствовал себя виноватым, но только на миг. "Они сами виноваты – приняли бы

истинную веру, покорились Темесе – и ничего этого бы не было. Впрочем, Темеса

может и помочь – если Обращение Джайсалмера удастся, первое, что сделает

Конфедерация – окажет помощь нуждающимся. Но прежде – сломить сопротивление

язычников, препятствующих объединению Аркота под властью Темесы.

Вот тогда Примас Темесский – да что там Примас, сам Предстоятель! – не сможет

не оценить заслуги старшего магистра Фанцетти. Глядишь, и светские власти

решатся назначить его наместником... Как Клеомена в Медаре, но одно дело -

Медар, и совсем другое... Прецедент есть – совместное управление Конфедерации и

Церкви в том же Медаре. А если распространить его на весь Аркот, на все три или

четыре сотни миллионов черномазых... Это ж сколько сокровищ пойдет в церковную

казну, если всех обложить десятиной... А может, даже и пятиной, как недавних

язычников! Может быть, его заслуги оценит и сам... Единый-и-Единственный?

Свят тот, кто умирает за истинную веру – так учили дотошные преподаватели еще

много лет назад, в Тельгаттее. Какой бы грех не совершил мученик во имя

Единого-и-Единственного в жизни, в момент смерти за веру все эти грехи сгорают

без следа. Потому нет более почетного дела, чем нести истину диким и

невежественным народам. Но ведь важнее не мученическая смерть сама по себе, а

победа веры! Значит, победитель в Его глазах должен быть выше мученика, даже

если смерть последнего обернется чьей-то победой потом. Стало быть, можно

сделать себе некоторые поблажки – о, разумеется, так, чтобы никто о них не знал.

Потомки о них не узнают, а Ему важнее победа.

Сперва Фанцетти сам опешил от такой мысли. Но чуть попозже понял: идея-то

неплохая, а в завоеванной стране позволено многое из того, что не позволено

дома. А та высокая, с кувшином и в «зеркальной» юбке – очень даже ничего, хоть и

смуглая. Ну, ее-то искать не стоит, это может броситься в глаза. Но ведь их,

глазастых – половина народа, можно же поручить верным людям... Разумеется,

сначала надо придумать, как заставить их молчать.

Так, а вот это каменное безобразие с вытесанными развратными картинками – и

есть ихний храм Ритхи. Когда начнется Обращение, его надо будет взорвать в

первую очередь, на этом месте хорошо встанет кафедральный собор.

– Взвод... стой! – скомандовал Фанцетти, наслаждаясь моментом. Все-таки

духовная служба лучше военной: так бы он сейчас маршировал в запыленном строю с

тяжеленным мушкетом, командовал отделением из десятка наемников-пуладжей, а то и

местных спахи, для которых родина там, где платят. И слово командира взвода,

какого-то лейтенантишки Монтини, было бы для него законом. Высунулся к

носильщикам:

– Это храм Ритхи?

– Да, саиб, – ответил один и них. «Саиб» – на языке джайсалмери значит

«хозяин». Если тебя называют хозяином вчерашние враги, это не может не радовать.

– Прекрасно. Опустите на землю.

Фанцетти вышел из паланкина, мушкетеры выстроились в каре. Душную,

стремительно наливающуюся мглой площадь не освежало ни дуновения ветерка.

Несмотря на вечер и едва закончившуюся пыльную бурю, народа было много. Фанцетти

вспомнил: сейчас вроде бы час вечерней службы, или какой-то праздник...

Праздников в этом жарком и пыльном краю столько, что все не упомнишь. А когда

делом заниматься? Когда с властью местных раджей будет покончено, надо будет

покончить и с этим вольнодумством. Бывшие язычники должны будут искупить грех

идолопоклонства и сопротивления темесским саибам. То есть побольше работать и

поменьше думать.

– Слушайте меня! – громким, хорошо поставленным голосом, произнес Фанцетти. -

Я, магистр Церкви Единого-и-Единственного, приказываю вам остановиться.

Толпа замерла. И само по себе появление белого саиба ничего хорошего не несло,

а уж со взводом мушкетеров... Но под наведенными дулами джайсалмерцы замерли,

каждому казалось, что черное, зияющее дуло смотрит в лоб именно ему. Тут не было

опытных воинов, способных понять, что взвод против многотысячной толпы не

устоит. Ненависть к чужеземцам-победителям еще не достигла той степени, когда

безоружные бросаются навстречу свинцовому ливню.

– Нет греха большего, чем тот, что вы готовитесь совершить. Тот, кто сотворил

не только наш Мир, но и всю Вселенную, может простить любой грех, если

согрешивший раскаялся и исповедовался. Но грех сознательного идолопоклонства -

непрощаем. Остановитесь, или после смерти отправитесь в ад!

...Все получилось даже лучше, чем он ожидал. Стражники из войска раджи

вмешаться не решились: им уже отдали приказ не препятствовать проповедям

миссионеров в любом месте, кроме храмов. Площадь же перед храмом Ритхи уже не

была храмовой территорией. А толпа не решалась двинуться с места, ее словно

пригвоздили к земле поднятые мушкеты солдат. Правда, из ворот храма высунулся

старый жрец и попытался спорить. Сперва Фанцетти хотел было отдать приказ «пли!»

и указать на жреца. Но решил, что расстреливать идолопоклонников пока рано, а

вот посрамить его в публичном споре было бы неплохо.

Так и случилось: жрец оказался на редкость косноязычен, видно, его лучшие

деньки давным-давно прошли. Он постоянно запинался, боязливо косился на

взведенные мушкеты, и не мог сказать ничего такого, на что у него, второго в

своем выпуске, не нашлось бы убедительного ответа. Может быть, тут-то у Фанцетти

и появились бы первые последователи, а служба в языческом капище оказалась бы

непоправимо сорвана, если бы сквозь толпу не протиснулся молодой солдат и

симпатичная девушка. Солдату было лет двадцать, черные, как смоль, усы лихо

закручены. Девушка совсем молоденькая. Девушка? Как ни мало провел Фанцетти в

этом диком краю, здешние знаки замужества он уже знал. Наверное, жена этого

воина...

– Я не жрец, но и ему не позволю оскорблять нашу веру! – громко, на всю

площадь, произнес мужчина.

– Кто ты, сын мой? – спросил Фанцетти для начала. "Надо будет пожаловаться

радже и его брату на бунтовщиков из числа стражи. Пусть примут меры..."

– Я – джайсалмерец, – предусмотрительно произнес воин. – Этого достаточно. По

хорошему говорю: уходите. Вы здесь чужие.

– Неужели? – ехидно спрашивает Фанцетти. – Я поставлен Церковью руководить

Джайсалмерским диоцезом. За соответствие жизни верующих заветам Единого отвечаю

я.

– Неужели? – точно таким же тоном поинтересовался стражник. Жена пытается

утянуть его назад, в толпу, но стражник высвободил рукав и произнес: – Нет,

погоди, я должен сказать. – И вновь обратился к Фанцетти: – Мы вас об этом

просили?

– Церковь и Темеса, – произнес Фанцетти и тут же понял, что совершил ошибку. К

Церкви в этих краях пока еще относились безразлично – но Темесу ненавидели. И за

то, что она оказалась сильнее, и за унизительные условия мира, навсегда лишившие

Джайсалмер могущества, да и достатка, и, конечно, за вынужденную жестокость в

ходе войны. – А главное – сам Единый-и-Единственный.

– Но разве ваш Архипрелат уже правит в Джайсалмере? – спросил воин. И,

возвысив голос, обратился к толпе: – Как называется тот, кто тянет руки к

чужому? Вор? Вот и Церковь ваша не может спокойно смотреть на чужое.

– Мир принадлежит Единому-и-Единственному! – уцепился за последний (не считая,

конечно, залпа мушкетов) аргумент Фанцетти. – И все, что в Мире, Он вправе

отдать избранному Им народу. Что Он и сделал: посмотрите на Аркот, только ваш

город еще не покорен Темесой. Да и это недолго продлится. Те же, кто Ему

противостоят, гибнут на этом свете, и их ждет вечная мука на том.

– А почему Он распоряжается нашим Миром, как заблагорассудится? – не смутился

воин. – Он его купил? В кости выиграл?

Открыла рот девчонка-жена, и темесец не мог не признать – голос у нее что

надо, будто серебряный колокольчик.

– Наш Мир сотворили Боги, и это правда, которой вы боитесь, – на лице засияла

дерзкая улыбка. – Ну, жрец, возрази мне!

Да и сама она... Темесец скользил по ее фигуре откровенно оценивающим

взглядом. Под взглядом Фанцетти юная женщина смутилась, пониже опустила край

покрывала и спряталась за спину мужа.

– Только не залпом своих псов, – добавил муж. – Мушкеты подтвердят нашу

правоту.

– Арестуйте их! – приказал Фанцетти.

– Не выдавайте единоверцев! – прозвучал дребезжащий голос жреца. Сейчас старик

не напоминал себя самого минутой раньше. В глазах читались и ум, и воля – Пратап

словно поделился со стариком молодостью и силой. – Если уступите, потеряете и

свою землю, и свою веру, и свою честь!

Толпа, вначале растерявшаяся от наглости темесца, оправилась от изумления. К

звездному небу поднимался возмущенный ропот, люди придвинулись на шаг, потом еще

на шаг, и еще... Миг Фанцетти еще колебался, не стоит ли отступить. "Никогда

темесец не отступит перед этими дикарями!" – решил он и скомандовал:

– Залпом, пли! – когда-то он был сержантом темесской армии, и умел выбрать

момент лучше, чем особы сугубо духовные.

На барельефах заплясали отблески пламени, вырвавшегося из дул мушкетов. Ночную

тишину и негромкие звуки песнопений, доносившиеся из храма, разорвал грохот

выстрелов. Кто-то рухнул мешком, кто-то вцепился в стену храма и теперь медленно

сползал по ним, окрашивая кровью выбитые в камне древние письмена.

– Пли! – командует второй залп уже лейтенант Монтини. И снова – грохот

выстрелов, взблески пламени, каменное крошево от разбитых барельефов и обломки

священных ворот. Выстрелив, первый ряд мушкетеров опустился на колено, позволяя

второму ряду стрелять через голову. Выстрелив, мушкетеры второго ряда опустились

на колено, торопливо перезаряжая оружие. Когда выстрелит и третье отделение,

первое будет уже готово. Конечно, куда страшнее был бы одновременный залп всех

сорока мушкетов, но тогда толпа смогла бы растерзать взвод, пока мушкетеры

перезаряжают оружие. Фанцетти и Монтини предпочли не рисковать.

Только тут толпа, наконец, осознала, что кощунство – стрельба на пороге храма

богини-покровительницы города – не кошмарный сон, а реальность. Оцепенение

сменилось всеобщей паникой, над площадью повисли стоны, крики, проклятия.

Какая-то крупная женщина в яркой талхе бросила наземь металлический кувшин,

вырвала из-под ног увесистый булыжник, бросила его в каре... и отлетела назад,

когда сразу несколько крупных пуль ударили в грудь. Бросок оказался удачным:

один из мушкетеров осел в пыль, зажимая руками лицо, между пальцев потянулись

темные в свете факелов ручейки.

Пули вновь и вновь хлестали по толпе, горожане разбегались в разные стороны.

Кто-то пытался скрыться в воротах храма, там образовалась давка, на упавших

напирали и напирали. Их пришпоривала бушующая на площади смерть, но, наверное,

больше, чем полегло от пуль, было затоптано в давке.

– Монтини, арестуйте этих двоих! – приказал Фанцетти. – Похоже, они скрылись в

храме.

– Но мы в сапогах, а они там обувь...

– Нам плевать на их дурацкие суеверия, понял? – ощерился Фанцетти. -

Выполняйте. Обыщите храм. Если кто окажет сопротивление...

– Да, монсеньор, но договор...

– А это уж тем более не ваша забота, лейтенант, – отозвался магистр. "Конечно,

это нарушение договора, но, во-первых, их попытки спора тоже можно так

истолковать, а во-вторых, даже если возмутятся, поделать ничего не смогут. Сила

всегда права.

– Есть, монсеньор!

Солдаты двинулись к богато изукрашенным воротам.

– Сюда иноверцам нельзя! – поднялся с колен жрец. Пуля попала ему в плечо,

раздробила ключицу, на морщинистом лице отразилось страдание. Но перспектива

увидеть осквернение своего храма заставила жреца превозмочь адскую боль и

подняться с окровавленных ступеней. – Богиня покарает вас!

Фанцетти вырвал из-за пояса здоровенный черный пистоль. Здесь, в Джайсалмере,

без заряженного оружия ходить он не решался. Не торопясь навел его на лицо

старика и плавно нажал на курок. Грохот, всплеск пламени из ствола – и лицо

старика исчезло в красноватом облаке.

– Надеюсь, я увижу кончину последнего идолопоклонника, – усмехнулся Фанцетти,

глядя, как солдаты, пинками и прикладами пробивая путь в толпе, врываются

внутрь.

Глава 4.

Пратапа спас боевой опыт, помноженный на острую ненависть к северянам и

предчувствие подобного. За исчезающе-малые доли мгновения он успел свалить жену

наземь, накрыл ее собой и постарался вжаться в уличную пыль как раз когда над

головой пронеслась смерть. Перекатившись, таща жену за руку, он вскочил и

вломился в толпу. По горожанам стегнул второй залп, кто-то рядом захрипел и осел

в окровавленную пыль, зажимая рану, грязно-белое дхоти на глазах темнеет,

набухая кровью.

Пратап вырвал из кобуры на поясе пистоль. Торопливо зарядил ("Хорошо, что не

оставил дома, – подумал он. – Хоть за жреца расквитаюсь"), поднялся, прицелился,

насколько это было возможно в толпе. Он хотел выстрелить в чужеземного

священника, обернувшегося убийцей и святотатцем, но увидел, что в него самого

целится высокий рыжеволосый мушкетер темесской армии с сержантскими нашивками.

Для пистоля расстояние великовато, но выбирать не приходится. Нужно хоть как-то

отплатить чужеземцам за бойню. Уж если неведомая женщина решилась, уклоняться от

боя воину – позор. Во дворец вернуться они еще успеют, несколько минут ничего не

решат.

Выстрел грохнул за миг до того, как темесец успел нажать на курок. Пистоль

дернулся, будто хотел вырваться из руки и сбежать из бойни, из шеи сержанта

вырвался, попав прямо в глаза соседнему солдату, целый фонтан крови: пуля

перебила сонную артерию. Сержант осел в пыль, мелко и жутко суча ногами в

начищенных сапогах. Отчаянно завизжала Амрита... Солдат нажал на курок прежде,

чем успел вытереть заливающую глаза кровь, пуля ударила в стену. Брызнуло

каменное крошево от разбитого барельефа.

Остальные темесцы поняли, где главная угроза, Пратапу показалось, что все

мушкеты смотрят в лицо. Он метнулся в сторону, сбив пожилого толстяка, и пули

взметнули фонтаны пыли там, где он только что стоял. Срикошетив от булыжника,

одна из пуль попала толстяку в живот, и он жутко завыл, рухнув в грязь. Его крик

вскоре утонул в поднявшемся адском гвалте.

Пратап бежал зигзагами, как учили, и пули вражеских мушкетов бессильно

свистели то справа, то слева. Задыхаясь, сбивая ноги о булыжники, вцепившись ему

в руку, бежала жена, ее подстегивал ужас. Впервые в жизни она услышала, как

грохочут мушкеты и свистят над головой пули. Сзади нарастал топот темесских

сапог. «По крайней мере, в храм они не пойдут» – подумал воин, спеша свернуть в

крошечный пыльный переулок. Если не сунутся сразу же (а не должны бы, если тут

десяток парней хотя бы с луками, им мало не покажется), будет время

приготовиться. Он торопливо перезаряжал пистоль, забивал порох и увесистую

свинцовую пулю, способную пробить любой щит, не говоря уж о шлемах и кольчугах.

Но темесцы, видимо, тоже соображали, что к чему. Почти сразу же сзади раздался

топот. «Не успеть».

– Видела, как я заряжаю? – спросил жену Пратап. – Заряжай.

«Вот и гости дорогие». Рванув из ножен тальвар, Пратап двинулся навстречу

северянам. Сталь изогнутого лезвия сверкнула в звездном свете. Один из темесцев

поторопился, выстрелил в темную щель меж обшарпанными стенами домов, но пуля

даже не зацепила Пратапа. Миг спустя он вихрем вырвался из-за угла и с размаху

опустил тальвар на голову одного из солдат, одновременно увернувшись от шпаги

второго. Граненый клинок распорол полу форменного халата, даже не зацепив

Пратапа. Короткий взблеск стали, свист рассекаемого воздуха, звон столкнувшихся

лезвий. Тальвар намного массивнее, но и прочнее темесской шпаги, зато той умелый

воин орудует куда быстрее. Нужно кончать с ним побыстрее, пока на звон стали не

примчались остальные. Замах, показной выпад, проворот... и стремительный удар

кинжалом под ребра. Это вам не поединок, чтобы спастись от северян и спасти

жену, хороши все средства.

Похоже, темесец понял маневр – наверное, и сам не раз так проделывал. Кого

попало охранять миссионера не поставят, да и не наймут служить в Аркоте. Он

успел по-кошачьи извернуться, уходя от неминуемой гибели, и клинок стражника

лишь скользнул по ребрам, оставив длинный кровавый росчерк. Решив не испытывать

судьбу, сражаясь один на один, темесец выскользнул из тупичка, оставив Пратапа

одного, но судьба распорядилась иначе. Поскользнувшись на текущих по улочке

помоях, темесец упал. Пратапу понадобился всего один удар.

Молодой стражник наклонился, готовясь, в случае чего, безжалостно добить

темесца. Но северянину вполне хватило: на совесть откованный тальвар ударил под

основание каски и почти отделил голову от туловища. Кровь щедро текла наземь,

сухая пыль впитывала ее, как губка, будто пила и не могла насытиться. Стараясь

не испачкаться в крови, Пратап приподнял тело и выдернул из-под него мушкет,

сорвал с пояса патронташ и пороховницу. Теперь у него было оружие, с которым

можно воевать, и вдосталь пуль и пороха. Впрочем, он не обольщался: с целым

взводом опытных вояк в одиночку не справиться, а городская стража в лучшем

случае не вмешается. А могут решить, что голова не в меру ретивого вояки стоит

дешевле международного скандала и новой войны. Что с ним сделают темесцы, Пратап

не знал, но проверять на своей шкуре не хотелось.

Тянулось время, Пратап терпеливо ждал, темесцы на улице не решались

штурмовать. Амрита успела зарядить пистоль и, отдав его Пратапу, отправилась

посмотреть, куда ведет переулок. Пратап уже прикидывал, не отправиться ли вслед

за женой, когда одному из темесцев, видимо, наскучило ждать. Помня, что у

противника тальвар, темесец обмотал руку плащом (если нет щита, помогает) и

осторожно двинулся вглубь переулка. Сзади его страховали двое северян с

мушкетами.

Пратап высунулся из-за угла совсем чуть-чуть, но этого хватило, чтобы грохнул

один из мушкетов. Брызнула облачком пыли саманная стена: пуля прошила угол и

пронеслась над самой головой воина. "А стену-то пробивает! Надо бы чуть

отодвинуться... Он вжался спиной в пыльную стену, нацелив мушкет туда, где

должен появиться противник.

Темесцы тоже поняли, что стена не столь прочна, как кажется. Гулко громыхнули

сразу несколько выстрелов, потом еще залп, затем уже не так стройно в стену

впились еще несколько пуль. Саманная кладка дрогнула, из стены выстрелили

фонтанчики пыли, будто по волшебству, в ней появились дырки, в некоторые можно

засунуть палец. Пратапу оставалось лишь вжиматься в обшарпанную стену и молить

всех Богов разом, а особенно победителя демонов Аргхелаи, чтобы темесцы и дальше

стреляли по углу, не пытаясь целить правее. Пули дырявили и дырявили спекшуюся

глину, с визгом уносились во тьму переулка, рвали крытые пальмовыми листьями

крыши... Темесцы явно не видели его – и вполне допускали, что он проник в один

из домов и спрятался под крышу.

– Думаешь, он готов? – расслышал юноша слова за углом. Еще с войны он знал

темесский язык – нельзя сказать, чтобы так уж хорошо, но понять, о чем говорят,

мог. – Джованни тоже так думал...

– Видишь, как стену истыкало, как он мог там уцелеть? Клянусь задницей святого

Сиагрия, конец ему...

– Мужики, постреляйте еще. Чуть правее, где дырок нет...

– Не трусь, Гафур – труп он уже... Давай, а то скажу капитану, он из жалования

вычтет!

Словно ощупывая шпагой пространство перед собой, Гафур – здоровенный

чернобородый пуладж (если б не светлая кожа, вполне сошел бы за местного) в

форменном темесском камзоле и кирасе – шагнул за угол. Его голова оказалась как

раз на линии прицеливания мушкета, всего в полутора локтях от обреза ствола. Он

еще успел повернуть голову и встретиться взглядом с Пратапом. Больше не успел

ничего. Узкую щель меж двух саманных стен, недостойную называться даже

переулком, затянуло пороховым дымом, в ночной мгле пламя, вырвавшееся из ствола,

показалось Пратапу ослепительным, а от грохота взвились в воздух обитающие на

крышах вороны. Жители тоже проснулись, но они лишь проверили, прочно ли заперты

засовы, и легли на пол, стараясь не дышать.

Ослепленный вспышкой, Пратап не сразу обрел способность видеть. А когда

прозрел, понял: есть случаи, когда лучше оставаться слепым. Увесистая мушкетная

пуля, ударившая почти в упор, с легкостью дважды пробила каску, сорвала ее и

швырнула в пыль. Голове повезло меньше – снесло, считай, всю верхнюю половину,

будто смахнул ударом огромного тальвара какой-то богатырь. В ответ из-за угла

снова загрохотали выстрелы, на этот раз мушкетеры сообразили, что бить надо

правее. Юноше пришлось залечь (а ведь еще не так давно это считалось недостойным

воина – но война быстро расставила все по местам), на голову сыпалась глина,

какие-то прутья, обрывки высохших пальмовых листьев с крыши. Пратап ползком

подобрался к углу, на миг высунулся и навскидку, не целясь, выстрелил. Облако

кислого порохового дыма затянуло улицу, но там, ближе к главной улице, раздался

негромкий вскрик. «Ну, надо же! – подумал он. – Попал-таки! Слава Аргхелаи!»

Воцарилась тишина. Потеряв троих, преследователи малость призадумались:

наверное, решили, что им противостоит не меньше отделения с мушкетами. Будь у

Пратапа вдосталь боеприпасов, а главное, не будь с ним жены, наверное, имело бы

смысл продержаться еще какое-то время, а уж в лабиринте немощеных, кривых и

темных переулков он бы положил хоть весь взвод, а сам ушел бы живым. Сейчас,

увы, за сожженные деревни и превращенные в пустыни поля не отомстить. Важнее

увести жену... и позволить ей выполнить поручение госпожи.

– Осмотри улицу – узнай, куда она ведет...

Бледность пробилась даже сквозь природную смуглость, губа жены закушена -

последствия мушкетного выстрела Амрита увидела слишком хорошо. Но до жены дошло

на удивление быстро: еще бы, все-таки женщина из воинской касты, с гордостью

подумал Пратап. Амрита вскочила и, пользуясь затишьем, скрылась в глубине

переулка.

Теперь надо продержаться, пока она не найдет выход. Пратап наскоро осмотрел

боеприпас и едва не застонал от обиды. Трофейный патронташ был полон, а вот

пороха в пороховнице... Хорошо, если хватит на пяток выстрелов. Еще немного

пороха есть в его пороховнице – но мушкету его требуется больше, чем пистолю.

Еще выстрелов десять, и все. Потом останется надеяться только на тальвар и

кинжал – не густо, если помнить, что против него сорок мушкетов, а их обладатели

настроены более чем решительно. Еще бы: какой-то вояка из дворцовой стражи,

которую они и воспринимать всерьез перестали, уже положил троих, и еще парочку

ранил. «Сволочь, не мог перед выходом в город проверить пороховницу?» – мысленно

отругал Пратап покойного темесца.

Пратап навскидку выстрелил еще три раза, но, увы, больше везение не

повторялось. Мушкет нешуточно нагрелся, без особой стальной сошки держать его

было все тяжелее. Но главное – пороха стало вдвое меньше. Еще чуть-чуть, может,

минута-другая – и мушкет, главная надежда в неравном бою, станет бесполезной

железякой. С одним тальваром и кинжалом много не навоюешь. Пора уходить.

Пратап бесшумно отступил в тень и, прижимаясь к пыльной стене, стал

отодвигаться от спасительного угла. Пока темесцы не поняли, что к чему, все так

же тупо палили в стену. Лишь однажды шальная пуля взвизгнула около уха и, обдав

щеку ветром, ударила в стену.

Всего через пару шагов Пратапа встретила Амрита. Она не сказала ни слова, но

по ее лицу Пратап понял: случилось нечто страшное.

– Тупик? – спросил он.

Амрита хотела ответить – но муж уже не слушал, коря себя за самонадеянность.

Пока он сдерживал лобовые атаки, темесцы кое-что придумали. Северян нельзя

недооценивать, их командиры не станут зря класть солдат. Пока Пратап

геройствовал, отстреливаясь от врага, темесцы послали нескольких отборных

стрелков на крыши. А уж по ним, ловко перебираясь с одной на другую, а где надо

– с обезьяньей ловкостью прыгая, северяне вполне могли выйти в тыл. Он сам бы на

их месте спрыгнул сзади и атаковал засаду со всех сторон, но темесский командир

не желал рисковать. Стрелки уютно расположились на крышах, они не выдали себя

ненужным шорохом, выждали, пока противник покажется посреди улицы. Если бы еще

чуть лучше прицелились, первые же два выстрела стали бы и последними.

Грохот выстрела и вскрик Амриты слились почти что воедино. Она падает, роняя

уже заряженный пистоль, падает на загаженную улицу покрывало жены, по плечам

женщины рассыпаются черные, как смоль, волосы. Жена пытается приподняться, но