Текст книги ""Та самая Аннушка", второй том, часть вторая: "Не та дорога" (СИ)"

Автор книги: Павел Иевлев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 14 страниц)

Я достал из кармана чёрный цилиндрик… стоп, уже не чёрный. Серый. А ведь это море энергии. Океан. Не знаю, какая тут связь, но есть мысль, что, когда он разрядится, нам конец. И произойдёт это, кажется, довольно скоро. Сколько мы тут сидим? И часа не прошло, а он уже почти.

Аура сжалась настолько, что мне приходится ёрзать, меняя ноги и изгибаться, опуская плечи. Ещё чуть, и уже никак не помещусь. Твари стоят плечом к плечу, и скоро я, наверное, оставлю Аннушку и брошусь на них с ножом, всё равно пропадать. Может быть, смерть от их когтей и зубов будет менее болезненной, чем от лютого холода. А девушка, может быть, замёрзнет, не приходя в себя, это тоже своего рода гуманность.

А, нет, не будет этого.

– Какого хрена, солдат? Что мы тут делаем?

– Помираем, я б сказал.

– И нафига мы это делаем?

– За отсутствием других годных идей. Но я открыт для предложений.

– Где мы… а, стоп, вопрос снимается. Ого, сколько их! Никогда столько не видела.

– О, ты их знаешь?

– Это твари Изнанки. Если сойти с Дороги и подождать, то они рано или поздно придут за тобой. Корректоров учат держать их на расстоянии, но это требует изрядно сил и хорошей выдержки. Ну, ещё их не должно быть так много.

– Ты, кстати, как себя чувствуешь?

– Как с похмелья. Забытое ощущение, давно не испытывала. А что?

– Вокруг тебя что-то типа ауры. Она вроде как защищает нас от холода, но сжимается, и я уже не помещаюсь. Прямо сейчас у меня коченеют ноги.

– Не вижу, но верю на слово. То-то ты жив ещё.

– Жив, но акк почти пустой, – я достал из кармана цилиндрик, он уже матово-белый.

– Иди сюда, сяду и обниму тебя со спины. Так лучше?

– Да, спасибо. Жаль, что я не могу поместиться внутрь тебя. По крайней мере весь.

– Пошляк. Чёрт, никогда не рассматривала тварей вот так, вблизи, при свете. Мерзкая участь.

– Не знаешь, почему они не кидаются? Вид такой, что готовы сожрать. Это твоё колдунство?

– Нет, не моё. Без понятия. Надо валить отсюда, солдат.

– Отличная мысль. Я как раз ждал, пока ты очухаешься, чтобы предложить то же самое. Надеюсь, ты сейчас скажешь, что это раз плюнуть для такой крутой девчонки, как ты.

– Боюсь тебя разочаровывать…

– Нет?

– Нет. Обычно я сваливаю через Изнанку. Но мы уже на ней, и я не знаю, что с этим делать.

– Хреново. У нас всего несколько минут, твоя аура всё ещё сжимается. Что это за место такое? Почему мы оказались здесь?

– Ответ тебе не понравится. Мне вот не нравится совсем.

– Изложи, вдруг меня осенит. Взгляд с другой точки, нестандартный подход, устами младенца, что-то такое.

– Фокус коллапса, если его не выдернуть из среза, а дать, так сказать, «дозреть», впитает в себя весь сенсус гибнущего мира и превратится в сверхсущество. «Вылупится из кокона и станет из гусеницы бабочкой», – так называл это наш сраный романтик Калеб. Все пустые безлюдные срезы – сброшенные коконы, миры с выпитым до донышка сенсусом. Возникает вопрос…

– Где все эти бабочки?

– Именно.

– И где же?

– А вот они, – Аннушка показала пальцем на плотный строй окруживших беседку тварей. – Основатели сделали ловушку для таких.

– Ну ладно, допустим. А тебя-то за что свинтили?

– Похоже, я получила слишком много сенсуса за раз. Достигла или почти достигла того предела, за которым становятся «бабочкой». Не в первый раз, но теперь всё по-другому.

– И как? Крылья режутся?

– Не-а. Только башка трещит. Это что-то типа мышеловки, срабатывающей на вес. Пока ты просто синеглазый, то бегаешь туда-сюда и всё нормально. Но стоит перебрать сенсуса, как крышка под тобой переворачивается, и ты летишь вниз, в банку с такими же. Так что крылья у меня не прорежутся, а вот такие зубки – очень даже запросто. Как только это место выжмет меня досуха, я начну перерождаться в тварь. Умирающую от голода, потому что утолить наш голод можно только сенсусом, которого тут нет. Но при этом вечную, потому что сенсус выжег из нас смерть.

– Не надо говорить «наш, нас», – запротестовал я. – Ты не такая. Ты не сожрала мир, чтобы стать богом.

– Ну да, я всего лишь сожрала того, кто это сделал…

– В смысле?

– А, неважно. Забей, солдат. У меня тут к тебе просьба образовалась, напоследок. Нет, не то, о чём ты подумал, озабоченный придурок!

– Нет? Жаль, – засмеялся я. – Могли бы успеть. У них всё равно глаз нет, чего стесняться…

– Знаешь, чем ты мне сразу понравился?

– Чем же?

– Что можешь вот так ржать, даже когда вокруг полная жопа. Остальное потом приложилось. Но просьба у меня простая, убей меня, пожалуйста. Застрелилась бы, но пистолет на Изнанке не выстрелит, и я не уверена, что не останусь тут бродить с дырой в башке. Но, если ты отрежешь мне голову… Мечом было бы удобнее, но в этот раз не захватила.

– Боюсь, ты переоценила моё чувство юмора. Вот сейчас совсем не смешно вышло.

– Я не шучу.

– Да я понял. Не надо объяснять. Глядя на них, понимаю, в чём смысл. Но идея мне не нравится.

– Да, хреновый будет опыт, – согласилась она, обнимая меня за плечи сзади и шепча в ухо. – Но моя смерть не будет сниться тебе в кошмарах, потому что ты умрёшь тоже. Тебе придётся поспешить, потому что изнанка выпьет тебя, как только акк разрядится. Сделаешь это для меня? Пожалуйста!

– Ага, ты меня и с Донкой так же развела! «Ой, трахни её, я не обижусь, это просто помощь другу…» И что? Дуешься с тех пор, как будто я тебе рога наставил! Вот и сейчас, уверен, стоит мне отчекрыжить тебе башку, как я каким-нибудь чудом выживу и ты будешь каждую ночь являться мне привидением с головой на коленях!

– Ну ты даёшь, солдат! – засмеялась Аннушка. – Ладно, прощаю за Донку, если тебе это так важно. Ещё идеи есть?

– Давай свалим отсюда.

– Как?

– Бегом, наверное. Не сбежим, так согреемся.

– Эти нас не выпустят.

– Смотри! – я достал из кармана акк, уже еле-еле молочного цвета, почти прозрачный, крохи остались.

Поводил поднятой рукой – зубастые безглазые морды качнулись вслед за ним, как будто принюхиваясь отсутствующими носами. Я размахнулся и метнул цилиндрик над их головами, как гранату – далеко и сильно. Твари метнулись за ним, как собака за мячиком, и я крикнул:

– Побежали!

* * *

– Кто такие эти Чёрные? – спросил я, отдышавшись.

– Не знаю.

– Откуда они там взялись?

– Не знаю.

– Почему нам помогли?

– Да не знаю, солдат! Я встречалась с ними раньше, но всегда драпала впереди своего визга.

– Да, жуткие ребята, но на фоне тех, с зубами, я был готов с чёртом обниматься.

– В Школе нам говорили держаться от них подальше, и я держалась. Они вроде как не живые существа, а некие функции. Появляются там, где грубо нарушается порядок вещей, установленный Основателями. Обычно до людей им дела нет, но, к примеру, за мощным артефактом могут явиться. Похоже, опять решили, что мне там не место, и выкинули прочь.

– Опять?

– Не спрашивай.

– Кстати, а куда?

– Без понятия. Я вообще не чувствую ни хрена, как отрезало.

– Не удивительно, от тебя так шарашило, пока мы бежали… Ты прям дымилась, реально.

– До последнего надеялась прорваться. Всё время казалось, что почти, вот-вот, но хрен там. Хорошую ловушку сделали Основатели.

– Да уж, та ещё вышла пробежечка…

* * *

Когда зубастики отвлеклись на отлетевший акк, мы кинулись бежать по единственной дороге. На рывок одолели метров триста, но потом я сдулся. Силы утекали так, как будто я ещё одного себя на плечах тащу, а вместо них наливался в тело холод. Ощущение было как бежать в ледяной воде, точнее, даже не воде, а суперантифризе, не замерзающем даже при минус миллион, или сколько там было. Но от Аннушки тащило такой силой, гневом и страстью, что я бежал сколько мог, а потом ещё столько же на одних голых нервах. А когда я уже был готов упасть на дорогу и разбиться об неё застывшей ледяной статуей, нас окружили невесть откуда взявшиеся фигуры в чёрных балахонах, и что-то случилось. В результате мы валяемся в грязном тёмном подвале, в дверном проёме между двумя кирпичными помещениями. Деревянная дверь, повисшая на одной петле, пыль, мусор, тишина, темнота.

Темнота не полная, через следующий дверной проём просачивается тусклый свет. По крайней мере мы не заперты, двери там нет.

– А ты как, солдат? – спросила бледная усталая Аннушка.

Выглядит она так себе – осунулась, щёки ввалились, как будто резко похудела килограммов на десять. Но всё равно красивая. Офигенно, что мы живы.

– Выживу, – ответил я кратко.

Сил встать и куда-то идти нет, но ничего, вроде бы, не болит. Руки двигаются, глаза смотрят, сердце бьётся. В такие моменты остро осознаёшь, как это много.

– Скажи спасибо Донкиной любвеобильности, – тихо хмыкнула она, – старушка успела неплохо поделиться с тобой вторичным ихором.

– Но-но! Ты меня простила! Сама сказала!

– Остынь, солдат, я шучу. Но факт, без этого ты бы вряд ли выжил.

– Рекомендуешь повторить при случае?

– Только попробуй!

– Шучу-шучу. Мне, кроме тебя, никто не нужен.

– Все мужики так говорят… Но я другое хотела спросить. Что тут с кросс-локусами?

Я напрягся, сосредоточился, потянулся к окружающему миру… Помотал головой, сплюнул, развёл руками:

– Что-то непонятное.

– Всё ещё не чувствуешь?

– Чувствую. Но не понимаю, что. Как будто вокруг один сплошной кросс-локус. Или сто тысяч обычных. Но все при этом какие-то… Придушенные? Заглушённые? Дезактивированные? Не знаю. Странное место.

– Я бы удивилась, если бы нас выкинуло в обычное. Мне показалось, что Чёрные дали нам неприцельного пинка, а уж упали мы где упали. Ничего, мы живы, значит, разберёмся…

– Тс-с-с! – остановил я её. – Тише. Кто-то идёт.

В коридоре за пустым дверным проёмом мелькнула тень – кто-то на секунду перекрыл источник света. Чуйка молчит, но у неё своя логика, это вовсе не значит, что пришедшие дружелюбны. Может быть, они просто пока не в курсе, что мы тут.

Винтовка со мной, но без акка бесполезна. Достал пистолет, положил под руку, прикрыв полой куртки. Понятия не имею, выстрелит он, или то, что случилось с патронами в том месте, необратимо. Может быть, вместо пороха там серая пыль, и пистолетом только кидаться. Не хотелось бы, не чувствую в себе пыла к рукопашной. Я и встать-то пока толком не могу, всё тело ноет, мышцы как кисель, суставы ломит.

– Да нет там никого! – уверенно сказал звонкий детский голос. – Дурацкая идея была, Томил! Я тебе сразу сказала, фигня это всё и сказки!

Девчонка, скорее всего. Они те ещё язвы.

– А вот и не сказки! Мне дедушка рассказывал… – голос чуть пониже, интонация обиженная. Пацан.

– Ах, ну если дедушка! – саркастический девичий голосок.

– И ничего не «ах»! Мой дедушка, он знаешь какой…

В этот момент говорящие свернули из коридора к нам и в пылу спора успели подойти почти вплотную, не замечая нашего присутствия.

– Ой! – тихо сказал мальчик. – Оу! Блин!

– Привет, Томил, – поздоровалась Аннушка.

– А! Они правда тут! – взвизгнула девица лет десяти. – Почему она знает, как тебя зовут?

Курносый нос, косички, платьице, широко распахнутые, огромные, как в мультиках, удивлённые, слегка раскосые глаза.

– Блин, отец меня убьёт, – загрустил пацан. – Потом выпорет и заставит все каникулы работать в огороде.

– Убитого? – уточнила девочка.

– Плохо ты знаешь моего отца. Вот тебе и сказки-страшилки…

– Стоп-стоп, парень, – сказал я. – Успокойся, мы не очень страшные. Как зовут твою подружку?

– Не говори ему! – заверещала девчонка. – Он украдёт мою душу!

– А мою, значит, пусть ворует?

– А ты сам виноват!

– Чего это я? Ты дверь нашла.

– А ты её закрыл!

– А ты попросила!

– Мало ли что я попрошу, ты что, всё сделаешь?

– Ну да, – насупился парень. – Мы же друзья.

– Ну и ладно! Я Лесечка! Вот! Воруйте душу, демоны!

– Мы не демоны, – сказала Аннушка.

– Врёте, – убеждённо ответила девчонка, – все знают, что через двери приходят демоны. Они крадут души, пьют кровь и воруют детей!

– А детей зачем? – удивился я. – Какой с них прок?

– Не знаю. Ты мне скажи, ты же демон!

– Я не демон.

– Расска-а-азывай! Как по мне, типичный!

– А ты много видела демонов?

– Нет, вы первые. Но я много про вас слышала.

– И не верила, – буркнул парень.

– Сомневалась, – уточнила Лесечка, – надо было убедиться. Называется «эксперимент».

– И что нам делать с результатом? – спросил Томил. – Если взрослые узнают, что мы впустили демонов, нам конец. Я даже не знаю, какое наказание за это полагается. Может быть, если демоны нас сожрут, мы ещё легко отделаемся.

– Мы не едим детей, – заверила их Аннушка.

– А что вы делаете? – спросила девчонка с интересом.

– Лежим, вот, отдыхаем. Устали.

– Ага… – она задумчиво сморщила носик. – А когда отдохнёте? Что будет?

– Мне кажется, – сказал я осторожно, – наилучшим для всех вариантом будет, если мы просто уйдём.

– Туда, откуда пришли? – спросил Томил.

– Лучше куда-нибудь в другое место, но тут нам тоже делать нечего.

– А разве вы не должны захватить наш мир, или типа того? – поинтересовалась Лесечка.

– Вдвоём? Как ты себе это представляешь?

– Дед говорил: «Впусти одного демона, и их скоро будет миллион», – мрачно заметил Томил.

– Он, наверное, имел в виду каких-то других демонов, – ответил я. – Более многочисленных.

Дети замолчали, растерянно переглядываясь. Я обратил внимание, что фонарь, с которым они пришли, это конструкция из меди со свечой внутри, а одежда на них, хотя и аккуратная, но выглядит простенько. Не джинсы и кеды, во всяком случае. За демонами надо непременно со свечой и без синтетики? Нас, демонов, от этого корчит и плющит?

– Надо, наверное, бежать к Старшим, – вздохнул Томил.

– Ага, чтобы нас наказали? – возразила Лесечка.

– А что делать?

– Эй, демоны, – обратилась к нам девочка. – А вы правда просто уйдёте?

– При первой же возможности, – заверил я.

– А когда?

– Да хоть сейчас.

– Так уходите скорее, пока никто вас не видел! Мы с Томилом никому не скажем, что вы были. Про дверь знаем только мы.

– Мы бы с удовольствием, но не знаем, как.

– А как же вы пришли?

– Как-то само получилось. Мы к вам не собирались.

– Врёте, небось…

– Демонам верить нельзя, – сказал Томил. – Мне дедушка говорил.

– Не надо нам верить, – не стала настаивать Аннушка, – просто скажите, что вы сделали, чтобы мы оказались тут. Может быть, это подскажет нам, как уйти.

– Подождите, – сказала Лесечка, – нам надо посоветоваться.

Дети отошли в угол и зашептались. Акустика подвала доносит до меня обрывки: «…Надо Старшим… – … Накажут!.. – … Обманут… – … Ввыпорют!.. – … Демоны… – … Дедушка…» Я поставил на то, что девчонка пацана уболтает, и не ошибся. Вернулись они с такими физиономиями, что и говорить не надо. Надутый недовольный мальчишка, который снова идёт на поводу у подружки, хотя предчувствует, что ничем хорошим это не кончится, и торжествующая девица, превозмогшая мужское рацио женским «я так хочу».

– Я нашла дверь, – сказала она. – Настоящую дверь. Вот эту.

Она показала на свисающую на одной петле конструкцию из плотно сбитых досок.

– Это так необычно? – удивился я.

– Конечно. Это же дверь! Их не бывает! Ну, то есть, – поправилась она, – раньше их было много, но потом их запретили, из-за демонов. Эта, может быть, последняя. Никто про неё не знал, вот и уцелела.

– То есть у вас нигде дверей нет? – уточнил я.

– Разумеется, – кивнула Лесечка, – а у вас что, есть?

– Полно.

– Так вы же демоны, вам можно, наверное. А у нас как дверь – так непременно через неё кто-нибудь вломится. Так взрослые говорят. Я думала, страшилки, как всегда. Вот и попросила Томила помочь мне закрыть, сама не смогла, она тяжёлая и кривая.

– Я ей говорил, что это плохо кончится! – мрачно добавил пацан. – Но Леську разве отговоришь? Если чего решила – всё, кранты. Я и подумал, что пусть лучше я с ней буду, чем она одна. Если что – оторву дверь сразу к демонам… извините.

– Ничего. А что ж не оторвал?

– Так не было ж ничего. Я дверь в проем заправил, мы посидели, ничего не происходит. Леська и говорит, давай, мол, искупаемся и назад.

– Искупались?

– Да. А потом ей приспичило переодеться…

– А что мне, в мокром ходить?

– Потом обедать… В общем, пока вернулись – уже всё. Отец убьёт нафиг.

– А дед?

– А дед помер в позатом году. А то тоже бы убил. Клюкой.

– Строго тут у вас.

– Так демоны же. Опасно. Нет ничего страшнее двери, это все знают. Кроме вон, её, – он показал на Лесечку, та в ответ скорчила рожу.

– Получается, – уточнил я, – у вас любая дверь кросс-локус?

– Это что-то на демонском, да?

– Я хотел сказать, что если повесить дверь и закрыть её, то её кто-то откроет с той стороны? Кто-то из другого мира?

– Ну да. У вас не так?

– Нет. У нас не всякая, да и то постараться надо.

– Странная у вас, наверное, жизнь. У нас дверей нет нигде, а если кто захочет сделать… То даже не знаю что. Боялся спрашивать. Так вы уйдёте?

– Да. Думаю, если вернуть эту дверь на место, то я смогу её правильно открыть и мы вас покинем. Интересно, конечно, как у вас так вышло, но у нас своих дел полно.

– Я её сразу потом оторву! – сказал мальчишка. – И сожгу! Так что даже не пытайтесь…

– Полностью поддерживаю, – заверил я. – На кой чёрт мне мир, где даже в сортире не запереться?

– Там занавески, – смущённо буркнул Томил, – подумаешь, проблема.

Глава 21

Варгейм

Открывал я деревянную дверь в подвале, закрыл железную в тёмном помещении, где знакомо пахнет отработкой и соляркой. Гараж. Мы вернулись на нормальный путь кросс-локусов, где нас ждут места хранения колёсной и иной техники. Теперь дверь ведёт в подсобку с инструментом и расходниками, назад в подвал её уже не открыть – видимо, дети сломали свою. Удачи им в их странном мире, а нам надо выбираться и смотреть, куда нас занесло на этот раз.

– Блин, что это за хрень? – зашипела Аннушка.

– Какая?

– Об которую я треснулась локтем, чёрт бы её драл. Да посвети ты сюда, что ты в этой кладовке разглядываешь?

– Тут пахнет, – сказал я, осматривая полки.

– Чем?

– Маслом. Дизелем. Землёй. Травой. Пороховым нагаром.

– И в чём проблема?

– Запах свежий.

– А, блин. Да. Затупила. И всё же, что это за железная дура тут раскорячилась?

Я посветил фонариком в основное помещение большого кирпичного гаража, луч упёрся в вертикальный железный борт.

– Это танк, – я положил руку на тёплые моторные решётки, – и его заглушили совсем недавно.

– Странный какой-то… – сказала Аннушка задумчиво.

Действительно, машина совершенно не похожа на те танки, к которым привык я, но здоровенная бронекоробка на гусеницах с пушкой ничем другим быть не может.

– «Маргарита» её зовут, – проскрипел голос из темноты. – Для своих «Марго».

– Кого? – спросил я.

– Бронеходку мою. Да что мы в темноте-то сидим? Сейчас открою ворота. Я тут придремал, простите.

Заскрипели петли, в гараж упала полоса солнечного света. Собеседника стало видно – пожилой мужчина среднего роста в рабочем комбинезоне, с перепачканными смазкой руками.

– Степан Семёныч я, – сказал он спокойно. – А лучше просто «Семёныч». А вы, я вижу, шпаки прохожие? Вне игры?

– Не вполне понимаю насчёт игры, – осторожно ответил я, – но насчёт прохожих факт. Идём себе, никого не трогаем, в чужие дела не лезем.

– Давно вас таких не видели. Ну, или я не слыхал. Связи уже пятый год нету, рация сдохла, починить некому. Сам я не умею, да и зрение ни к чёрту вблизи. Трак поменять – это да, или, к примеру, сальники, а мелкие детальки эти хрен разберу. Да и нет уже запчастей к ним. Переставлял модули с битых пока было, но все кончились. Так что за пределами моей игровой зоны может быть что угодно. Теоретически. А практически, думаю, то же самое, что и тут.

– А тут что? – спросила Аннушка.

– Экий голос странный… а выдь-ка на свет, – попросил мужчина.

Моя спутница сделала шаг вперёд, выходя из тени танка.

– Нешто баба? – обалдело сказал он. – Живая баба, чтоб меня переехало!

– Женщина, – недовольно поправила его Аннушка.

– Ну да, она самая, разъеби меня фугас! Не думал, что увижу ба… женщину. Помру раньше. Это ж сколько лет…

– Сколько? – спросил я.

– Да поди, сорок или около того. Я в последнее время считать года бросил, зачем? Но мне девятнадцать было, когда фемовирус-то шарахнул. С тех пор одна только боевая дружба, никакой тебе романтики.

– И что, все женщины…

– Точно, парень, все до единой. Ни карантины, ни убежища, ничего не помогло. Врали, что вирус был искусственный, боевой и вообще-то предназначался для другого, но что-то пошло не так. У учёных вечно всё шло не так. Теперь уже не понять, правда или брехня, да и поздно выяснять-то.

– И как же вы не вымерли без женщин?

– А кто сказал, что не вымерли? – удивился Семёныч. – Как есть вымерли. Все смежные зоны пустые, остались только я да Иваныч, старый хрен, на своей «Машке».

– Машке?

– Бронеходку его так зовут. Традиция – имена давать бабс… женщиновые, то есть. С тех пор, как вас не стало, – кивнул он на Аннушку, – только с ними и еб… общаемся. А ты правда женщина?

– Честное слово. Аннушка меня зовут. А его – Лёха.

– Вот жешь. Аж не верится.

– Тебе что, дед, сиськи показать?

– А можно?

– Облезешь, – фыркнула Аннушка. – А то знаю я таких. Сначала покажи, потом дай потрогать, а потом тебя кондратий хватит от нервов.

– Да за такое и помереть не жалко!

– Если ты полезешь лапать мою девушку, – мрачно вмешался я, – то помрёшь быстрее, чем думаешь.

– Ладно-ладно, я ж шуткую. Мне уже и не надо всего этого, здоровье не то. Потрясись с моё в этой железяке, парень, и тоже забудешь, зачем тебе яйца. Тем более, что нам и незачем.

– А с кем ты тут воюешь, Семёныч? – спросил я.

– Воюю? – удивился тот. – Ни с кем не воюю. Война сорок лет как кончилась. Фемовирус шарахнул, и всем не до того стало.

– А танк тогда зачем? – я похлопал ладонью по броне.

– Бронеходка-то? Так это ж Игра! – он произнёс термин с отчётливо большой буквы. – Ах, да, вы же вне игры… Присаживайтесь, шпаки прохожие, что вы стоите? Сейчас чайку взбодрю, поболтаем. С тех пор, как рация сдохла, я только с «Марго» и разговариваю. Она, конечно, баба надёжная, если масло вовремя менять, но в беседах не сильна.

Семёныч рассказал, что их срез готовился к тотальной войне. Причину её он за давностью лет запамятовал, а может, и не знал – ему тогда девятнадцать было, как раз попал под мобилизацию, и стало не до размышлений. Основным боевым средством тут считались танки, которых все стороны надвигающегося конфликта наклепали чудовищное количество. ПТРК, авиации и, тем более, дронов, которые низвергли танк с пьедестала «царя войны» в нашем мире, тут придумать не успели, так что все ресурсы были брошены в броню, моторы и пушки. Армии забивали «бронеходками» огромные ангары, заводы дымили круглосуточно, молодёжь готовили в танкисты, при каждой школе были учебные курсы с настоящими танками, стать самым крутым бронеходчиком было мечтой каждого пацана. Ими все восхищались, их прославляли газеты и радио, им давали девушки – тогда ещё были девушки. Пока война не началась, кто самый танкующий танкист, выясняли путём соревнований – имитации танкового боя, только со снарядами, начинёнными краской. Пейнтбол с пятидюймовыми шариками – красиво, наверное, было. Популярно, как у нас футбол. Болельщиков собиралось столько, что они могли носить победителя на руках вместе с танком. Меж тем в подземные герметичные хранилища накачивали солярку, на склады закладывали тонны снарядов, запчасти и расходку, и все ждали только отмашки, чтобы применить спортивные навыки в реальном бою. Но война началась не с залпов орудий, а с фемовируса, и пострелять в своё удовольствие не получилось. Сначала все пытались спасти женщин, а когда не смогли, то стало понятно, что воевать незачем – всё равно без них кранты. Как только состарятся те мальчишки, которых врачи вынули недоношенными из умирающих матерей, здешнее человечество закончит свою историю. Вбухав весь свой промышленный потенциал в танки, аборигены решили провести остаток бессмысленной жизни, занявшись любимым спортом. Снаряды с краской быстро кончились, да и интереса уже не вызывали, так что вскоре перешли на боевые, и бой стали вести до логического завершения. Так появилась Игра – танковые бои без военной цели. Одиночные дуэли, группа на группу, «захват флага», «удержание флага» и так далее. Отсутствие репродуктивных перспектив настолько обесценило жизнь, что сдохнуть от снаряда в борт было ничуть не жаль. Мужское население стремительно убывало вслед за женским, что быстро сняло продовольственную проблему – довоенных запасов выжившим должно было хватить до конца жизни. Никто не пахал и не сеял, поля рыхлили только траки танковых гусениц и снаряды танковых пушек. Пока людей не осталось так мало, что им стало трудно даже вступить в бой.

– Я только до Иваныча доехать и могу, – вздохнул Семёныч, – дальше надо больше солярки, чем «Марго» на себе увезёт. Мы с ним второй год маневрируем, а толку? Мехводов нет, сами рулим, сами стреляем. А возраст уже, пока от рычагов к пушке переберёшься, – он уже свалил, старый хрен. Ну, и я так же – вижу, встала его «Машка», значит, он заряжает. Отъеду, прикроюсь холмом. Он обратно за рычаги, я обратно к пушке… Так и катаемся, и смех, и грех. Позиционный тупик. Ты, кстати, с пушкой как, Лёха?

– Не особо, – признался я, – больше по пулемётам.

– Пулемёт есть, но толку от него мало, броню не взять. Да и ладно, вы всё равно вне игры. У вас какие планы-то, шпаки?

– Я смотрю, вы не очень удивились посторонним? – спросила Аннушка.

– Ваши, которые из других миров, раньше частенько захаживали. Сейчас редко совсем.

– То есть вы знаете, что миров много? – уточнил я.

– А как же. Слыхали.

– Так что же не свалили туда? Проводника бы наняли, вещички собрали…

– Какой смысл, шпак? Своё мы провтыкали, а чужого нам не надо.

– Странная позиция.

– Какая есть. Так что, вы отсюда к выходу, или тут какие дела есть?

– Откуда у нас дела? Случайно попали. А вы и где выход знаете? – я чувствую, что кросс-локус тут есть, но расстояние, как всегда, определить не могу.

– Да, тут вёрст с полста. Подбросить?

– Были бы благодарны.

– Сейчас заведу «Марго».

– Послушайте, – поинтересовалась Аннушка, – а машины у вас тут никакой нет лишней? Нам бы какой-то транспорт, мы бы сами убрались. Тогда и выход не нужен…

– Не то чтобы совсем нет, – почесал лысеющий лоб танкист, – на ходу нет. Тут для «Марго»-то сальников живых хрен найдёшь, хорошо, что главные – набивные, с ними проще. Резина за столько лет позакорела вся. Танки, которые обслуживали, более-менее живы, а машинами заниматься в последние лет двадцать всем недосуг было. Людей совсем мало осталось, почти никого. Так что машин полно, стоят на хранении – и грузовики, и командирские, и разведка, – но поковыряться с ними придётся изрядно. Хотите?

– Нет, – отказалась Аннушка, – слишком долго. Может, в следующем мире повезёт.

– Тогда подождите на улице, я пока «Марго» заведу-прогрею. Тут угорите, да и шумно будет.

Мы вышли за ворота и присели на лавочке. В гараже заскрежетало, хлопнуло раз-другой, потом дизель неохотно подхватился и тяжело, с присвистами, заработал. Потянуло сладким чадом недогорелой солярки и масляной копотью.

– Ушатанный у него движок-то, – сказал я.

– Факт, – согласилась Аннушка.

– Слушай, я чего-то не пойму. Это же бред какой-то! Танки эти, игра, или что там у них. Столько лет прошло, а они не только не попробовали что-то изменить, но и даже сбежать не попытались! При этом зная про Мультиверсум! Собрались бы да подались в охрану или наёмники. Представь себе, караван на танках! Вот был бы рейдерам сюрприз… Да мало ли что ещё можно придумать! Женщин нет? Так купите, блин, у работорговцев, в конце концов, или, вон, в горах Закава ситуация обратная. Вирус-то, поди, без носителей уже вымер давно. Но нет, катаются и палят друг в дружку из пушек, дебилы. Где логика, блин?

– Понимаешь, солдат, ты не учитываешь одну штуку. Этот срез – недо-постколлапсник. Сорок лет назад начался коллапс, но не завершился естественным образом, то есть созреванием фокуса, поглотившего освобождённый всеобщей гибелью сенсус, его переходом на новый уровень бытия или попаданием в ловушку Основателей и падением в ту пыльную жопу, из которой мы не так давно выбрались.

– Откуда ты знаешь?

– Если бы это случилось, тут некому было бы в танчики играться. В постколлапсниках выживших нет.

– А, ну да. Начинаю понимать, как это работает. Думаешь, отсюда твои бывшие коллеги вытащили очередного синеглазика?

– Может быть, – пожала плечами она, – но вовсе не обязательно. Статистически более вероятно, что он просто погиб. Фокус редко доживает до конца коллапса. У него нет никаких суперспособностей, это просто ребёнок. Да, обычно на него не действует ключевой коллапс-фактор. То есть, например, если здесь она была девочкой, то не умерла бы от фемовируса. Но это не значит, что её не могло убить случайной пулей в битве за последнюю живую особь женского пола. Понимаешь, о чём я?

– Более или менее. Но с игрой в танчики всё равно не врубаюсь. Это же зверски тупо!

– Сенсус, солдат. Это сублимат человеческой активности, вырабатывается большими группами людей в процессе организованной деятельности: любви, войны, революции, масштабных строек, освоения фронтиров, развития науки и искусств…

– В нашем срезе его, наверное, хоть жопой жуй, – заметил я.

– Именно, – кивнула Аннушка. – За это и ценят. Один из самых высоконасыщенных, сенсус чуть ли не с неба капает, поэтому только там можно реализовать некоторые проекты. Так вот, если фокус изымают, то поглощённый им сенсус исчезает с ним. А если убивают, то он как бы сгорает, прихватив остальной сенсус среза. Весь или частично – как повезёт. Не знаю, от чего это зависит. Может, Лейх знает. Переходит в другую форму, или рассеивается, или что-то там ещё с ним происходит, но срез остаётся с жесточайшим сенсус-дефицитом. Это вводит выживших в состояние своеобразного паралича мотиваций. Они теряют волю к сенсус-деятельности. Ни полюбить, ни поработать, ни подраться. Поэтому со стороны их жизнь выглядит иногда довольно причудливо.

– Получается, убирать синеглазок из среза всё-таки благо?

– Да, в этом случае они утащат с собой только тот сенсус, который успели усвоить. Чем раньше их забрать, тем больше шансов у мира оклематься, но тем слабее выходит корректор. Я раньше не задумывалась, но теперь подозреваю, что Грета не просто так меня год выдерживала. «Не могла найти, не могла догнать», – чушь. Дожидалась, чтобы я набрала как можно больше сенсуса, а на то, что всё это время в моём мире умирали люди, ей было плевать. Выдернула, когда уже почти никого не осталось, в последний момент…

В гараже взревел мотор, залязгали разболтанные траки, и танк, отчаянно дымя выхлопом, пополз наружу. На свету стало заметно, какой он ржавый и облезлый. Видимо, сил на эстетику у старого танкиста уже нет, поддерживает на ходу – и ладно. На его век хватит.