Текст книги "Час урагана (СИ)"

Автор книги: Павел (Песах) Амнуэль

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 32 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Как-то получилось, что мы остались на площадке одни – со Старыгиным, который не отрывал взгляда от вершины и что-то бормотал, – остальных будто смыло волной, и я только окоемом памяти вернул момент, когда все бросились к стоявшему рядом с площадкой микроавтобусу, и машина помчалась, выбивая пыль из проселочной дороги, к домику с антеннами на крыше. Я еще отметил, что дверь вертолета Перчиков закрыл, а там наши рюкзаки…

– Вы же говорили… – почему-то все доходило до меня с опозданием, я отметил, что эту фразу тетя Женя повторяла в десятый раз или в сотый: – Вы не предполагали, что начнется извержение? У вас сейсмографы, и в кратере аппаратура!

– Нет в кратере аппаратуры, – сказал Старыгин.

И тут мой мозговой ступор прошел, будто и не было. Память прояснилась. Собственно, так было всегда: я долго не мог сообразить, что делать, но в тот момент, когда будто само собой принималось решение…

– В машину! – сказал я. – Почему его не ищут с воздуха?

Старыгин посмотрел на меня, как на идиота.

– Вертушка у нас одна, – сказал он с сожалением. – А сверху не увидишь – лес. Да вы не беспокойтесь, – это уже нам обоим, – вернется Николай Генрихович. Увидит, что началось извержение, и прибежит.

– Да-да, – торопливо сказала тетя Женя. – Конечно. Но мы с Юрой можем тоже… Правда, Юра? Кто скажет, в какую сторону он пошел?

– Пойдемте, – сказал Старыгин.

* * *

Столб дыма над кратером немного отклонился к востоку – на высоте дул сильный ветер, – и что-то живое шевелилось на вершине, но Старыгин сказал, что это грязь и пепел, лавы вылилось совсем немного, из жерла только камни летели, и, скорее всего, извержение скоро прекратится – слишком неожиданно все случилось, но именно поэтому выброс не сможет продолжаться долго. Земля время от времени подрагивала под ногами, или, может, мне это только казалось, второй час мы шли по редкому здесь лесу в направлении на столб черного дыма – впереди Старыгин, за ним кто-то из геофизиков, он представился, конечно, но я не запомнил ни имени, ни фамилии; следом шла тетя Женя, ни за что не захотевшая остаться на базе и ждать нашего возвращения. Я шел последним, и все происходившее представлялось мне нереальным. Лес выглядел не таким, как в Подмосковье, не то чтобы редкий (хотя и это тоже), но какой-то безжизненный, а может, мне только казалось так – из-за настроения, из-за уверенности в том, что Н.Г., конечно, прекрасно понимал, что делает, отлично знал, что хочет найти и что непременно найдет, он с самого начала действовал по четко продуманному плану, не импульсивно и уж точно без признаков безумия. Он вышел на встречу с древним разумом планеты. Он был уверен, что встреча состоится. Где-то здесь. Конечно, не в кратере – Н.Г. понимал, что до кратера не дойдет. Даже если позволят силы (он знал, что силы, конечно, не позволят), его все равно остановят раньше, чем начнется подъем на вершину. Неужели тетя Женя всерьез вообразила, что ее Коля пройдет два десятка километров, а потом вверх два с лишним километра, да еще по крутым склонам? Тетя Женя думала, что ее муж не в себе, она заставляла себя так думать, так ей было легче, она могла не обижаться на Колю за его по видимости нелепые поступки, могла простить ему недомолвки последних недель и тайный побег, и нервотрепку, и полет, и поиски, все она Коле могла простить, потому что жалела его, он не вполне понимал что делал, но если все-таки понимал… тетя Женя не умела прощать обид, нанесенных намеренно. Если Коля понимал, как он ее обижает…

Почему-то мне казалось, что тетя Женя думала именно так. Я видел ее спину, чуть сгорбленную, ее затылок, короткую прическу, она время от времени поднимала голову и кричала: «Коля!», и все начинали кричать, оборачиваясь по сторонам, а я молчал, знал, что если Н.Г. даже и слышит нас сейчас, то все равно не ответит, потому что дело свое он еще не закончил.

Он знал, что не дойдет до вершины. Значит, предполагал иную возможность встретиться с Ней. Может, здесь есть геотермальный источник, выход подземных вулканических газов, Старыгин должен это знать, потому что никто, кроме него, не мог рассказать об источнике Николаю Генриховичу. Я не успел спросить перед выходом, мы очень торопились, надо было перехватить Н.Г. прежде, чем он дойдет до опасной зоны (все понимали, что – не дойдет, но торопились все равно, потому что тетя Женя была на взводе, остановить ее было невозможно, оставалось только – опередить, что Старыгин и сделал).

Мы вышли на поляну, где росла трава между рыжих камней, впереди опять был лес, точнее, подлесок, и если Н.Г. все-таки направлялся в сторону Кизимена, он непременно должен был пройти где-то здесь и не так давно – часа два-три назад. Из жерла вулкана беззвучно вырвался сноп пламени, я знал, конечно, что звук придет позже, минут через пять, но все-таки это было странное ощущение, будто смотришь немой фильм, и сейчас на экране появится надпись: «Новая фаза извержения». Гриб пепла вдруг осел, лишился части своей энергии, и будто черные камни посыпались вниз, только это были не камни, а огромные клубы пепла, и не сыпались они, конечно, а медленно планировали…

И опять мелко задрожала под ногами земля, я прибавил шагу, обошел тетю Женю, смотревшую в сторону сопки и не видевшую ничего вокруг, обошел не известного мне по имени геофизика, проводившего меня удивленным взглядом, и, догнав Старыгина, тронул его за плечо.

– Послушайте, – сказал я. – Здесь где-то должен быть… Выход подземных газов или горячий источник, что-то такое.

– Мы туда идем, – сказал Старыгин. – Еще километр. За тем лесом.

– Почему вы не сказали…

– Я не уверен… А Евгения Алексеевна надеется.

– Николай Генрихович сказал вам…

– Ничего он не сказал, – отрезал Старыгин. – Друзья так не поступают.

– Но вы догадались?

Старыгин продолжал идти, не удостаивая меня взглядом.

– Конечно, – сказал он. – Я не знаю, как он собирается говорить с… Но, черт возьми, если он продумал все, то должен был подумать и об этом. Об этом – в первую очередь.

– Да, – согласился я. – Наверняка. Он ничего не сказал?

– Об этом – нет.

– По-моему, он надеется на Нее. Она гораздо мудрее. Старше, во всяком случае. И… вам не кажется странным, что извержение началось именно сейчас?

– Кажется, – сказал Старыгин. – Пожалуйста, вернитесь на свое место. Вы должны видеть Евгению Алексеевну.

– Да-да, – сказал я и остановился, пропуская не известного мне геофизика и шедшую за ним тетю Женю.

– О чем ты говорил с Олегом? – спросила она, проходя мимо меня.

Ответа дожидаться не стала, и слава Богу.

Я пристроился следом, поляна кончилась, мы вошли в прозрачный и какой-то призрачный лес, где между деревьями громоздились камни самых разных размеров, земля опять задрожала под ногами, и неожиданно из-за деревьев я услышал нараставший свист, а затем шипение, будто гигантская кобра подняла над корзинкой фокусника свою голову.

– Вперед! – крикнул Старыгин и побежал. – Гарик, не отставай!

Геофизик, которого, оказывается, звали Гариком, не только не отстал – он несколькими прыжками опередил Старыгина и первым выбежал на поляну… или это была опушка… лес кончился, дальше простиралось серое, покрытое камнями плато, за которым начинался подъем на сопку, и черно-коричневый пологий конус с грязно-серой вершиной предстал перед нами во всем своем ужасном великолепии. Столб дыма распался на несколько длинных волокон, поддерживавших плоскую черную шапку, от которой отваливались огромные куски и, будто грозовые тучи, плыли по небу на восток, но не извержение привлекло мое внимание…

Метрах в трехстах впереди клокотало, выбрасывая пар, круглое озеро – над ним клубились мелкие облачка, и марево застыло в воздухе, будто стеной отделяя нас от озера, от которого в нашу сторону полз тяжелый удушающий запах… Что это было – болотный газ, метан, сера, что еще?..

Это Она, – понял я.

И увидел Николая Генриховича. Он стоял на невысоком холме в нескольких шагах от бурлившей воды… или это была не вода, а жидкая сера? В тот момент я забыл обо всех законах физики, мне казалось, что у ног Н.Г. клокочет не жидкость, а чье-то живое тело: чудовище, вроде Лох-Несского, поднимает широкую спину, выгибает ее, показывая, что оно здесь, оно пришло, оно ждет, чтобы его поняли…

– Коля! – закричала тетя Женя и неожиданно оказалась впереди всех – впереди Старыгина, впереди Гарика, я тоже сделал рывок, мы бежали и кричали, но, казалось, берег не приближался, а Н.Г., оглянувшись, увидел нас, махнул рукой, что-то, кажется, крикнул и пошел. Медленно пошел вперед, поднимаясь на холм, откуда, наверно, хорошо было видно все озеро до противоположного берега. Я мог себе представить, какая там стояла вонь, и я не мог себе представить, как там можно было дышать.

И еще звуки. Воздух наполнился ими – возникшими будто из-под земли, но быстро переместившимися вверх, что-то рокотало над головой, но мне все равно казалось, что рокочет земля, я не сразу догадался: над нашими головами на высоте сотни метров завис вертолет, дверца была открыта, и кто-то, кого я не мог узнать (Перчиков, скорее всего), махал нам рукой. Я тоже махнул, показывая вперед, на озеро, на Черепанова. Похоже, Николаю Генриховичу стало плохо – шел он странно, цепляясь руками за кусты, будто перед ним был не пологий холм, а крутой склон горы. Может, так оно и было – земля там шевелилась, трескалась, что-то взламывало ее изнутри, и с каждой секундой холм действительно становился круче, из глубины озера вырвались струи пара и желтоватые клубы то ли дыма, то ли отравленного воздуха.

Вертолет накренился и медленно полетел вперед, я так и видел, ощущал, как не хотел Перчиков оказаться над местом, где потоки воздуха или удар струи пара могли сбить машину. Похоже, пилот заметил Черепанова среди неожиданного нагромождения камней там, где еще вчера мирно росла трава.

Кто-то вскрикнул: кажется, это была тетя Женя, она побежала, размахивая руками – то ли хотела подать знак мужу, то ли упрашивала пилота спуститься и взять ее на борт.

– Не нужно! – это кричал Старыгин, он сбросил свой рюкзак, чтобы было легче бежать, но бежать все равно было трудно, я ощущал на себе, трудно не только потому, что земля дрожала все сильнее и уходила из-под ног, но что-то мешало в голове, то ли мысль, то ли болевая точка, будто кто-то сильной ладонью обхватил затылок и сжимал, и низким басом произносил слова, которые я не мог понять, но, в то же время, знал, что понимать ничего не надо, нужно чувствовать, однако именно чувств во мне не было никаких, я ощущал себя автоматом, запрограммированным на одно простое движение – вперед и вверх. Вперед и вверх. Откуда эти слова? По склонам… они помогут нам…

Склоны не помогали, склоны отталкивали, я понял, как трудно приходилось Н.Г., потому что и передо мной пологий совсем недавно склон встал дыбом, я уткнулся носом в потрескавшуюся землю, вцепился зубами в оказавшуюся у лица толстую ветку, вкус был отвратительный, серный и еще какой-то, я заставил себя приподнять голову и увидел надвигавшуюся сверху (или по земле?) тучу пепла. Путь преграждали потоки лавы – они-то откуда, здесь не могло быть лавы, но я видел, на самом деле видел, как лава на моих глазах остывала и покрывалась твердой корой, под которой (я был в этом уверен) текла расплавленная масса.

Я заставил себя подняться на ноги (а может, мне только казалось, что я сделал это?) и увидел, как далекий кратер выбрасывал докрасна раскаленные обломки скал; иные разрывались в воздухе подобно бомбам, и их осколки разлетались во все стороны. Я видел Черепанова – он поднимался с удивительным проворством и отвагой, взбираясь на почти отвесные уступы.

Вскоре он добрался до вершины круглого утеса, это было что-то вроде площадки шириной около пяти метров. Под скалой плескалось озеро – из него, как мне теперь казалось, вытекала и окружала утес огненная река, которую выступ разделял на два рукава; между ними оставался узкий проход, в который смело проскользнул Н.Г.

– Довольно! – воскликнул за моей спиной геофизик Гарик. – Мы не пройдем дальше…

– Оставайтесь здесь, – каким-то странным голосом ответил Старыгин.

Он не успел окончить фразу, как Черепанов, сделав нечеловеческое усилие, перепрыгнул через поток кипящей лавы и исчез из глаз.

Я закричал, решив, что Николай Генрихович упал в огненную реку, и меня поразило молчание тети Жени; на какое-то мгновение мне показалось, что и она исчезла, но тут же я увидел ее спину, тетя Женя карабкалась на крутой откос, цепляясь за уступы, как опытный скалолаз, ей было не до крика, она была уверена, что спасет мужа – он скрылся за пеленой дыма, и мне почудилось, что я слышу его замиравший в отдалении голос.

Рокот вертолета неожиданно сорвался в визг и мгновенно затих, оставив в мире только рев струй и шипение газа.

Нечего было и думать добраться до Николая Генриховича, было сто шансов (или миллион?) против одного, что мы погибнем там, где ему удалось пробраться с нечеловеческой ловкостью помешанного. Не было возможности ни перейти, ни обойти огненный поток. Напрасно тетя Женя старалась перебраться на другую сторону; она едва не погибла в клокочущей лаве, и мы со Старыгиным с трудом ее удержали.

– Коля! – звала тетя Женя.

Но он продолжал подниматься, временами появляясь в клубах дыма, под дождем пепла. Я видел то его голову, то руки, затем он снова исчезал и появлялся уже выше, на уступе скалы. Он быстро уменьшался в размерах, как летевший кверху предмет.

Кругом стоял глухой гул; холм (или уже гора? Что это было?) гремел и пыхтел, как котел с кипящей водой.

Иной раз где-то совсем близко срывался обвал; огромная глыба летела вниз с возраставшей скоростью, подпрыгивая на гребнях скал.

Был момент, когда ветер швырнул в нашу сторону пламя, и оно накрыло нас багровой завесой. У меня вырвался крик ужаса, но Черепанов снова появился, размахивая руками.

Наконец, Н.Г. добрался до вершины холма, до самого берега черного озера. Наша группа тоже взобралась почти на самую вершину, мы трое – тетя Женя, которую ничто не могло остановить, за ней Старыгин, а следом я со всеми своими страхами и с головой, которая, я был уверен, принадлежала сейчас не мне, а другому существу, может, даже не живому, и чье тело было не моим, а скрытым от всех в глубине черного озера…

Черепанов шел вдоль скалы, поднимавшейся над кипевшей поверхностью. Камни дождем сыпались вокруг него.

Вдруг скала рухнула. Николай Генрихович исчез. Отчаянный крик тети Жени показался мне гласом Господа. Я сделал рывок и упал – оказалось, что подо мной все тот же пологий склон холма, а вовсе не крутой подъем, от неожиданности я не удержал равновесия, но тут же вскочил на ноги – не было никаких лавовых потоков, не было летевших камней, под ногами медленно набегали на берег горячие волны озера, земля все еще дрожала, а тетя Женя стояла на коленях у кромки воды (вода это была? Я не знал) и что-то бормотала, взгляд у нее был совершенно безумный, я понял, что она готова вслед за мужем войти в озеро и исчезнуть, как только что на моих глазах вошел и исчез Николай Генрихович.

Вертолет опять зарокотал, звук сместился и я почувствовал движение горячего воздуха за спиной – Перчиков все-таки посадил машину, и двое выпрыгнули из кабины, не дожидаясь, пока перестанет вращаться винт.

Что потом… Обруч, стянувший мне голову, разжался, и мой череп, похоже, не выдержал, его разорвало изнутри, так мне, во всяком случае, показалось. Мир засверкал, расплавился и вытек куда-то…

Стало темно, но я еще успел услышать несколько слов, не сказанных, но прозвучавших: «Все было, и все будет, все случится, и все пройдет…»

* * *

Естественно, я не умер – уже теряя сознание, я знал (или правильнее сказать – чувствовал?), что продлится это недолго, и что бессознательное состояние нужно (кому?), чтобы избавить мою психику от лишних потрясений. Почему-то я знал (или опять правильнее сказать – чувствовал?), что вовсе не из-за гнусных и непереносимых испарений впал в беспамятство, а совсем по другой причине, имевшей отношение скорее к психиатрии, чем к физиологии.

Неважно. То есть, важно, конечно, но совсем не об этом я подумал, когда пришел в себя в кабине вертолета. Я лежал между двумя креслами и видел потолок кабины, а надрывный вой оказался ревом турбины и свистом винта.

Надо мной склонился Старыгин, встретил мой взгляд (интересно, каким он ему показался?) и сказал негромко (а скорее всего, прокричал, чтобы я услышал):

– Как голова? Болит?

Я не понимал, почему у меня должна болеть голова. Вообще-то у меня болела спина, потому что лежал я на твердом, и между лопатками ощущал что-то острое.

– Нет, – сказал я, приподнявшись. – Где Евгения Алексеевна? И что с…

Я знал, что произошло с Николаем Генриховичем. Потому и спросил о тете Жене. Как она это перенесла? Они знали друг друга тридцать лет и три года.

– Евгения Алексеевна в порядке, – уклончиво отозвался Старыгин и посмотрел мимо меня, я повернул голову и увидел тетю Женю, сидевшую в кресле в глубине салона. Глаза ее были закрыты, губы плотно сжаты, она о чем-то думала, я знал – о чем, почему-то в тот момент знал мысли всех, кто был в машине, или так мне казалось, проверить у меня не было возможности, да и желания такого не возникло.

– Николай Генрихович погиб, – сообщил Старыгин то, что я уже знал.

Я поднялся на ноги, вертолет летел ровно, но пол все равно уходил у меня из-под ног, и я опустился в кресло, Старыгин сел рядом – так, чтобы видеть нас с тетей Женей. Под нами были домики базы, мы опускались на знакомую поляну.

– Вы видели? – спросил я у Старыгина. – Этот кратер. Лаву? И как он упал со скалы…

– Кто? – удивился Старыгин. – С какой скалы? Вы о Николае Генриховиче? Он, видимо, потерял сознание, отравился испарениями… И упал в воду. В озеро. Глупо. Ужасно глупо. Упал лицом вниз и захлебнулся, прежде чем мы успели…

– Захлебнулся, – повторил я.

– Гарик сделал ему искусственное дыхание рот в рот, – сказал Старыгин. – Ничего не помогло. Потом его увезли на базу, там тоже… Ничего. Поздно.

Значит, вертолет уже сделал один рейс, прежде чем вывезти нас с тетей Женей. Почему она не полетела с мужем?

Была там же, где я, это очевидно. Похоже, только мы с ней… Наверно.

Машина опустилась, и уши у меня заложило от неожиданной тишины.

Почему-то опять стало темно.

* * *

Похоронили Николая Генриховича на Востряковском. Костя с Ингрид прилетели из Стокгольма, из института пришли сотрудники, Мирон произнес речь… Я хотел быть на похоронах, но меня не выпустили из больницы. Так получилось, что на обратном пути в Москву у меня случился инсульт – говорят, небольшой и не страшный, но я очень испугался, когда перестал чувствовать правую руку и понял, что не могу произнести ни слова. Из Домодедова меня повезли в Склиф, и это совсем не интересно.

Тетя Женя пришла ко мне в палату на следующий день. По-моему, она стала меньше ростом и похудела; может, это вообще была не тетя Женя, а другая женщина, возникшая вместо нее там, на вулкане, когда Она говорила с нами и хотела, чтобы мы поняли.

Тетя Женя села на стул, сложила руки на коленях и заплакала. Молчала и плакала, слезы текли по щекам, я хотел протянуть руку и вытереть их, но рука не двигалась, и сказать я ничего не мог, а потому тоже заплакал, и почему-то мне сразу стало легче.

Тетя Женя взяла с тумбочки бумажную салфетку, вытерла слезы и сказала:

– Он сделал все, как хотел.

У меня было что сказать по этому поводу, но я смог только дернуть головой и пошевелить левой рукой.

– Он должен был это сделать, – сказала тетя Женя.

Конечно, должен. А она ему помогла, хотя он думал, что она сделает все возможное, чтобы его остановить. Она и сделала все, чтобы остановить… нас, себя, всех, кто участвовал в поисках. Она должна была дать мужу время выполнить задуманное.

Представляла ли тетя Женя, чем это могло кончиться?

Наверно. Она думала, что ее Коля все-таки свихнулся после того, как получил по голове. Она, несомненно, так думала – но все равно позволила… Не знаю, как бы я поступил на ее месте. А как поступила бы моя Лиза? Это я знал точно: она сняла бы меня с рейса в Питер, я бы даже билет купить не успел.

Тетя Женя была из другого времени. Или из другой жизни. Или просто… Можно ли так любить человека, чтобы даже его безумства воспринимать, как единственно возможное и правильное поведение?

Черт, Николай Генрихович ни на минуту не был безумцем, уж это я знал наверняка. Я и раньше так думал, а теперь был уверен. Он все рассчитал. Он знал, кто встретит его у камчатского озера. Он знал, что диалог состоится. Знал, что никто не успеет ему помешать, потому что его Женя сделает для этого все, что сможет.

Я хотел сказать об этом тете Жене, но не мог, мы разговаривали взглядами, потому что и у нее не нашлось слов, с помощью которых она смогла бы описать то, что было сейчас в ее мыслях. Она положила свою правую руку на мою левую, она сжала мою ладонь, было немного больно, но правильно, мы чувствовали состояние друг друга и мысли друг друга, мы разговаривали, мы понимали…

«Он был в здравом уме и твердой памяти».

«Да, Юра, теперь я это знаю. Раньше мне казалось»…

«Он точно знал, чего хотел».

«Да».

«И вы знали, почему он не поехал на затмение».

«Знала. Я не должна была ему мешать, но хотела догнать и быть рядом».

«Мы его догнали. Слишком поздно».

«Ты так думаешь?»

«Нет… Он все равно поступил бы по-своему».

«Ты думаешь… они поняли друг друга?»

«Они?»

«Коля и»…

«Думаю, да».

«Что-то должно измениться, если так. Что-то… Я пока ничего не»…

«Слишком мало времени прошло. Несколько дней. Вы могли не увидеть изменений»…

«Я тоже думаю об этом. Вчера… Ураган „Камилла“ шел на мыс Канаверал. На старте был челнок. Передавали в новостях: ураган начал резко терять силу, на пути всего в сто километров превратился в обычный сильный ветер… баллов шесть… и все обошлось».

«Думаете»…

«Это могло быть случайностью».

«А то, что мы с вами разговариваем и понимаем друг друга? – сказал я мысленно. – Это тоже случайность?»

Тетя Женя вздрогнула. Отдернула руку, будто ее ударило током. И я перестал слышать ее мысли. Она тоже перестала слышать меня. Мы смотрели друг на друга, я видел страх в ее глазах, а потом она медленно-медленно опустила свою ладонь на мою и…

«Ты тоже видел, как»…

«Крутую гору, – вспомнил я, – мы карабкались к вершине, а он стоял там среди скал, и под ним бушевала лава, вверх летели раскаленные камни, а на мне… на вас тоже?.. дымились волосы, потом он пошел, перешагивая с валуна на валун, и размахивал руками, и смеялся»…

«Да. Олег сказал, что Коля шел по берегу озера, пологому берегу, и не было никакой лавы, просто горячая вода из источника, и Коля вдруг шагнул в воду, ошпарился, наверно, упал лицом вниз и»…

«Мне он сказал то же самое».

«Так и было».

«Да?»

«Есть видео с вертолета. И показания сейсмографов».

«У меня земля уходила из-под ног».

«У меня тоже… Олег говорит, что ничего такого не было. И приборы не показывают».

«Но Кизимен»…

«Был выброс лавы и пепла, да. Неожиданный. Первый за столько лет».

«Значит»…

Мы оба замолчали. Мыслей не было. В голове стало пусто, как перед капитальным ремонтом в доме, откуда вынесли всю мебель. Только ощущения остались – как пыль, висящая в воздухе. Горечь. Ощущение потери и невозвратимости. Нет больше Николая Генриховича. Только в тот момент я осознал это по-настоящему. Нет. И больше не будет. А тетя Женя… Как она сможет жить без своего Коли? Это тоже не было мыслью – ощущением, чувством жалости и еще чем-то, что я не мог объяснить даже самому себе, потому что для объяснений нужны мысли, а я мог лишь чувствовать «что-то», поднимавшееся из глубины моего «я», нечто такое, что я не мог сдержать в себе, я не должен был…

По левой щеке текла слеза, и тетя Женя вытерла ее пальцем. Наверно, плакал и мой правый глаз, но этого я не знал, не чувствовал, не видел.

«Что будет теперь с нами?»

Тетя Женя подумала, что я спрашиваю о ней, о себе и Лизе.

«Надо жить. Ты поправишься. Обязательно. Врачи говорят: хорошая динамика. Ты молодой… все будет хорошо».

«Нет, – подумал я, стараясь, чтобы мысленные слова звучали правильно и в нужной последовательности. – Я обо всех. Если Она поняла, чего хотел Николай Генрихович»…

«Ты знаешь, чего он хотел?»

«Ну… Остановить это».

«Остановить… что?»

Я задумался. Мысли появились опять, но думать мне было трудно – будто камни ворочать. Чего хотел Н.Г. от Нее, от этой старой… от этого… он хотел, чтобы Она что-то сделала для людей? Почему Она должна что-то для нас делать? И как? Ей нужно, чтобы человечество жило вечно? Нет, это означало бы Ее медленную смерть и угасание навсегда. Ей нужно было продолжить лечение. Стать здоровой. Такой, как в юности – три или четыре миллиарда лет назад. Чтобы над планетой опять была Она, разумная атмосфера. Метан, сера, аммиак, азот, углекислота… Что для Нее человечество? Гомеопатическая таблетка. Лекарство, которое растворится и исчезнет, сделав свое дело. Ей нужно, чтобы люди развивали промышленность, засоряли атмосферу, изменяли климат, вызывали глобальное потепление – для Нее, для Ее жизни.

Чего мог хотеть от Нее Николай Генрихович? Объяснить, что лучше Ей умереть, чтобы жили мы?

Даже если Она захочет пожертвовать ради нас собственной жизнью, что Она может сделать? Заставить нас закрыть электростанции, заставить людей перестать добывать и сжигать нефть? Что она может? Вызвать ураган, взорвать вулкан, устроить выброс газов? Нас уже ничто не остановит. Мы спасем Ее и погубим себя. Это не Она жертвует собой, это мы собой жертвуем, чтобы жила Она.

Может, этого хотел Н.Г.? Сказать Ей, что мы…

«Он хотел, чтобы начался диалог, – сказала тетя Женя. – Чтобы выжить вдвоем, нужно понять друг друга. А для этого надо говорить»…

«Вы думаете»…

«Что-то должно произойти. Не ураган, не вулкан, что-то другое. Она может. Мы же с тобой – и Коля – убедились, что Она может говорить с нами. Он дал Ей понять… И Она ответила».

«Она его убила».

Я не должен был так думать. При тете Жене – не должен был. Но я не контролировал свои мысли. Вслух я не сказал бы так. Но подумал.

«Она не убивала Колю. Он сам… После той травмы он не всегда понимал»…

Все-таки ей хотелось думать, что Н.Г. не стал бы, будучи в здравом уме…

Он был полностью в здравом уме. Он знал, что делал, и уверенно шел навстречу – чтобы быть понятым и чтобы быть понятым правильно. Он сделал то, что решил еще в Москве.

Я не должен был так думать, чтобы не услышала тетя Женя, и сумел перебить эту мысль другой: «Все будет хорошо».

«Да», – сказала тетя Женя, и я опять почувствовал, как по моей левой щеке катится слеза. Это была не моя слеза.

Я устал. Устал думать. Устал думать так, чтобы тете Жене хотелось еще сидеть рядом. Видимо, я задремал, потому что, открыв глаза, увидел, что на стуле сидит Лиза, гладит меня по правой, неподвижной, руке и что-то шепчет. Я видел, как она меня гладит, но не чувствовал. И знал, что все будет хорошо.

Я попытался улыбнуться Лизе, но, должно быть, гримаса получилась совсем не такой, как я хотел. Лиза наклонилась и спросила:

– Юрочка, тебе больно? Позвать доктора?

Мне не было больно. Я пытался вспомнить, на что было похоже наше упорное восхождение на несуществующую вершину под градом воображаемых камней. Кого напоминал мне Николай Генрихович, карабкаясь на скалы, существовавшие только в его и нашем воображении, но все равно смертельно опасные?

Я почти вспомнил, но…

Я хотел, чтобы Лиза положила свою ладонь поверх моей. Может, мы с ней тоже…

Она положила ладонь мне на лоб, ладонь была холодной, сухой, тяжелой, и мне захотелось ее скинуть. О чем думала Лиза в тот момент? О том, что ей еще долго придется со мной возиться? Об Игорьке? О тете Жене, втянувшей меня в…

Я не знал, о чем думала Лиза.

Значит, это только наше – мое и тети Женино. Мы там были. Лиза – нет.

А еще Старыгин. Когда мне позволит здоровье, я полечу в Петропавловск… а может, Старыгин приедет в Москву, и мы проведем эксперимент.

Может, это и был Ее дар? Нам с тетей Женей? Всем людям? Способность слышать и понимать друг друга? Может, я теперь и с Ней могу говорить так же свободно?

Почему я не подумал об этом раньше? Я закрыл глаза и попытался сосредоточиться. Должно быть, Лиза решила, что мне стало хуже, и позвала врача, я чувствовал неприятные прикосновения к своей левой руке, мне делали укол, и я понял, что сейчас усну, но уже на грани яви и сонной нереальности услышал голос, тот же, что слышал тогда, глубокий, тихий и тоскливый, как все беды мира: «Вместе… Все будет… Вдвоем всегда… Нужно»…

* * *

– Ты совсем перестал разговаривать с тетей Женей, – сказала Лиза осуждающе.

Тетя Женя приезжала к нам – проведать меня после выписки из больницы. Мне еще предстояла нелегкая реабилитация, фирма купила путевку в санаторий, и это очень советское слово «санаторий» приятно меня волновало, хотя никуда из дома уезжать не хотелось, а хотелось только сидеть перед телевизором, выключив звук, и слушать, и думать… а говорить об этом я мог только с тетей Женей и тоже мысленно, нам уже и не нужно было касаться друг друга.

– Это даже невежливо, – продолжала Лиза. – Тетя пришла тебя проведать, а ты за весь вечер слова с ней не сказал, мне пришлось за двоих…

– Не хотелось разговаривать, – сказал я, не пускаясь в объяснения.

– Она обидится, ты же знаешь свою тетю. Она и раньше была… а теперь, когда осталась одна… Костя, конечно, звонит каждый день, но разве это…

Не обидится. Тетя Женя никогда не обидится на меня.

«Мы с Ней, – сказала она сегодня, – много говорили о том, как все-таки уменьшить скорость потепления. Ей-то это не так важно – через сто лет начнется полное восстановление химического состава или через тысячу. Терпела свою болезнь миллиард лет, потерпит еще миллион… А для нас…»

«Да, я знаю, – сказал я. – Мы это тоже обсуждали. Миллион лет не нужен – достаточно пары сотен. Воткнут людям в организм всякие наноштучки, я в этом не разбираюсь, но все к тому идет, и сможем мы жить в любой атмосфере»…

«Такой выход Ее устроил бы, – согласилась тетя Женя. – Ты прав, все к тому идет. И вот я еще о чем подумала. Венера. Там атмосфера без кислорода, и, может быть»…

«Пятьсот градусов! Вы думаете, что»…

«Четыре миллиарда лет назад на Земле было еще горячее».

Об этом можно было поспорить, но я не стал.

– Не обидится тетя Женя, – сказал я, думая о своем. – Она понимает, что мне еще трудно говорить.

Мне не было трудно. Я уже свободно владел речью, да и правой рукой мог двигать почти без ограничений. Почти. Но я действительно мало разговаривал в последнее время – даже дома, даже с Лизой и с Игорьком. Не хотелось. Разговоры утомляли. Я стал другим? Наверно.