Текст книги "Час урагана (СИ)"

Автор книги: Павел (Песах) Амнуэль

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 32 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

ДВОЕ

Я хотел рассказать о любви. А получилось…

Не знаю. О любви тоже, конечно. Тетя Женя очень любила Николая Генриховича, они прожили вместе тридцать лет, невозможно прожить так долго с человеком, которого не любишь.

А получилось все равно не о любви. То есть, о любви тоже, но, в основном, совсем на другую тему. Что я хочу сказать с самого начала… Да. Когда мне в последний раз довелось видеть их вместе, и почему я говорю, что это – любовь. Полгода назад, в день рождения Николая Генриховича. Я приехал с подарком – конечно, с книгой, книга ведь лучший подарок, а для Н.Г. так единственно возможный, других он не признавал, но и к книгам относился специфически: за всю жизнь не прочитал ни одного романа, так говорила тетя Женя, и я ей верил. Дома у них были художественные книги – классика, в основном, кое-что из современных авторов, но это читала тетя Женя, а в шкафу Николая Генриховича стояли книги только по специальности и вообще по всяким наукам, да еще энциклопедии, Большая Советская не поместилась, и толстые тома лежали горой на полу. Мне всякий раз казалось, что гора вот-вот завалится и непременно отдавит ноги тому, кто неосторожно сядет за стол рядом с книжным шкафом.

Так я о чем… Книга, да. За две недели до дня рождения я выяснил (у тети Жени, естественно), что Николай Генрихович хотел бы иметь только что вышедшую «Многоликую Вселенную» Линде. В магазины, мол, она поступила, но ты же знаешь, Юра, Коля по магазинам не ходит…

Линде я взял в «Библиоглобусе», хотя, как потом выяснилось, в «Доме книги» он обошелся бы мне на десять рублей дешевле. Ну да не в этом дело. Из гостей были только мы с Лизой и двое странных типов, коллеги Николая Генриховича из Астрономического института, говорили они весь вечер только о космологических флуктуациях и так увлеклись, что к бокалам не притронулись. Мы с Лизой и тетей Женей тихо выпили за здоровье – по очереди всех и каждого. Да, я о любви. Если бы вы видели, как тетя Женя смотрела на мужа, и как он гладил ее руку, когда она меняла перед ним тарелки, и как он неожиданно притянул ее к себе, прижался головой к животу и сказал: «Женечка»… У вас бы тоже не осталось сомнений. И вообще, как бы они выдержали друг друга столько времени, если не любовь? Характер у Николая Генриховича не сахар, а у тети Жени… Лучше промолчу.

В тот вечер мы с Лизой ушли около полуночи, нужно было успеть на последний автобус до Кунцева, и один из коллег Николая Генриховича вышел с нами, второй остался доругиваться – похоже, он не собирался уходить, пока не докажет имениннику, что «флуктуации микроволнового фона не превышают…» Дальше я не запомнил, а относительно фона помню точно, потому что фразу эту все трое повторили за вечер раз триста, не меньше.

– Славный человек Коля, – сказал по дороге коллега (кажется, его звали Григорием Кирилловичем), – только упертый. В правильную сторону, с одной стороны, но с другой – чужое мнение тоже нужно принимать во внимание.

С этим я не мог не согласиться – чужие мнения Николай Генрихович всегда внимательно выслушивал, но никогда во внимание не принимал. «Коля, – как-то при мне сказала тетя Женя, – надо освободить тот угол, торшер там бы хорошо смотрелся, и свет был бы как раз над диваном, удобно читать». «Ага, да», – согласился Н.Г. и переставил торшер к столу, где от него не было никакой пользы. Правда, тетя Женя полчаса спустя сделала все, как хотела, Н.Г. проследил за ней взглядом, хмыкнул и ничего не сказал.

Может, если бы Николай Генрихович признавал другие мнения, а не только собственное, он был бы сейчас жив…

Моя проблема в том, что разбираться в случившемся я могу только до какого-то предела – с одной стороны, физматшкола, что ни говори, дала мне хорошее среднее образование, но, с другой стороны, армия, а потом работа сделали все, чтобы это образование из меня выбить… или нет, «выбить» все-таки не то слово, можно подумать, что знания из меня действительно выбивали кулаками (если и выбивали, то вовсе не знания). Надо бы использовать другое слово, но… Ладно, не это главное. И так понятно.

Я хочу сказать, что в тот вечер мне было интересно слушать их дискуссию, пока они говорили о неравномерном расширении Вселенной и о том, как через миллион лет после Большого взрыва начали возникать скопления галактик, а потом, когда посыпались числа, все в моей голове запуталось, и я предпочел поговорить с Лизой и тетей Женей о достоинствах рулета со сливами.

Книгу, кстати, Николай Генрихович, приняв из моих рук, быстро пролистал, сказал «Слишком легковесно, так я и знал» и положил на самый верх книжной стопки у дивана. Я заметил: там была еще «Краткая история науки» Азимова, которую я как-то взялся читать, но бросил – не потому, что было неинтересно, как раз наоборот, очень занимательно, просто времени у меня не хватает читать толстые книги.

* * *

Наверно, я опять не о том. Начать надо не с дня рождения, который на самом деле к этой истории не имеет отношения, а со звонка, раздавшегося часов в семь утра, когда я стоял под душем и потому не мог сразу ответить. Звонила тетя Женя, и это было настолько необычно, что я перезвонил ей, не успев толком вытереться.

– Юра, Юра! – голос в трубке звучал взволнованно, но тетя Женя всегда разговаривала так, будто происходит что-то из ряда вон, и потому в первое мгновение я воспринял ее слова довольно спокойно – пока до меня не дошел смысл. – Юра, Коля пропал, я не знаю, что делать, в милиции говорят, нужно подождать, я не понимаю, чего ждать, если он… ты должен помочь, я совсем одна, Косте звонить боюсь, что он может оттуда…

Костя был сыном тети Жени и Николая Генриховича, в позапрошлом году он окончил химический факультет МГУ, поехал (наверняка Н.Г. использовал свои знакомства с европейскими коллегами) стажироваться в какой-то германский университет, там познакомился с аспиранткой из Швеции, а дальше понятно – любовь, парочка едет в Стокгольм, к родителям Ингрид, Костю принимают в аспирантуру Королевского университета, свадьбу они не устраивают, живут просто так, сейчас это модно, гражданский брак называется – домой Костя прилетал месяца три назад, пробыл пару дней и улетел, мы с ним и не виделись.

– Погодите, тетя Женя, – сказал я, вытряхнув из ушей воду и обмотав голову полотенцем. – Что значит – пропал? Он не ночевал дома?

Мне почему-то представилась картина: Николай Генрихович остается на ночь у любовницы… но все равно – у него мобильник, мог бы наврать что-нибудь.

– Нет, конечно! – возмущенно воскликнула тетя Женя, будто ее муж приходил домой ночевать не чаще раза в неделю. – Вчера в одиннадцать утра он поехал в аэропорт, там они собирались, я не провожала, потому что была на семинаре, докладывала о кривой блеска Аш Тэ Козерога, но я не беспокоилась, потому что в Домодедово он поехал в такси, а там его должны были встретить Олег с Коноваловым. Самолет в половине второго, я ему позвонила после семинара, но связи уже не было, «абонент недоступен», представляешь, как это «недоступен», я позвонила Олегу, а он сказал, что Коля так и не появился, регистрация уже заканчивается, Олег ему тоже на мобильный все время звонил, и что делать, он не знает, в общем, они улетели, а где Коля, неизвестно, в милиции говорят, что должно пройти двадцать четыре часа, может, он объявится, я уже им сто раз…

– Стоп, – прервал я словесный поток, – вы хотите сказать, что с Николаем Генриховичем нет связи уже… – я посмотрел на часы, – двадцать часов?

– Я хочу сказать, с ним что-то случилось ужасное, а милиция даже пальцем не шевелит, надежда только на тебя, ты можешь приехать, я с ума схожу…

– Буду через час, – сказал я, совершенно в тот момент не представляя, чем я, собственно, мог помочь в поисках.

Я одевался, а тетя Женя что-то продолжала говорить, голос ее из трубки был слышен даже в спальне, вышла Лиза в легком халатике и спросила, что происходит.

– Понятия не имею, – сказал я. – У тети Жени истерика – уверяет, что Николай Генрихович пропал, я к ней сейчас съезжу, иначе ее не успокоить.

– Оттуда на работу?

– Конечно. Игорька в садик отвези сама, хорошо?

Добрался за сорок минут.

* * *

Наверняка тетя Женя не спала ночь – вид у нее был… Я впервые подумал тогда, что ей уже больше пятидесяти, и что Николай Генрихович тоже далеко не юноша. Тетя Женя быстро говорила, перескакивая с пятое на десятое, я усадил ее за кухонный стол, вскипятил воду в чайнике, насыпал в чашки по две ложки растворимого кофе, сам тоже сел и сказал:

– Пожалуйста, тетя Женя, давайте с самого начала и по порядку.

С самого начала и по порядку – после того, как я расположил происходившие события в нужной последовательности – дело выглядело так.

Первого августа в Сибири должно наблюдаться полное солнечное затмение, и потому в Новосибирск отправилась экспедиция солнечников, к которой Николай Генрихович примкнул – не знаю из какого интереса, скорее по старой памяти, стариной решил тряхнуть, вспомнил, видимо, как в молодости объездил все республики бывшего Союза… Тетя Женя мужа отговаривала: куда ему в его нынешнем состоянии, но Коновалов, начальник экспедиции, убедил ее, что все совершенно безопасно, а для пошатнувшегося здоровья Николая Генриховича даже полезно: свежий воздух, природа, и молодость вспомнить бывает необходимо для душевного здоровья, от Новосибирска они далеко отъезжать не собираются, наблюдательный пункт устроят сразу за городом, в Павино, а Н.Г. давно мечтает… В общем, уговорил. Сначала предполагалось, что за Н.Г. заедет Олег Перминов по дороге в аэропорт, но Н.Г. уперся: сам, мол, доеду на такси, вещей у него действительно было немного – все поместились в рюкзак, погода стоит теплая, все-таки середина лета. Такси приехало вовремя, тетя Женя лично погрузила мужа с рюкзаком, переговорила по мобильному с Коноваловым («не беспокойтесь, Евгения Алексеевна, встретим») и, когда машина отъехала, отправилась на семинар, который невозможно было пропустить, потому что тема важная, и ожидалось, что будут коллеги из ИКИ и ФИАНа. По дороге в институт тетя Женя несколько раз звонила мужу на мобильный, все было в порядке, во время семинара телефон пришлось выключить, а после того, как закончилась дискуссия, она вышла в коридор, позвонила – тогда-то автоответчик впервые и объявил ей, что «абонент недоступен». А Коновалов сказал, что Николай Генрихович в Домодедово так и не появился; у входа, где договорились, его не было, в залах регистрации тоже, объявили по громкой связи – никакого результата.

Рейс никто не собирался откладывать, и экспедиция улетела без Черепанова, тетя Женя сразу принялась звонить в милицию, но дежурный ей объяснил, что в таких случаях надлежит явиться в отделение по месту жительства и оставить заявление, но делать это следует не ранее, чем через двадцать четыре часа после… а вы говорите, и трех часов не прошло, так еще объявится ваш муж, может, машина в пробку попала, в мобильном батарейка села, и вообще…

– Вы звонили в… – я хотел спросить про больницы, но тетя Женя не дала мне закончить фразу.

– Я звонила во все больницы, даже в Онкологический центр на Каширке! Нет его нигде. А в морги я звонить не собираюсь, что там Коле делать?

Действительно. В морги позвонил я сам, выйдя якобы в магазин за сигаретами. Тетя Женя не выносила табачный дым, и при ней я, конечно, не курил никогда, но как повод выйти из квартиры… Телефоны у меня были записаны в память мобилы еще с того времени, как я служил участковым – недолго это продолжалось, да и вспоминать о тех месяцах не люблю, но вот хоть какая-то польза. То есть, никакой пользы на самом деле, потому что в столичные морги не поступало тело с документами на имя Черепанова Николая Генриховича. И слава Богу.

– Что будем делать? – спросил я скорее себя, чем тетю Женю, вернувшись с сигаретами и спрятав их подальше в задний брючный карман.

– Ох, не знаю, Юра, – запричитала тетя Женя, и я в который раз сказал себе: «Прежде чем произнести вслух слово, семь раз подумай!»

Похоже, мне одному придется выполнять обязанности всей московской милиции с ее не сравнимыми с моими возможностями. Сначала, по моему разумению, нужно было сделать два дела – желательно, одновременно. Во-первых, отыскать таксиста, который вез Николая Генриховича в аэропорт. Во-вторых, попытаться получить доступ к спискам пассажиров, улетевших в Новосибирск более поздними рейсами: мог ведь Н.Г. элементарно опоздать при нынешних-то пробках! Правда, оставался вопрос: почему не позвонил, почему мобильник подает сигнал «абонент недоступен»? Есть еще вариант: поинтересоваться в компании мобильной связи, не могут ли они отследить, где находится сейчас мобильный телефон номер такой-то?

– Вот что, тетя Женя, – решительно сказал я, прерывая поток слов, общий смысл которых сводился к тому, что Коля не мог просто исчезнуть, он же где-то находится, и значит, там его и надо искать. – Я займусь поисками, надеюсь, что все будет в порядке (и тени такой надежды у меня не было), а вы езжайте на работу, так будет лучше, отвлечетесь, да и мне спокойнее…

– Ты что, сдурел? – взвилась тетя Женя. – Какая работа? Думаешь, я могу чем-то заниматься, когда…

Я не стал дальше слушать и, отойдя к окну, принялся обзванивать столичные таксопарки, в промежутках между звонками пытаясь пробиться по известному мне номеру в дежурную часть аэропорта Домодедово. Звонил, а сам думал о том, насколько все это безнадежно. Можно потратить неделю, причем совершенно без толку, тогда как из любой ментовки… Господи, как не хотелось опять слышать голоса Корнеева или Толстолобова, как не хотелось… Но через час, даже на сантиметр не приблизившись к цели, я понял, что, как мне ни было неприятно просить о чем-то своих бывших сослуживцев, но придется… В трех таксопарках над моими вопросами посмеялись, в четвертом бросили трубку, не дослушав, в дежурной части Домодедова все время было занято… В общем, судьба.

– Ну что? – спросила меня тетя Женя, когда я на какое-то время перестал нажимать на кнопки и задавать стандартные вопросы. – Что тебе сказали?

Я подумал, что она все-таки героиня – целый час сидела на диване, не проронив ни слова и только глядя на меня тоскливым взглядом. Это было настолько не похоже на тетю Женю…

– Попробую иначе, – пробормотал я и, преодолевая нежелание пальцев набирать знакомый номер, нажал несколько цифр, помнить которые буду до конца дней. Если трубку снимет майор Корнеев…

– Старший лейтенант Толстолобов, – произнес низкий голос. Слава Богу, хоть тут повезло.

– Жора, – сказал я. – Это Юрий. Дольский.

– Слушаю тебя, Юра, – спокойно сказал Толстолобов, будто после нашей последней встречи прошли не два года, а два дня, и будто звонил я, как обычно, чтобы доложить о состоянии дел на вверенном мне участке территории.

– Ну… – я не нашелся, честно говоря, с чего начать. – Как дела-то?

– Хорошо, – отозвался Толстолобов. – Надеюсь, что и у тебя нормально.

– Да, – согласился я.

– Но что-то случилось, – констатировал старший лейтенант. – Я прав?

– Да, – сказал я. – Пропал человек. Уже почти сутки. А ты ж знаешь, как такие…

– На нашей территории? – перебил меня Толстолобов.

– Нет. Пропал по дороге в Домодедово.

– Это отделение… Погоди, адрес у него какой?

– Проспект Вернадского, тридцать шесть, строение три…

– Территория Костомарова.

– Тетя Женя там уже была – еще вчера. Жора, ты знаешь процедуру, а время идет…

– Это твой родственник, что ли? – догадался, наконец, Толстолобов. – Так бы сразу… Хочешь, чтобы я… Ну, по старой памяти…

– За мной должок, – быстро сказал я.

– Само собой. Говори данные.

Я сказал. И о том, куда собрался Николай Генрихович, и о том, что не появился на регистрации, и о такси, и о выключенном мобильнике. Тетя Женя все время порывалась что-то вставить, но я останавливал ее жестом: не надо мешать, сами разберемся.

– Больницы, морги… – начал Толстолобов.

– Исключи. Я все обзвонил.

– Понятно. Ладно, я сейчас свяжусь с Костомаровым и с ребятами из ГИБДД. Твой номер я вижу. Жди, перезвоню.

– Может, нам подъехать? – спросил я, поскольку тетя Женя подавала мне вполне определенные знаки.

– Пока не надо, – сказал Толстолобов. – Послушай, у тебя пенсионка идет, есть вообще какие-нибудь отчисления?

Я не сразу понял, о чем он спрашивает, и на мгновение помедлил с ответом.

– Пенсионка? Да, есть программа. А что, ты хочешь…

– Нет, спрашиваю просто так, – быстро сказал Толстолобов. – В общем, жди.

– Ну что? – спросила тетя Женя.

– Сейчас займутся.

– И даже заявления не надо?

– Потом напишете, задним числом, – сказал я. – Некогда сейчас.

Тетя Женя хотела сказать что-то о московской милиции, я даже представлял, что именно, произнести эти слова вслух она не могла, но наверняка подумала.

– Выпьем еще кофе? – спросил я. – Сейчас нам с вами все равно ничего не остается…

– Колю найдут? – спросила тетя Женя, ответ предполагался только утвердительный, и потому я ответил:

– Конечно.

Если бы я позволил себе усомниться, меня не только не напоили бы кофе, но, скорее всего, спустили бы с лестницы с требованием никогда и ни при каких обстоятельствах не переступать порога этой квартиры.

Мы сидели с тетей Женей на кухне, мобила лежала между нами посреди стола, кофе был, вообще-то, бурдой, видимо, тетя Женя перепутала банки, но я не стал говорить ей об этом. Надо было как-то отвлечь ее от ненужных мыслей, и я спросил:

– А это затмение… зачем его наблюдают? Тысячи раз видели.

– Совсем разные вещи – знать, что кто-то видел, и увидеть самому. Такое выпадает раз в жизни.

– Разве Николай Генрихович… Да вы же вместе ездили, помню, Николай Генрихович рассказывал.

– Да, – кивнула тетя Женя. – В восемьдесят шестом, на Камчатку. Интересное было затмение, с погодой повезло, корона была отличная, никогда не забуду.

– Вот-вот, – подхватил я. – Зачем же Николай Генрихович… То есть, я хочу спросить…

– Почему он сейчас поперся в эту экспедицию? – тетя Женя не стала выбирать выражений, видимо, не раз спорила с мужем, не пускала, говорила то же, что я сейчас хотел сказать, но ведь Николая Генриховича не переспоришь, и если он во что-нибудь упрется… – Да потому, что есть у него идея, которую он собирается во время затмения проверить.

С идеями у Н.Г. проблем не было никогда. Проблемы были у него со здоровьем – не в молодости, конечно, когда они с тетей Женей летом путешествовали по Союзу, объехав его вдоль и поперек, а большей частью – не объехав, а исходив пешком, Николай Генрихович очень любил пешие переходы, тетя Женя этим от мужа заразилась, они как-то пересекли на своих двоих пустыню Кара-Кум – не всю, слава Богу, но какой-то участок, день или два пешего перехода, тетя Женя часто об этом рассказывала: какая была жара (еще бы – июль месяц!), и как плевался верблюд (какой верблюд – они же пешком шли, или верблюд в это время тащил за ними рюкзаки и палатки?), и как они нашли оазис, оказавшийся заброшенной буровой установкой, кто-то искал там воду, но не нашел, и все заржавело, будто не на солнце, а в болоте.

– Что за идея? – спросил я просто для того, чтобы потянуть время.

Тетя Женя посмотрела на меня с сомнением, но и она понимала, что нужно о чем-то разговаривать, иначе захочется плакать, а если себя распустить, то…

– В общем, – сказала она, – когда Коля подавал заявку на участие, то писал, что хочет проверить эффект двойного гравитационного линзирования.

– Двойного… – повторил я, не поняв двух последних слов.

– Ну… Ты знаешь, что свет – это такие частицы, фотоны?

– Вообще-то, – обиделся я, – я окончил физматшколу и еще не совсем забыл… Свет, насколько я помню, не только частицы, но еще и волны. Электромагнитные.

– Правильно. И когда луч проходит мимо очень массивного небесного тела… звезды, например…

– Или черной дыры, – подхватил я, и тетя Женя посмотрела на меня с подозрением: не разыгрываю ли я ее, сам все знаю, а делаю вид… Я вид не делал, о черной дыре вспомнил потому, что она сказала о массивном небесном теле, тут ассоциация и сработала.

– Или черной дыры, – согласилась она. – Или нейтронной звезды. Или квазара. Или галактики. Неважно, лишь бы масса тела оказалась достаточно большой, чтобы поле тяжести отклонило луч света от прямой линии. Так же, как линза отклоняет лучи с их пути, и если линза выпуклая, то свет собирается в одной точке, фокусируется.

– Как в фотоаппарате, – вставил я.

– Как в фотоаппарате, – согласилась тетя Женя. – Поле тяжести звезды или квазара выполняет роль линзы.

– Вспомнил! – воскликнул я. – Проходили в десятом классе: как доказывали теорию относительности. Типа: если Солнце притягивает луч света, значит, Эйнштейн прав. Как раз во время затмения это и доказали. Обычно звезды рядом с Солнцем не увидишь, а во время затмения – можно. Сфотографировали небо до затмения, ночью, а потом – во время затмения, чтобы рядом с солнцем. И какая-то звезда сдвинулась с места.

– Да-да, – рассеянно сказала тетя Женя. – Эддингтон в тысяча девятьсот девятнадцатом наблюдал в Южной Африке…

– Так далеко?

– Можно и ближе, но тогда пришлось бы ждать лет десять.

– Понимаю. А Николай Генрихович… После Эддингтона этот эффект наблюдали, наверно, сто раз?

– Сто не сто, но наблюдали, конечно.

– Тогда зачем…

– Толя хочет отнаблюдать двойное линзирование, понимаешь?

– Нет, – честно признался я и посмотрел на часы: после звонка Толстолобову прошло полтора часа, мог бы уже и позвонить, если что… Значит, пока ничего?

– Двойное линзирование – это… Есть очень далекий квазар и расположен он точно за очень массивной спиральной галактикой.

– За галактикой? – повторил я, все уже поняв, но изображая неведение, пусть расскажет, а я послушаю, время пройдет…

– За, – сказала тетя Женя. – Но мы этот квазар видим, потому что галактика играет роль линзы. Ее поле тяжести изгибает лучи света от квазара и направляет их так, что мы с Земли можем их обнаружить. Галактика получается как бы в ореоле, и этот ореол – искривленные лучи света от квазара.

– Ага, – догадался я. – И эта парочка… ну, квазар с галактикой, оказались на пути Солнца как раз во время затмения.

– Редкий случай! – воскликнула тетя Женя. – Лучи света от квазара искривляются еще и в поле тяжести Солнца, понимаешь? Стоят две линзы: одна – галактика, другая – Солнце.

– Понимаю, – протянул я, понимая, на самом деле, лишь, что тема иссякает, и сейчас тетя Женя подумает…

– Твой знакомый что-то не звонит, – сказала она. – Может, ты ему сам позвонишь?

Я, собственно, так и собирался, но в это время затренькала мобила, номер, с которого звонили, был скрыт – наверняка Жора.

– Слушаю, – сказал я.

– Юра? – я не узнал голоса, все-таки мы два года не разговаривали. – Это Стас. Ты просил кое-что для тебя выяснить…

Стас Ламин, конечно. Два года назад он был простым опером, работал на земле, неужели так и остался в прежней должности? Наверно. Парень он исполнительный, но не более того. Похоже, Жора увидел вошедшего случайно в кабинет Ламина, подумал, что есть на кого скинуть…

– Да-да, – торопливо сказал я.

– Ну, слушай, – Стас то ли бумаги перелистывал, то ли деньги считал. Тетя Женя смотрела на меня во все глаза и пыталась по выражению моего лица догадаться о том, что мне говорили. – В Новосибирск твой Черепанов не вылетел – ни тем рейсом, понятно, ни следующими, там было еще два вчера и один сегодня утром.

– Так, – сказал я, чтобы поставить точку, иначе Стас начал бы расписывать, как ему удалось получить эту информацию.

– Вот, – протянул он и опять что-то перелистнул. – В больницы и морги я звонить не стал, ты это уже…

– Да-да, – сказал я. – Дальше.

– Вот, – повторил он. Черт, доберется он, наконец, до сути? Я же не его начальник, чтобы докладывать, глядя в листок. Почувствовав, должно быть, мое нетерпение, Стас сказал: – А полетел твой Черепанов в Питер, вот что. Из Шереметьева-первого. Рейсом семьсот двенадцать в шестнадцать сорок. Вчера, стало быть. Живой и здоровый.

Пока я переваривал эту действительно неожиданную информацию, Стас наслаждался произведенным эффектом.

– Усек? – продолжал он. – Мне, понимаешь, пришло в голову проверить все вылетавшие вчера рейсы. В наш компьютерный век… Я думал, это займет… А мне за полчаса… Поисковая система… Правда, тебе бы эти данные нипочем не… ты же…

– Спасибо, Стас, век буду благодарен, – сказал я и отключил связь.

Тетя Женя спросила:

– Жив?

– Жив, – подтвердил я, и тогда она заплакала. Казалось, ее ничто больше не волновало. Жив – и слава Богу. А где, что, почему – какая разница? Жив ее Коля, все остальное неважно. Такое же выражение лица было у нее три года назад, когда я приехал в приемный покой Склифа, она сидела на длинной скамье, смотрела в пространство невидящим взглядом и тихо плакала – ей только что сообщили, что муж ее жив, ранение, конечно, серьезное, но не смертельное, сейчас его оперируют, это займет несколько часов, но операцию проводит лучший нейрохирург города, так что все будет в порядке.

Это ей так сказали: «все будет в порядке», а мне потом, после операции, объяснили, что травма оказалась все-таки слишком тяжелой, чтобы гарантировать полное выздоровление. Жить Черепанов, конечно, будет, но сможет ли работать… кто он, вы сказали – астрофизик? Тем более: ученый, ему головой думать надо, а тут…

В ту ночь Николай Генрихович возвращался домой из института последним автобусом. Тетя Женя ждала его в половине первого, как обычно, но даже и в час ключ в двери так и не повернулся. Мобильником Н. Г. тогда еще не обзавелся, тетя Женя побежала к остановке («сама не знаю зачем») и обнаружила мужа в подъезде – Николай Генрихович лежал ничком, под головой расплывалось черное пятно. Сознание тетя Женя потеряла лишь после того, как доставила мужа на «скорой» в Склиф. Ее-то быстро привели в чувство, а с Николаем Генриховичем возились всю ночь, а потом еще два месяца, пока он не стал соображать, на каком он свете.

Судя по всему (пропал кейс, в котором Н.Г. тащил домой распечатки расчетов), кто-то проследовал за ним с остановки, думал, наверно, что в кейсе деньги, в подъезде двинул Николая Генриховича по голове…

Преступника, конечно, не нашли. Никаких следов. Никаких свидетелей. Висяк. Н.Г. выкарабкался и даже на работу вернулся, и даже спорил с коллегами так же азартно, как прежде, но, по словам тети Жени, был уже совсем не тот, его мучили головные боли, временами он забывал что-то очень существенное, и в экспедицию тетя Женя отпустила мужа не столько потому, что он так рвался на это затмение, сколько потому, что Коновалов клятвенно заверил: прослежу, мол, за каждым шагом. Единственным неотслеженным участком была дорога от дома в аэропорт, но там-то что могло случиться?

Неужели по пути Николаю Генриховичу пришла какая-то мысль… Что-то он вдруг забыл или, наоборот, о чем-то вспомнил?

Господи. Питер, надо же…

– Где он? – спросила тетя Женя. – Куда ехать?

* * *

В Санкт-Петербург мы выехали утренним поездом, на ночные билетов не было, не помогли ни мои корочки («охранная фирма, и что? Не царь же батюшка!»), ни полста баксов, сунутых в паспорт. Телефон по-прежнему отвечал «абонент недоступен», в компании мобильной связи мне объяснили, что аппарат отключен, сигналов не посылает, так что определить местоположение абонента возможным не представляется. На фирме я объяснил ситуацию, и меня отпустили без разговоров, а Лиза… В общем, она тоже все поняла.

Днем, после разговора со Стасом, я сам сбегал в отделение, и у меня заявление таки приняли, обещали связаться с питерскими коллегами, но я вполне себе представлял, как это будет происходить и чем закончится – надежнее было отправиться в Питер самому, о чем я сказал тете Жене, и она сразу принялась собираться, я и отговаривать не стал – бесполезно. Не объяснишь же ей, что в поисках она будет только обузой.

Мы стояли с тетей Женей в коридоре у окна, и я расспрашивал ее о том, какие мысли могли появиться в голове Николая Генриховича.

О своем Коленьке тетя Женя могла говорить часами и раньше, а теперь только о нем и говорила, я слушал молча и среди слов пытался обнаружить какие-нибудь намеки, что-то такое, что помогло бы понять поступок Николая Генриховича. У меня не было теперь сомнений в том, что ничего страшного с ним не случилось, никто его, естественно, не похитил, он сам все спланировал, сам решил и сам сделал. Я в этом удостоверился еще дома – задал тете Жене прямой вопрос и получил прямой ответ.

– Тетя Женя, – спросил я, – почему все-таки никто из членов экспедиции не заехал за Николаем Генриховичем? Ведь они знали, что он, мягко говоря, не в лучшей спортивной форме. Что им стоило…

– Господи, Юра, Коновалов даже настаивал на этом! – воскликнула тетя Женя. – В аэропорт с утра поехал институтский микроавтобус с оборудованием. Миша два дня перед тем уговаривал Колю поехать с ними – заедем, мол, и все будет в порядке. А Коля уперся. Ты же его знаешь – если он чего решит…

– То выпью обязательно, – пробормотал я.

– Что ты сказал?

– Нет, я так… вспомнил.

Но Высоцкого тетя Женя знала, конечно, лучше меня.

– Вот-вот, – сказала она, – такой же упрямый. Поеду на такси – и все. «Что я вам, старик немощный? А рюкзак вообще легкий». Они ему одно – он другое. Я бы обязательно с ним поехала, но семинар…

– Николай Генрихович знал, конечно, о семинаре.

– Да, он же мой доклад и в план поставил.

– Значит… – я не стал продолжать, тетя Женя прекрасно ухватила мысль:

– Ты хочешь сказать, что Коля это заранее спланировал?

Получалось, что так, но я не стал продолжать разговор, который мог вывести нас неизвестно в какие прерии и пампасы. Я и по дороге в Питер старался не задавать вопросов, которые могли быть тете Жене неприятны, но слушал ее очень внимательно, сопоставлял факты и пытался сам ответить на незаданные вопросы.

– …А в позапрошлом году, – говорила тетя Женя, провожая взглядом проплывавшие мимо окна деревья, – как его назначили редактором журнала, он вообще перестал телевизор смотреть, раньше хоть новости, а теперь говорил: «Надо еще три статьи прочитать, в статьях мысли есть иногда, а в этом ящике мыслей давно не наблюдается». А мне хотелось, ну, ты понимаешь, невозможно жить, когда только наука и ничего, кроме науки, хочется и кино, мы раньше с Колей часто ходили, все премьеры смотрели, особенно любили кинотеатр «Мир», всегда брали билеты на шестой ряд и, если получалось, на пятнадцатое-шестнадцатое места, помню, мы там «Конец Вечности» смотрели по Азимову, наш фильм, не американский, мне не понравилось, а Коля так радовался, к нам гость приезжал из Баку, мы вместе ходили, и Коля потом Мураду объяснял, что в фильме очень важная вещь сказана – про минимальное воздействие, переставил предмет с полки на полку, и история пошла по другому пути. Мурад, помню, спорил, мол, минимальное воздействие потому и минимально, что после него все быстро возвращается на круги своя, история штука очень инерционная, как авианосец, и в романе Азимова тоже об этом сказано, но Коля романа не читал, в общем, спорили они тогда до самого дома, Мурад в тот приезд у нас останавливался, так что они и дома продолжили. А когда Мурад уехал, Коля еще долго про минимальное воздействие вспоминал. Он тогда работал над моделями поздних стадий расширения, ну, как тебе объяснить… Космологи набросились на ранние стадии, первые минуты после Большого взрыва, теория инфляции, Линде тогда еще молодой был, но с Андреем Коля никогда не спорил, сказал как-то, что все это заумь, попроще надо, мироздание, мол, штука, конечно, бесконечно сложная, но, в основных идеях очень простая, в общем, ранние стадии Колю не интересовали, там, мол, слишком много предположений, он занимался поздними временами, а тут важно знать, какая у Вселенной средняя плотность – если больше предела, то тяготение в конце концов остановит расширение, и мир начнет сжиматься, а если плотность меньше предела, то расширение получится бесконечным, и материя в конце концов рассеется… лет через сто миллиардов.