Текст книги "Серебряный век. Портретная галерея культурных героев рубежа XIX–XX веков. Том 2. К-Р."

Автор книги: Павел Фокин

Соавторы: Светлана Князева
сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 55 страниц) [доступный отрывок для чтения: 23 страниц]

МАРДЖАНОВ Константин Александрович

наст. имя и фам. Котэ Марджанишвили;

28.5(9.6).1872 – 17.4.1933

Режиссер. Создатель «Свободного театра» (1913–1914). Постановки пьес «Шлюк и Яу» Гауптмана в Московской антрепризе К. Незлобина, «У жизни в лапах» Гамсуна (муз. И. Саца), «Пер Гюнт» Ибсена (муз. Э. Грига) – в МХТ (1910–1913). На музыку И. Саца создал первый опыт пантомимы для драматических актеров – «драму без слов» «Слезы» (1912; постановка отснята на кинопленку А. Ханжонковым).

«Главным организатором Московского Свободного театра был режиссер К. А. Марджанов. Это был необычайно темпераментный, пламенный, увлекающийся художник и человек. У Марджанова было редкое качество зажигать всех своих сотрудников энтузиазмом, необычайным желанием работать. Вокруг него люди всегда „кипели“.

Наряду с этими достоинствами у него был также существенный недостаток: он быстро потухал. Если бы не „нафаршировали“ себя как следует энтузиазмом его актеры, им было бы очень трудно с ним. Потухли бы тогда и они.

Я по своей природе, вообще говоря, оптимист, и зажечь меня не трудно, но я упрям, и, если я загорюсь чем-нибудь, я не скоро остыну. Это мое качество всегда помогало мне во время моих работ с Марджановым не обращать внимания на его личные настроения.

К. А. Марджанов был человеком несомненно очень культурным, интересным и умным. Но это был человек „превосходных степеней“. В порыве увлечения, в приливе своего неукротимого энтузиазма он часто терял чувство меры и мог наделать тысячу глупостей. Так, например, он ухитрился потратить на ремонт чужого здания, полученного им в аренду на четыре года, около 200 000 рублей, то есть сумму, которая по тому времени была достаточна, кажется, для постройки нового театрального здания.

Но вместе с тем присущий Марджанову энтузиазм помогал ему всегда окружать себя прекрасными сотрудниками и главным образом молодежью. Эта молодежь быстро создала настоящую товарищескую и творческую атмосферу в театре» (Н. Монахов. Повесть о жизни).

«В августе 1913 года я приехал в Москву…Утренние газеты каждый день сообщали новые сенсационные сведения о нарождающемся Свободном Театре: „театр всех видов сценического искусства“, „приглашены Монахов, Шаляпин, Давыдов, Коонен, Андреева, Балтрушайтис, Дузе, Сара Бернар, Сальвини“, „подготовительные работы в полном ходу – затрачены миллионы на всевозможные опыты“, „к отдельным постановкам привлекаются Макс Рейнгардт, Георг Фукс, Гордон Крэг… римский папа“, „в репертуаре драма, комедия, оперетта, пантомима“ и прочее, и прочее.

И между всеми этими сведениями, причудливо переплетая и путая их, носилась какая-то странная, почти фантастическая фигура Марджанова, человека, несомненно, живущего одновременно в нескольких воплощениях, ибо, судя по газетам, он в один и тот же час работал в Москве над „Прекрасной Еленой“, вел в Питере переговоры с Варламовым, во Флоренции – с Крэгом, в Китае смотрел „Желтую кофту“, в Праге набирал оркестр, в Лондоне уславливался о гастролях за границей и в Сорочинцах покупал волов для „Ярмарки“ [к постановке „Сорочинской ярмарки“ М. П. Мусоргского. – Сост.].

Прошло еще несколько дней, и мы встретились с Марджановым.

Воистину, этот человек чувствовал себя собирателем театральной Руси.

Его труппа и так не могла уже вместиться в партере Эрмитажного театра, и так на каждую намеченную постановку приходилось уже по два режиссера и [по] два кандидата к ним, и все же он стал звать еще и меня в Свободный Театр.

…А когда Марджанов предложил мне постановку пантомимы, о работе над которой я давно уже мечтал, – вопрос оказался сразу решенным, и клавир „Покрывала Пьеретты“ очутился у меня в руках.

…Прошел сезон.

Помимо „Покрывала Пьеретты“ мне удалось сделать еще несколько любопытных опытов в интересовавшем меня направлении при постановке „Желтой кофты“, и Свободный Театр, шумным фейерверком разорвавшийся над скучными буднями театральной жизни, прекратил свое существование.

Причины распада, к сожалению, таились в самой организации Свободного Театра.

Слишком разных языков люди, почти враждебных толков художники собрались в его широко распахнутых стенах, и поэтому, когда, очевидно, ошибшиеся в своих расчетах „меценаты“ отступились от него, то вся его постройка, эта своеобразная Вавилонская башня, с такой любовью возведенная Марджановым, должна была роковым образом рухнуть, – и Свободный театр умер» (А. Таиров. Pro domo sua).

«Марджанов, если ему давали возможность антрепренеры, тратил на постановки многие тысячи. Курьезно, что он себя считал при этом страшно деловым человеком: „Меня не объегорят, я сам ловкач“, – говорил он. А его объегоривали всю жизнь! Этот „ловкач“ даже не мог определить, сколько ему полагается получить за постановку…Он всегда оставался бедняком. Помню, у него были френч, черный сюртук и серые брюки, которые он надевал и к тому, и к другому. Мне пришлось как-то перевозить Марджанова с квартиры на квартиру. Все его имущество состояло из двух ящиков книг, чемодана с кое-какими носильными вещами и бронзовой чернильницы екатерининских времен с двумя медведями, которую он подарил мне в мой бенефис. Единственная роскошь, которую он себе позволял, – великолепное белье. Это была его страсть.

Все игравшие в спектаклях Марджанова никогда не забудут, как он замечательно работал с актерами, как он „подбрасывал“ деталь, жест, интонацию. С каждой репетицией роль становилась глубже, вернее, ярче. Актеры играли у него в большинстве случаев во всю полноту своего дарования, ибо любой маленький актерский намек он немедленно развивал, обогащал, доводил до предельной яркости. Сам он был актером, по-видимому, неважным. Во всяком случае, когда я его спрашивал: „Каким вы были актером?“ – он отвечал: „Я всегда говорил, что ты исключительно неделикатный человек и задаешь ужасно нескромные вопросы“» (Г. Ярон. О любимом жанре).

«Говорят: лицо – зеркало души. Трудно найти человека, внешность которого так выразительно и правдиво подтверждала бы это неновое изречение. Ни у кого, кроме Марджанова, мы не встречали таких лучистых, сияющих влажным блеском глаз, ни у кого мы не видели такой чистой, радостной, почти детской улыбки, такого проникающего в глубину сердца, теплого и мягкого голоса, такого искреннего и мужественного рукопожатия.

…Конечно, это был непоседа; он мог бы состариться в почтенном и уважаемом театре, продлить себе жизнь, работая умно и с расчетом, не расточая себя, не тратя свою фантазию по мелочам. Но это был горячий, темпераментный талант, он обижался, ссорился, уезжал, потом забывал обиды и крепко прижимал к сердцу обидчика, и обидчик тоже искренне обнимал его, – но было уже поздно, пути их разошлись, годы ушли, и у Марджанова были уже другие планы, другая жизнь, другие увлечения» (Л. Никулин. Годы нашей жизни).

МАРИЕНГОФ Анатолий Борисович

24.6(6.7).1897 – 24.6.1962

Поэт, драматург, мемуарист. Один из основателей имажинизма. Стихотворные сборники «Витрина сердца» (Пенза, 1918), «Кондитерская солнц» (М., 1919), «Руки галстухом» (М., 1920), «Стихами чванствую» (М., 1920), «Тучелет» (М., 1921). Поэмы «Магдалина» (М., 1919), «Развратничаю с вдохновением» (М., 1921), «Разочарование» (М., 1921). Пьеса «Вавилонский адвокат» (1923). Роман «Циники» (1928) и др.

«Четкий рисунок лица. Боттичеллиевский. Узкие руки. Подаст и отдернет. Острый подбородок. Стальные глаза, в которых купаются блики электрических ламп. Не говорит, а выговаривает. Мыслит броско» (Б. Глубоковский. Маски имажинизма).

«Ко мне подошел высокий молодой человек с очень красивым лицом. Его рост был мне личным оскорблением. Кроме Агнивцева и Третьякова, я на всех смотрел сверху вниз. Тут пришлось голову задрать кверху.

– Познакомимся. Я – поэт Анатолий Мариенгоф! Хотелось бы поговорить.

Я о Мариенгофе почти ничего не слыхал до тех пор, читал его стихи в одном сборнике. Однако глаза, оленья доха и тихий, несколько поскрипывающий голос располагали к незнакомцу. Пожав руки, мы расстались.

На другой же день мы встретились в издательстве ВЦИК, где работал Мариенгоф, и долго проговорили. Оказалось, что оба болели одной и той же мечтой. Повстречались еще несколько раз. От этих встреч родился ребенок – имажинизм.

Привлекли Есенина, Кусикова и других. Встречи все учащались. Не знаю, как у Толи, но у меня навсегда осталось чувство неразрывной дружбы и поэтической близости. У Толиных стихов было немного друзей. Его стихи мало прочесть. К ним надо привыкать. В них надо вживаться. Всегда с пеной у рта я грызся за каждую строку Мариенгофа. Толя был очень прост в жизни и очень величав в стихах. В спокойствии его строк есть какой-то пафос, роднящий его с О. Мандельштамом. Сложность стихов Мариенгофа – органическая, от переполненности.

…Думаю, что вряд ли два поэта столько говорили друг с другом о стихах, сколько мы с Анатолием. Не знаю, каково ему было понимать меня, но мне чувствовать его было всегда очень легко.

…Мы представляли урбанистическое начало в имажинизме. Оба мы подозрительно относились к природе, которою так увлекались Есенин и Кусиков. Обоих нас ругали больше всех в имажинизме.

…Мариенгоф выступал тихо. Даже странно было видеть такую высокую фигуру и такой тихий, хотя и скрипучий голос. Анатолий никогда не смущался и под шум и крикиспокойно договаривал или дочитывал. Я не видел его возмутившимся» (В. Шершеневич. Великолепный очевидец).

«В моей памяти Мариенгоф остался человеком редкой доброты, щепетильно порядочным в отношениях с товарищами, влюбленным в литературу и, несмотря на то что к нему часто бывали несправедливы, очень скромным и незлобивым» (А. Крон. Письмо М. Ройзману).

МАРКС Адольф Федорович

2.2.1838 – 22.10(4.11).1904

Книгоиздатель, издатель журнала «Нива» (1870–1918). По завещанию Маркса издательство в 1907 преобразовали в акционерное общество «Товарищество издательского и печатного дела А. Ф. Маркса» (основной пай принадлежал вдове – Л. Ф. Маркс). В 1916 И. Д. Сытин перекупил его и стал директором-распорядителем Товарищества.

«В начале 1894 года я решил во что бы то ни стало добиваться работы в „Ниве“. „Нива“ была самым солидным и материально обеспеченным иллюстрированным журналом. Издавал ее Адольф Федорович Маркс, человек степенный и серьезный, педант, отличный предприниматель, наживший на этом журнале огромнейшее состояние. Маркс был издателем исключительного трудолюбия и работоспособности; дни и ночи безвыходно он проводил в редакции, следя за малейшими деталями дела, и внимательно изучал читательские требования. Приехав из Германии в Россию, Маркс служил приказчиком у Вольфа, но мечта о собственном издательском предприятии не покидала его ни на минуту. Он задумал издавать иллюстрированный семейный журнал. Так появилась наша русская „Нива“.

В отличие от остальных петербургских журналов, „Нива“ была поставлена очень культурно, приложения к ней давали читателю ценный литературный материал. К каждому номеру журнала Маркс прилагал по одной книге полного собрания сочинений классиков и лучших писателей современности. Выписывая „Ниву“, подписчик составлял себе целую библиотеку выдающихся произведений русской и мировой литературы. Распространяя эти книги в тираже более ста тысяч экземпляров, Маркс способствовал пропагандированию классической литературы и воспитанию художественного вкуса публики.

„Нива“ печаталась на специальной бумаге, изготовлявшейся на фабрике Печаткина, и имела приятную внешность; журнал выпускался в собственной типографии, печать всегда была чистой. Редакция работала как часы, – случаев задержки выпуска журнала не бывало.

Успех и прибыльность журнала давали возможность Марксу организовать и книгоиздательскую деятельность. Покупая собрания сочинений и отдельные произведения для журнала и приложений, он стал печатать их и специальными изданиями.

Подбор сотрудников в „Ниве“ был хороший. У Маркса работало немало крупных деятелей литературы и искусства. Не боялся он и начинающих талантов: у него, например, в мое время в качестве художественного критика выступал молодой Храбров (Игорь Грабарь).

Редакция „Нивы“ помещалась на Большой Морской улице и занимала великолепный дом. По длинному коридору направо располагался кабинет заведующего редакцией, рядом с ним комната редактора и в конце – огромный кабинет самого Маркса. По левую сторону находились контора и подсобные помещения.

…Кабинет Маркса весь был завешан картинами, заставлен свертками бумаги, корректур; всюду грудами лежали книги и журналы. В этой обстановке я по-настоящему рассмотрел внешность Адольфа Федоровича. Высокий, стройный, крепкий старик, с длинной седой бородой и большими глазами, в очках, он напоминал мне какого-то апостола. Скромно, но чисто одетый, Маркс держался с глубоким сознанием собственного достоинства.

…В кабинете Маркса мне пришлось ждать с полчаса, пока он не закончил своих дел.

– А ну, покажите мне, что вы тут наделали? – обратился ко мне Маркс, освободившись.

Пока я развертывал оттиск, Маркс через очки наблюдал за мной. Потом он взял свою громаднейшую лупу и стал рассматривать гравюру. Смотрел он ее бесконечно долго, как бы нарочно испытывая мое терпение. В душе я злился: неужели, в самом деле, так и не будет конца моим испытаниям?

Наконец Маркс приступил к высказыванию своего мнения:

– Вот у вас, господин Павлов, тут нехорошо… тут тоже нехорошо… и тут нехорошо… и вот тут нехорошо…

Я стоял совсем красный и готов был расплакаться. Да, теперь уже ясно – все пошло прахом!

А Маркс в это время продолжал:

– Но вот тут – очень недурно…. и тут недурно… и вот тут недурно… и тут недурно… Вообще я у вас возьму эту гравюру. Но вы должны учиться и учиться. Я буду сам следить за вами. Ваши гравюры я буду сам принимать.

…Договариваясь об условиях, Маркс оказался расчетливым и умным хозяином, а не грошевиком, каковыми являлось большинство хозяев тогдашних журналов.

…Хорошо оплачивая своих постоянных сотрудников, Маркс не любил их совместительства и требовал монопольного участия в его журнале. Он неоднократно мне заявлял об этом, когда я в 1896 и 1897 годах обслуживал своими гравюрами почти все основные иллюстрированные журналы Петербурга. Но далеко не каждый из нас выдерживал педантичность Маркса и его вмешательство в творческую работу художника. Примиряли, конечно, высокая оплата и популярность „Нивы“ в публике.

Пожалуй, одним из главных критериев в оценке Марксом гравюры являлась техническая точность линий. Я представлял себе, что если, по его мнению, в одном квадратном дюйме уложится сто линий, то гравюра безусловно хороша, если же в дюйме окажется девяносто девять или сто одна линия, которые он замечал через свою лупу, то гравюра никуда не годилась» (И. Павлов. Моя жизнь и встречи).

МАСАНОВ Иван Филиппович

18(30).5.1874 – 25.2.1945

Библиограф литературы по краеведению, истории русской периодической печати, истории русской литературы. Труды «Библиография Владимирской губернии» (Владимир, 1905), «Русские сатиро-юмористические журналы» (т. 1–3, М., 1910–1913), «Чеховиана» (М., 1929), «Словарь псевдонимов русских писателей, ученых и общественных деятелей» (т. 1–4, М., 1956–1960).

«Сын крестьянина Владимирской губернии, окончив курс сельской школы, он был послан, как это бывало в то время обычно, в Москву на заработки, добывать „хлеб насущный“. Здесь познал он ремесленные труды: был каменщиком, маляром и кровельщиком, затем перешел в торговую иностранную фирму на должность кладовщика товаров, рассыльного и, наконец, конторщика.

Влечение к книге и к знаниям у молодого Масанова было огромное. Необходимость самостоятельного заработка и тяжелая физическая работа в юности не только не убили в нем жажды знания, но, наоборот, – как бы укрепили ее. В период службы конторщиком Масанов особенно усиленно занимался самообразованием, знакомился с классической литературой и критикой, не щадя своих скромных заработков на приобретение необходимых книг и журналов. В эти же годы он старательно изучает немецкий язык и эсперанто, на котором впоследствии не только свободно говорил, но и вел переписку с корреспондентами самых дальних уголков земного шара; изучает историю, интересуется театром и шахматами, а также цветоводством.

Когда приходилось посещать его в Черкизове, то чего только не видывал я в его крошечном садике! Помимо овощей, необходимых для жизни, сколько и каких цветов, лишь по два-три экземпляра, не бывало на грядах у Ивана Филипповича! И в этих цветах, в этом уклоне от деловой прозаической работы была простая и скромная поэзия человека, любившего жизнь и ее красоту.

С 90-х годов Масанов начинает помещать мелкие историко-литературные и исторические заметки в небольших московских газетах, затем печатает ряд библиографических работ во „Владимирских губ. ведомостях“, „Трудах Владимирской ученой архивной комиссии“, затем в „Историческом вестнике“ и в „Русском архиве“. Эти выступления обратили на скромного автора должное внимание. Первая работа Масанова посвящена родному Владимирскому краю и вызвала положительную оценку современной критики как „бесспорно драгоценное приобретение и настольная книга для всякого желающего познакомиться с историей губернии“. Вслед за ней выходит „Библиография сочинений А. П. Чехова“. Строгий к себе Чехов большое количество сочинений не включил в прижизненное (марксовское) Собрание сочинений. Огромное наследство „начинающего“ Чехова обнаружилось только после его смерти, и открыл его именно Масанов.

„Спустя два года после смерти Чехова И. Ф. Масанов предпринял нелегкий труд пересмотра всех юмористических журналов и всех московских иллюстраций поры чеховской молодости и подвел итог даже всем мелочам, вышедшим из-под его пера. Это было поистине целое открытие!“ Так писал в своем предисловии А. А. Измайлов.

…Вслед за публикацией библиографического указателя сочинений Чехова началось усиленное переиздание его „забытых и затерянных рассказов“.

Такой строгий и крайне щепетильный к выбору сотрудников своего журнала „Русский архив“, как П. И. Бартенев, счел необходимым опубликовать у себя эту выдающуюся работу библиографа-самородка, а затем поручил ему же составление указателя содержания „Русского архива“.

Масанов не только любил и ценил высоко Чехова, но ему была дорога буквально каждая его строчка, каждая мелочь найденных сочинений. В процессе его библиографических исканий он с радостью заводил знакомство с людьми, близкими писателю, – сестрой Марией Павловной Чеховой, с женой О. Л. Книппер-Чеховой, с В. А. Гиляровским, Белоусовым, Лазаревым-Грузинским…

…В начале девятисотых годов Масанов приступает к составлению многотрудной своей работы „Словарь псевдонимов русских писателей и ученых“ и с 1904 года начинает частично опубликовывать собранные материалы, памятуя, что многие крупнейшие русские писатели, как Гоголь, Лев Толстой, Салтыков, Короленко и другие, начинали свою литературную деятельность под псевдонимом. Он рассылает работавшим в те годы писателям, независимо от их литературных взглядов, просьбы сообщить свои псевдонимы, и все отвечают ему, охотно раскрывая свои вымышленные имена. Один только Амфитеатров вознегодовал на Масанова и даже выступил со статьей в газете „Русь“ с протестом против опубликования псевдонимов, усматривая в этом покушение на „литературную собственность“ и даже „одно из самых тяжелых литературных преступлений“. Это так повлияло на Масанова, что он остановил свою работу, но по просьбе друзей и большинства писателей, заинтересовавшихся такой работой, считавших выступление Амфитеатрова нелепостью, стал продолжать свои изыскания, поддержанные рядом историков и литературоведов, как дело нужное и дорогое при изучении истории нашей художественной литературы и публицистики.

В результате многолетнего неутомимого труда Масановым составлен словарь, охватывающий свыше 60 тысяч псевдонимов» (Н. Телешов. Записки писателя).

МАСЛОВ Георгий Владимирович

22.5(3.6).1895 – 15.3.1920

Поэт и литературовед. Публикации в журналах «Рудин», «Богема», «Огни», в сборниках «Восемьдесят восемь современных стихотворений, избранных З. Н. Гиппиус» (Пг., 1917), «Арион» (Пг., 1918). Поэма «Аврора» (Пг., 1922). Муж Е. Тагер.

«Кружок, в который меня ввел мой сосед по „пушкинскому семинару“ [С. А. Венгерова в Санкт-Петербургском университете. – Сост.] поэт Георгий Маслов, пламенный поклонник не только стихов Языкова, но и его житейского студенческого обихода, был, пожалуй, самым малым по количеству участников и самым серьезным по поставленным задачам. Мы дерзостно мечтали о сокрушении еще недавно столь пленявшего нас символизма, тщательно изучали все его творческие приемы, чтобы „бить врага его собственным оружием“, и намеревались явить миру новые образцы свободного в интонациях и выразительного поэтического языка.

…Мы слушаем Георгия Маслова, автора поэмы „Аврора“. Он стоит у стены, высокий, несколько сутулый, с насмешливым заостренным лицом, еще не успевшим потерять летний симбирский загар. Прямые, закинутые назад волосы придают ему подлинно поэтический вид. Под распахнутой тужуркой – синяя, расстегнутая на две пуговицы косоворотка. Вытянув руку, слегка покачиваясь и глядя куда-то в закат над Невою, он мерным, несколько монотонным голосом, то ускоряя, то замедляя темп, читает стихи, в которых много молодой страстности, мифологических образов, обращений к поэтам классической поры.

 
О мой ямб, звонконогий мой конь,
Непокорный рабам буцефал,
Я хочу укротить твой огонь,
Я свободным и дерзостным стал…
 

Г. Маслов в пушкинской эпохе чувствовал себя как дома и весь загорался, как только заходила речь о декабристах, о „классиках“ и „романтиках“, о людях 30–40-х годов XIX века. Он являлся сдерживающим началом во всех наших увлечениях поэзией современности. Но ему нравилось модернизировать свои архаические пристрастия, хотя он и не шел дальше пределов, указанных Валерием Брюсовым» (Вс. Рождественский. Страницы жизни).

«Я помню Маслова по Пушкинскому семинарию Петербургского университета. Здесь он сразу и безмерно полюбил Пушкина, и хотя занимался по преимуществу изучением пушкинского стиха, но, казалось, и жил только Пушкиным, и недалек был от чувственного обмана: увидеть на площади или у набережной его самого. Дельвиг и Баратынский тоже стали для него ощутимы до физического чувства их стихов. Маслов жил почти реально в Петербурге [18]20-х годов. Он был провинциалом, но вне Петербурга он немыслим, он настоящий петербургский поэт» (Ю. Тынянов. Георгий Маслов).

«Георгий Маслов уже выработал себе стих твердый и в то же время подвижный; подход к темам определенный и достаточно их исчерпывающий. Только какая-то неинтенсивность чувства, печальный дар оставаться в стороне от того, о чем говорится, заставляет несколько опасаться за будущее поэта. Выше я говорил о его темах, хотелось бы видеть у него тему в единственном числе. Но уже и теперь его стихи определенно радуют читателя» (Н. Гумилев. Письма о русской поэзии).